Часть 3

Холодная капля дождя скатилась за воротник, и Кагыр, вздрогнув, очнулся от своих воспоминаний. Серое небо низко нависало над столицей, и яблони склонили голые ветви над его скамейкой. Сад был пуст, лишь ветер гнал мокрые листья по земле. Вдоль по улице гремели копыта тяжело бронированных лошадей и звенели оружием солдаты кавалерийской дивизии «Ард Феаинн». Кагыр вспомнил войска на пути до Цинтры полгода назад и поежился. Как давно это было и каким глупым юнцом он тогда был. Впрочем, ранней осенью он был немногим умнее. Кто мог тогда предвидеть, как все обернется? *** Косые солнечные лучи пробивались сквозь кроны, падая на землю, усыпанную хрустящей листвой. Кагыр стоял в центре сада, скрестив руки, и смотрел, как Картия, переодетая в его черные штаны и рубашку, вертит в руках короткий стальной меч, также известный как ковирский кортик. Рубашка была ей велика и рукава чуть свисали, но она, упрямо сжав губы, пыталась повторить стойку, которую он ей показал. – Картия, локти ниже, – подсказал он ей. – Ты держишь не копье, а меч. Легче, не напрягай плечи. Она фыркнула, но послушалась и опустила локти. Ее золотистые локоны, небрежно собранные на затылке, выбивались на висках, блестя на солнце. – Тебе хорошо говорить, – буркнула она, перехватывая рукоять. – Для меня этот меч не такой уж и легкий. – Будет проще, если ты не будешь его так зажимать, – заметил Кагыр, мягко поправляя ее руку с клинком. – Вот так, чувствуешь баланс? Меч должен быть продолжением твоей руки, а не бесполезным грузом. – Ты всегда такой серьезный, когда кого-то учишь? – она взглянула на него, прищурившись, и осторожно попробовала сделать выпад, рассекая воздух. – Нет, я просто не хочу в первой же схватке потерять несколько пальцев, – Кагыр легко парировал ее движение. – Это, кстати, и в твоих интересах. Она рассмеялась, и он против воли тоже улыбнулся. Картия была похожа на осенний ветер – стремительная и резкая. – Давай еще раз, – она вернулась в исходную стойку. – И не вздумай поддаваться, Кагыр аэп Кеаллах! – Ты меня плохо знаешь, – усмехнулся он, поднимая меч. – Никогда в жизни не поддавался. Они кружили по саду, и листья хрустели у них под ногами. Кагыр нападал, а Картия защищалась – иногда неловко, но с таким азартом, что он невольно восхищался ей. Ее движения с каждым разом становились все четче и увереннее. – Ничего себе! – воскликнул он, когда она неожиданно удачно отбила его удар. – Вот теперь ты наконец-то похожа на бойца, а не на мельницу. – Ты с ума сошел? – громко возмутилась она. – Я тебе покажу мельницу! Кагыр рассмеялся, уходя от ее удара. В ту минуту он впервые за долгое время забыл о войне и о приговоре. Он не видел ничего кроме Картии и ее теплых карих глаз, не слышал ничего, кроме ее звонкого смеха. *** Он завернулся в плащ поплотнее и подумал, что было бы не так плохо навсегда остаться в том моменте, в ранних днях их робкой, только зарождающейся привязанности. Но память уже перебросила его дальше. *** Солнце светило все так же ласково, но ночи стали заметно холоднее. Армия Нильфгаарда впервые в истории готовилась форсировать Ярру. Император выступил с воззванием на площади Тысячелетия. В день его выступления площадь и прилегающие улицы были черным-черны от людей. Улицы и дома рябили черно-золотыми флагами. В прошлой жизни Кагыр стоял бы вместе с другими офицерами в первых рядах; в этот раз он остался сидеть в своем саду, откуда отлично был слышен голос императора, усиленный магически. – Aen ghenne Nillfgaard! Vae’rne ard, glenn aeterna! Император говорил о воле народа, о спасении Континента от тьмы и о том, как на Север несут просвещение бригады из Назаира, Метинны, Виковаро и Этолии. Кагыр слушал неохотно. Вера в императора у него немного покачнулась после задания с Цириллой. Кому, в самом деле, может быть так нужна десятилетняя девчонка, чтобы для ее поимки сжечь крупный город? При чем здесь Континент и тьма, если всем известно, ради чего Нильфгаард ведет свои непрекращающиеся войны? Зачем шлют на пушечное мясо юношей из Виковаро? Жив ли Мортейсен, по его вине брошенный на передовую? Он покачал головой и направился внутрь библиотеки под восторженные крики зрителей с площади, восхваляющие императора и Великое солнце. Картия теперь приходила реже – свободное от учебы время она проводила в госпитале. Северная война, о которой рапортовали только череду побед, приносила в Нильфгаард также и вереницы телег с ранеными. Картия работала санитаркой, помогала стирать бинты и обмывать раны. Она выглядела осунувшейся от работы и недосыпа, однако ее глаза блестели неизменным оптимизмом и огнем. Кагыр мучился от бессилия ей помочь, но в госпиталь как военное учреждение его не допускали. Оставалось лишь утешать ее в минуты теперь редких встреч. – Как мне вам помочь? – все равно спрашивал он ее каждый раз. – Я могу разгружать повозки, умею делать перевязку и останавливать кровь. – Перестань, – засмеялась Картия. – Никогда бы не подумала, что после произошедшего с тобой ты будешь так рваться служить на благо империи. – Империя здесь ни при чем, я делал бы это для тебя и для раненых. Но я вижу, к чему ты клонишь. – Да, – подтвердила Картия тихо, – извини, но боюсь, меня и вправду могут больше не пустить в госпиталь, если я попробую тебя туда провести. – Ничего, я понимаю. – Кагыр придвинулся ближе, положил руку на спинку скамейки за спиной Картии. – Надеюсь, война скоро закончится и тебе больше не придется так надрываться. – Закончится? – резко повернулась к нему Картия. – Рано или поздно она закончится, – ответил Кагыр, удивленный ее реакцией. – Да, наверное… – уже спокойнее протянула она. – Знаешь, я на секунду подумала, что не хочу, чтобы война заканчивалась. Ведь тогда тебе вынесут приговор, и кто знает, когда мы снова с тобой увидимся. С моей стороны это ужасно да? Я, конечно, хочу, чтобы закончилось кровопролитие, но вместе с тем… не хочу. Кагыр посмотрел на девушку, как будто увидел ее заново. Коричневую форму студентки она сменила на синее льняное платье с белым фартуком и платком, какие носили медсестры и санитарки. Оно было простое, наглухо закрытое, местами вылинявшее от постоянной стирки – видимо, пятен крови оставалось много. На лице Картии были следы усталости, а глаза затуманены тем, что ей пришлось увидеть в госпитале, но вместе с тем в них горел новый свет, глубокий и непостижимый, какой бывает у молодых матерей. Её движения потеряли детскую непосредственность, стали четкими, решительными, а осанке и повороту головы позавидовала бы сама покойная императрица. Она повзрослела, похорошела, и Кагыр был не в силах отвести от нее взгляд. Он почти безотчетно потянулся взять ее за руку, и тут заметил, что она держит кисти под фартуком и комкает его в пальцах. – Картия, – мягко потянул он ее за запястье. – Что? – вскинулась она, выдергивая рукав из его пальцев. – Отпусти. – Картия, что с твоими руками, почему ты их прячешь? – Кагыр еще настойчивее потянул ее к себе. – Ты поранилась? Тебе нужна помощь? Картия спрятала руки еще глубже под фартук и отодвинулась на край скамейки. – Нет, я не поранилась, просто… Незачем тебе их видеть. – Что с ними не так? – откровенно не понял Кагыр. – Ничего, – буркнула она. – Просто не хочу показывать. – Картия, – еще мягче проговорил Кагыр. – не заставляй применять к тебе методы допроса нильфгаардской разведки. – Это какие? – Ох, лучше тебе не знать. Кагыр был наслышан о том, что некоторые агенты, желая вытащить особо важные сведения из своих объектов, иногда вступали с ними в близкие отношения или даже соблазняли. Он даже лично видел, как Мортейсен на одном из приемов в императорском дворце целовался с женой темерского посла в гуще садового лабиринта, но сам надеялся как-то прожить без таких приемов. – Я же все равно узнаю, поэтому давай опустим процедуру дознания, и ты просто примешь, что мне можно доверять. Картия молчала, кусая губы. Наконец вынула руку из-под фартука и протянула Кагыру, не глядя на него. – Это все наш новый антисептик. Нам надо мыть полы в операционной после каждого пациента, а на прошлой неделе их было больше обычного, а санитарок теперь меньше обычного, и вот. Раньше тоже было несладко, из-за мыла и постоянного мытья, но до такого не доходило. Рука Картии, маленькая, с изящными пальцами, была вся покрыта красными шершавыми пятнами, кое-где переходившими в кровавые трещины, а вокруг ногтей были глубокие саднящие заусенцы. – Мне не жалко, что я не ношу шелковые платья, или украшения, или что не делаю прически и не хожу на балы. В конце концов, идет война… Но мама мне всегда говорила, что ухоженные руки – признак истинной леди, и вот посмотри, что с ними стало. Что со мной стало. Я просто ужасна, – Картия еле сдерживала эмоции, закусив губу. У Кагыра внутри все перевернулось при этих словах. Осторожно, чтобы не расстроить ее еще больше, он высвободил ее вторую руку из-под фартука и взял обе ладони в свои, поднеся к губам. – Картия, – он мягко поцеловал ее пальцы. – Моя дорогая. – Еще поцелуй. – Ты поверишь, если я скажу, что ты в твоей одежде медсестры прекраснее любой придворной дамы в шелковом платье? И что твои руки гораздо лучше рук богатых бездельниц, которые не поднимали ничего тяжелее сумочки. – Нет, – все-таки всхлипнула Картия, не вырываясь, однако, на этот раз. – Не поверю. Скажи еще раз. – Даю слово офицера, ты самая прекрасная девушка в мире, а твоя работа и самоотдача делают тебя еще прекраснее. – Ты все еще можешь давать слово офицера? – улыбнулась она дрожащими губами. – Пока могу, – серьезно ответил Кагыр. – Решение о лишении званий вступит в силу только вместе с приговором, а до этого времени даю тебе все слова офицера, какие у меня есть, что ты беспокоишься из-за ерунды. – Он снова поцеловал ее руки, одну и вторую, и отпустил. – Спасибо, Кагыр, – тихо проговорила девушка, откидываясь на его плечо. – Ты так уверенно говоришь, что тебе хочется верить. – Конечно. У нас был целый курс по ораторскому искусству – незаменимая вещь, – ответил Кагыр, обнимая ее одной рукой и придвигая ближе. – Как раз учили, как говорить, чтобы другим хотелось верить. – И что, у тебя были хорошие оценки? – Средние. Но с тех пор я много тренировался. – Серьезно? Зачем? – Для этого момента, разумеется, – и Кагыр украдкой поцеловал ее в лоб, отведя с него золотистые завитки волос. *** С площади Тысячелетия послышались визги, за которыми последовал усиленный магически голос государственного обвинителя. «Именем народа Нильфгаарда, императора и Великого солнца…» Кагыр в очередной раз передернулся при этих звуках, и в этот раз уже не от холода или сырости. Пора было, конечно, уже привыкнуть, но он все равно никак не мог. Все безвозвратно изменилось неделю назад, после битвы на Содденском холме. *** Город застыл в молчаливом, до предела натянутом напряжении. Все знали, что войска Нильфгаарда перешли реку, а им навстречу выступили соединенные силы Редании, Темерии, Аэдирна и Каэдвена. Все знали, что было стянуто больше ста тысяч человек. Все знали, что перевеса нет ни у одной из сторон. После первого же дня битвы в столицу сплошным потоком стали прибывать раненые. К ночи их стало столько, что госпитали переполнились, и было принято решение срочно развернуть койки в главном зале государственной библиотеки. Кагыра разбудил знакомый ему сторож – они давно уже были в хороших отношениях, поскольку Кагыр не забывал его угощать своим пайком из министерской столовой, прямо как раньше прикармливал черного кота Ассирэ вар Анагыд. – Просыпайтесь, сударь, – зашептал сторож, тряся Кагыра за плечо на его тонком матрасе. – Что-то у нас там началось. Начальство приехало, все в генеральском, со звездами, с солнцами. Кагыр по-военному проснулся сразу, как услышал его голос, и по-военному же быстро одевшись, направился вслед за сторожем. В главном зале, огромном помещении, где стены, уставленные книгами, уходили так высоко, что потолка не было видно, было светло как днем. Возле входа клубились облаком два портала, через которые было видно ночное небо и огни нильфгаардского лагеря в Соддене. Десять или больше магов и студентов магической академии держали их открытыми, пока оттуда без перерыва выносили раненых: сначала на носилках, а потом тех, кто мог хоть как-то двигаться, стали отправлять самих. Санитары их подхватывали на руки и отводили к чистым полотняным койкам, которых было столько, что Кагыр даже не смог их все окинуть взглядом. Да, скорость военных медиков и готовность империи бороться за жизнь каждого своего солдата впечатляла. Он быстро прошел вперед и влился в толпу рядом с порталом. Сразу подхватил раненого, у которого лилась кровь из бедра, но вроде бы все части тела были на месте, осторожно поддержал его за спину, потащил к койке, на которую ему тут же указал врач – высокий эльф с худым, узким лицом. – Где жгут? Почему нет жгута? Кагыр ощупал бедро солдата – жгута действительно не было. – Видимо, упал в портале. Врач его уже не слушал. – Наложить жгут, остановить кровь, перевязать рану! И с дороги! Кагыр огляделся вокруг, метнулся к столику с перевязочными материалами, выцепил полоску кожи с палочкой на конце, как мог быстро наложил жгут и с удовлетворением увидел, как остановилась кровь. Лицо солдата было заметно бледным, но он держался молодцом. – Держись, – пожал ему руку Кагыр, – тобой займутся, тебя здесь не оставят. Солдат еле заметно кивнул, и Кагыр побежал обратно к порталам. Работа не останавливалась ни на секунду, раненых все отправляли и отправляли. Кагыра в училище научили оказывать первую помощь, но таких ранений и в таком количестве он никогда в жизни не видел. Ожоги, располосованные животы, разбитые головы и колотые раны невероятных вариаций. Стоны, грязь, душный запах антисептика и электрическое напряжение от порталов. И кровь, столько крови, как Кагыр не мог себе и представить. Его черная рубашка пропиталась кровью насквозь, и Кагыр, кажется, стал понимать, почему именно этот цвет выбран на имперское знамя. Голова болела и шла кругом от напряжения, но Кагыр продолжал таскать раненых по одному и на носилках, перевязывать ужасные зияющие раны, подносить ведра с водой и мыть пол в операционной – отгороженной зоне рядом с секцией художественной литературы западных земель Нильфгаарда. Портреты выдающихся писателей на стенах безучастно взирали на творившийся внизу ад. Через несколько часов были заполнены все койки, которых, казалось, было развернуто безграничное число, но оказалось всего около тысячи. Последние люди проскочили сквозь порталы, в одну сторону, в другую, и порталы свернулись, как будто их и не было. Маги и студенты-маги упали где стояли. Кагыр удивился, как еще они так долго продержались, хоть и со сменой. Между рядами сновали медсестры в голубых платьях, ровно как у Картии. Было и несколько парней-медбратьев в таких же голубых туниках, порядком залитых кровью. На Кагыра никто не обращал внимания. Он подошел к бочке с водой, которую предусмотрительно оставили у входа, и зачерпнул себе ведром воды умыться. Пробегавшая мимо медсестра подхватила ведро, полила ему на руки и на голову. Он поблагодарил ее кивком – разговаривать не было сил. Все немного утихло, хотя тихо совсем не было – стонали сотни раненых солдат, хирурги в операционной гаркали команды, требовали стерильные инструменты или очистить стол и помещение. Росла груда тел в подземелье библиотеки, где хранились свитки еще эльфийского периода. Завтра тела предстояло обмыть, переодеть и постараться опознать. Росла гора окровавленных бинтов – во дворе уже разводили костры под чанами с горячей водой, вокруг костров толпились заспанные прачки, которых, видимо, так же выдернули из постелей. Вокруг бочки с водой прибавилось людей. При ближайшем рассмотрении, здесь были не только одетые по форме медсестры и медбратья, но и такие же добровольцы, как Кагыр, совсем молодые девушки и юноши и совсем пожилые люди. Кто-то дрожал, кого-то тошнило во дворе, но Кагыр внезапно почувствовал душевный подъем, как после победы в схватке. Он огляделся вокруг: они не знали его, а он их – просто чужаки, сведённые войной в этом импровизированном лазарете. Поискал глазами и наконец нашел – знакомый сторож. – Отец, есть дело, – потянул Кагыр его в сторонку. – Идем-ка к тебе на минутку. В каморке сторожа нашелся порядочного размера котелок, а среди вещей Кагыра – толстый сверток с травяным сбором: мята и ромашка, еще с лета. Кагыр любил травяной чай, но без Мортейсена пил его мало. Вернувшись к бочке, он засыпал травы в закопчённый котелок, долил воды и поставил его на огонь печки, на которой стерилизовали инструменты. Пламя пылало жарко, и скоро слабый, но отчетливый аромат наполнил тяжёлый воздух библиотеки. На запах подтянулись и маги со своими студентами. Кружек у них нашлось всего три, но Кагыру не в первый раз было делить припасы на поле боя. – Пейте, – тихо сказал он, протягивая первую кружку молодой медсестре с дрожащими руками. – И передавайте. Глотнув, девушка прикрыла глаза от удовольствия. Медбрат, полуэльф со свалявшимися от крови волосами, принял кружку, сделал глоток, и его плечи чуть распрямились. Пожилая женщина с красными от усталости глазами обхватила кружку обеими руками, грея ладони. Она пила медленно, смакуя. Кружка пошла по кругу, от одного к другому. Кагыр наблюдал, как люди пьют, наслаждаясь теплом и ароматом. Чай закончился быстрее, чем они успели восстановить силы, истраченные за ночь тяжелой работы без сна. Все знали, что на рассвете битва возобновится, вновь откроются порталы, и снова повалят волной раненые, покалеченные, обожженные войной солдаты всех родов и дивизий. Будет ли там Мортейсен или кто-то еще? Может быть, друг детства из Виковаро? Однокурсник по училищу? Кагыр одновременно боялся увидеть и не увидеть знакомые лица: погибших в битве не переправляли домой, а хоронили прямо там, на Севере. *** Чего только не пришлось ему делать за следующие дни. Он носил людей, живых и мертвых, собирал и разбирал столы и кровати, промывал раны и делал перевязки, обмывал мертвые тела и собирал с них знаки различия, готовил на всех чай и массировал чародеям руки и пальцы, которые не могли согнуться после часов колдовства над порталами. И несмотря на то, как было трудно, эмоционально тяжело, и порой просто невыносимо – сквозь усталость он чувствовал все тот же душевный подъем, как на поле боя, когда вел своих солдат в атаку. Он снова был не один, он был частью чего-то большего, он был полезен и служил другим. Он чувствовал за собой свое государство, великую империю, которая не забывает ни одного солдата на поле боя. Всех раненых в битвах подбирали – это Кагыр знал еще с училища, но своими глазами увидел только сейчас. Отлаженная, строгая государственная машина работала без перебоев даже в трудные дни: лазарет был развернут за несколько часов, врачи, медсестры, снабжение, питание – ни о чем не забыли, при том, что их лазарет был одним из сотен. Это вызывало уважение, даже восхищение. Битва на Содденском холме длилась пять дней и вошла в учебники как самая кровопролитная битва в истории, закончившаяся поражением непобедимой нильфгаардской армии. *** В дни битвы Кагыр не выходил на улицы, благо потребности в этом не было, а когда все-таки вышел поесть, поскольку лазарет вместе с питанием свернули, то потерял дар речи от изумления. Площадь Тысячелетия, обычно свободная для движения пешеходов и повозок, была густо заставлена. Сначала Кагыру показалось, что это рыночные или ярмарочные ряды, но в следующую секунду невинная иллюзия рассеялась. На площади стояли не ларьки, балаганы и сцены, а виселицы, эшафоты и плахи. Свежеоструганное дерево было гладким, белым, и было бы приятно глазу, если бы не густо покрывавшие его брызги крови. Таких конструкций были тысячи, гораздо больше, чем коек в их лазарете. Очевидно, империя подходила к вопросам наказаний так же деловито и тщательно, как и к спасению жизней. Кагыр замер, не в силах поверить своим глазам, привыкшим к виду ран и смерти. Он видел войну, видел казни до и после переворота, но никогда не видел такой резни государством собственных граждан. Черная липкая кровь растекалась по брусчатке, пропитывая воздух металлическим смрадом. Тела, оставленные в назидание, свисали с перекладин; лица казненных застыли в страшных гримасах. Длинная очередь приговорённых, закованных в цепи, тянулась к эшафотам. Хлысты рассекали воздух, люди у столбов визжали и кричали. Толпа молчала, подавленная ужасом, лишь изредка слышались всхлипы и шепот. – Бунтовщики… – Какие бунтовщики, это почти дети… – Белое пламя, Император… – За что? За то, что отказались отправляться на Север? На верную смерть? – За то, что отказались, за то, что говорили, за то, что с кем-то были знакомы… – И это после того, сколько потеряли в Соддене… Кагыра повело – видимо, сказалось изнеможение и недосып последних дней. После того, как он выложился без остатка, спасая раненых, увиденное было как удар под дых. Снова ему напомнили то, что он знал, но позабыл в своей эйфории: в Нильфгаарде обычный человек никто, и живет только до тех пор, пока полезен для империи. Или не начинает представлять опасность, даже вымышленную. Он прислонился к стене, чувствуя горький вкус желчи во рту. Сплюнул и направился обратно к себе в библиотеку: есть расхотелось. – Отец, доставай свою заначку, – попросил он, прислонившись к двери у входа в маленькую каморку сторожа. – Очень надо. Вкус лимонной водки потом несколько дней преследовал Кагыра даже во сне, но по крайней мере стало чуть полегче на душе. Как можно было любить это преступное, бесчеловечное государство? Как можно было восхищаться его зловещим, жестоким правителем? Видимо, решил Кагыр, нужно было в последний раз очароваться, чтобы разочароваться окончательно. *** С площади вновь донеслись крики, и, как Кагыру ни претило туда идти, времени ждать больше не было. Видимо, бунты пошли на спад, поскольку площадь наполовину освободили от зловещих конструкций, и по ней стало можно пройти. Брусчатку немного вымыли, и если не поднимать голову, можно даже было не замечать творящегося вокруг ужаса. Знакомое Кагыру здание министерства юстиции стояло практически пустым, если не считать охранников на входе. Пообедав в настолько же пустынной столовой, он отправился в архив собирать документы. Сегодня его взгляд зацепился за странную секцию. В ней были ряды одинаковых серых папок, а на каждой из них – только номер дела, выведенный синими чернилами. Ни имен, ни фамилий. Кагыр открыл одну из них: внутри было всего три листа – протокол судебного заседания, сжатый до одной страницы, решение о казни и отчёт о приведении приговора в исполнение. Он открыл другую папку – то же самое. Ни деталей дела, ни одного имени, как будто кто-то старательно пытался их как можно больше обезличить. Все документы относились к одним и тем же месяцам сразу после переворота, когда Нильфгаард бурно возрождался в огне и крови. – Кагыр? – раздался позади него резкий, удивленный голос. Кагыр вздрогнул и обернулся: в проходе стоял Ваттье де Ридо, его бывший шеф. На его висках была видна седина, но несмотря на годы его выправка была идеальной, а взгляд такой же цепкий, как и в молодости. Ваттье наклонил голову, словно пытаясь разглядеть Кагыра получше и убедиться, что это действительно он. – Что ты здесь делаешь? Где все? – спросил он, оглядывая пустое хранилище. – Все на фронте. А я здесь архивирую, – Кагыр отложил папку и кивнул на стеллажи. – Сортирую документы для библиотеки. – Забавно, что именно тебя я здесь встретил, – прищурился Ваттье, шагнув ближе. – И что же сейчас архивируется? – Всё, что до переворота, – Кагыр указал на стопку папок. – Как видите, осталось еще немало. Ваттье подошел к столу и нахмурился, скользнув взглядом по открытой папке. Он взял ее в руки и пролистал привычным движением, а потом нахмурился еще больше. – В таком случае, вот эти тоже надо архивировать, – он бросил папку обратно на стол. – Решения выносились после переворота, но… преступления, – он немного выделил голосом это слово, – были совершены до или во время него. – Неужели вы помните все эти дела? - не удержался Кагыр. Губы Ваттье тронула грустная, ироничная улыбка. – Это были мои первые дела после назначения на должность шефа секретной службы, – ответил он после недолгой паузы. – Я их никогда не забуду. Кстати, чем-то на них будет похоже и твоё дело. Кагыр вскинул бровь, но вслух ничего не произнес. Шеф разведки любил говорить загадками и останавливаться посередине предложения – видимо, перенял эту черту у императора. Поэтому если хотелось от него что-то услышать, ни в коем случае нельзя было подавать вид, что тебе это интересно. И действительно, помолчав минуту или две, Ваттье продолжил сам. – Да, определенно, будет похоже. Честно говоря, в обоих случаях я бы ходатайствовал о смягчении наказания. Но и тогда, и сейчас, имеет место давление на суд. – Разве Нильфгаард – не правовое государство? – Кагыр усмехнулся, не скрывая сарказма. – С верховенством закона? Ваттье бросил на него взгляд, полный все той же грустной иронии. – В Нильфгаарде главное – интересы империи. Им подчиняется даже император. – Да, интересы империи, – кивнул Кагыр. – Иногда они требуют самых неожиданных вещей. Даже тех, что, казалось бы, от тебя не зависят. Как в моем случае. – Когда от тебя что-то зависит, становится ещё неудобнее, – сказал Ваттье, глядя куда-то в сторону. – Поэтому, прежде всего, нужно оставаться порядочным человеком. Верным долгу. Он отвернулся и направился к двери. – Я тогда считал, и сейчас считаю, что прошлые заслуги не должны перечёркиваться одними лишь интересами государства, – сказал он, остановившись в проеме. – Я всегда уважал твоего отца, Кагыр. И всегда защищаю своих людей. Особенно в такие времена, – он взглянул на окно, выходящее на площадь, откуда даже при закрытых ставнях пробивались крики. – Так что не думай, что у меня слова расходятся с делом. В твоей дальнейшей судьбе я постараюсь сделать все, что в моих силах. Кагыр молча кивнул. С одной стороны, Ваттье действительно, как мать-наседка, опекал своих сотрудников и агентурную сеть. С другой стороны, он, как никто другой, знал, как резко интересы империи могут повернуться в другую сторону, и тот, кто выносил приговор, завтра легко мог оказаться на скамье подсудимых. Все это Кагыр слышал и не один раз на совещаниях у того же Ваттье. Но вслух сказал только: – Спасибо вам. Ваттье коротко кивнул в ответ и, не попрощавшись, ушёл; его шаги вскоре затихли в коридоре. Кагыр вновь посмотрел на папки – серые, безымянные, как сотни могильных камней. И, вздохнув, продолжил работу. *** Картия появилась неожиданно. Кагыр уже забыл, как она выглядит, хотя с их последней встречи – прямо перед Содденом – прошло всего лишь две недели. Слишком много всего произошло, у всех них. Она выглядела как всегда прекрасно, хотя тени под глазами стали еще глубже, а черты лица еще больше заострились. Золотистые волосы были убраны назад, но локоны растрепались вокруг лица. Конечно, вздохнул Кагыр, если ему во временном лазарете пришлось несладко, можно только представить, каково было ей, в военном госпитале. Зато руки уже зажили, отметил он, поднося ее пальцы к губам. – Как ты, Картия? – спросил он, заранее переживая об ее ответе. Как, в самом деле, она могла себя чувствовать, в эти черные для всех дни? Почему он был столь бессилен, что совсем не мог ее защитить? Кагыр часто терзался этими вопросами по ночам. Картия не ответила, только смотрела куда-то в сторону, в глубь садика, в котором они снова сидели. Было раннее утро, и земля была покрыта инеем, который, однако, бесследно исчезал к полудню. – Жениха Марии убили, – тихо проговорила она наконец, кривя губы при каждом слове, как будто ей было тяжело говорить. Кагыр не знал жениха, но о Марии слышал – это была однокурсница Картии, часто фигурировавшая в ее рассказах. – Он был в армии? – также тихо и сочувственно спросил он. – Да, – губы Картии задрожали. – Он был совсем молодой. Лет семнадцать, как нам. Тирон Лундмаарк. Кажется, драгун. – Похоже, дивизия «Деитвен», – кивнул Кагыр. – Они сильно пострадали на холме, во второй день битвы, при атаке чародеев. В тот день многие полегли и с нашей стороны, и из нордлингов. Но это война, и как бы ни было грустно, тут и правда ничего не… – Нет! – почти закричала Картия, резко развернувшись и схватив Кагыра за плечи. – Нет! Он не был в битве на холме! Они даже не вышли из казарм в Нильфгаарде! У Кагыра засосало под ложечкой от мерзкого предчувствия, во рту снова появилась знакомая горечь. – Его повесили. Просто потому, что кто-то из его взвода что-то не то ляпнул про императора и войну, – уже тише закончила она. – Вчера. Наверное, он до сих пор там, – она качнула головой в сторону площади. – Тело не разрешают забирать. Кагыр был уверен, что его отвращение к государству Нильфгаард за последние дни достигло предела, но оказалось, еще было куда расти. Каким же он был идиотом. Кагыр дал себе мысленное обещание, что больше никогда не позволит называть себя нильфгаардцем. – Мне страшно, Кагыр. Я столько насмотрелась в госпитале, ты никогда такого не видел. Думала, я теперь ничего не боюсь. Но это страшнее. Он был младше тебя на четыре года, и его повесили. Просто по подозрению. Что это за император, который так боится практически детей? Кагыр много чего мог здесь сказать, но именно за это ему и собирались вынести приговор. Возможно, было просто случайностью, что он до сих пор не болтался на той же площади рядом с несчастным драгуном Лундмаарком. – Это действительно ужасно, – проговорил он вместо этого, – но мы все знаем, в каком государстве мы живем, и что здесь делают с преступниками в военное время. – А ты? – повернулась к нему Картия. – Что с тобой сделают? – Не знаю, – неохотно признался он. – Обвинение мне предъявлено в измене, но на самом деле никакого преступления я не совершал. Самое большее, служебный проступок, за который в мирное время меня разве что перевели бы в провинцию. Но сейчас – не знаю. Могут отправить в цитадель. Или что-то еще. – Цитадель – это нестрашно. Из цитадели я тебя дождусь. Но если тебя отправят в штрафные роты или на виселицу? Я не могу потерять тебя, Кагыр, просто не могу, – она все-таки разрыдалась. – Не могу снова потерять родного человека. Я уже потеряла сестру. Кагыр обнял девушку и прижал ее к своей груди, где рубашка немедленно промокла от ее слез. За десять лет со смерти брата он так и не привык к женским слезам, но ещё непривычнее и невыносимее было видеть такой Картию, всегда жизнерадостную, ироничную, острую на язык. Он стал гладить ее волосы и плечи, шепча что-то успокаивающее. – Моя милая, моя дорогая, – шептал он сквозь ее всхлипы, обнимая ее и целуя в макушку. – Не плачь, я здесь, я никуда не ухожу. Я буду с тобой столько, сколько захочешь. – Что если я захочу навсегда? – она подняла голову и уперла в него свой пронзительный, глубокий взгляд. – Ты сможешь быть со мной всегда? – Всегда – сильное слово, особенно для человека, над головой которого висит приговор. – При чем тут слова, – раздраженно ответила она (по крайней мере перестала плакать, с облегчением вздохнул Кагыр). – Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. – Она коснулась рукой его щеки, глаза ее все еще были красные и припухшие. – Ты будешь со мной всегда, Кагыр? Кагыр очень хотел бы перевести разговор в шутку, сделать вид, что не понимает, о чем речь, но, к сожалению, он все понял. Потому что и сам об этом думал. – Нет, – как мог мягко ответил он. – Я не могу. – Не можешь или не хочешь? – Картия явно не привыкла отступать при первом отказе. – Я изменник родины, Картия. – Ты сам сказал, что это не измена, а служебный проступок. – У меня отберут все чины, награды и владения. У меня не будет буквально ничего. – Мне ничего и не нужно, кроме тебя. – Ты же вообще не хотела замуж. – Да, до того, как тебя узнала. – Картия, – предпринял последнюю попытку Кагыр, – ты очень молода. Ты ещё найдешь себе жениха. Ты заслуживаешь гораздо лучшей партии. – А ты, Кагыр, вообще меня не заслуживаешь, – глубокие карие глаза Картии снова наполнились слезами, грозившими вылиться в любую секунду. – И за что я вообще тебя люблю. На это Кагыру уже совсем нечего было ответить. Одним словом она выбила и все карты из рук, и почву из-под ног, и дыхание из груди. Сердце защемило, больно, тягуче, как будто в грудную клетку всадили топор. Не в силах это выносить, он низко склонил голову и опустился на покрытую инеем землю. Сколько раз он видел у своих ног побежденных, обезоруженных противников, и вот сейчас сам был на их месте. – Неужели ты дождешься меня, моя милая? – прошептал он, обнимая ее колени и утыкаясь в подол ее платья. – Неужели ты готова быть моей? Я ведь и вправду тебя не достоин. – Кагыр аэп Кеаллах, – Картия тоже опустилась к нему и обхватила лицо обеими руками. – Прекрати. Если ты ещё хоть раз скажешь, что что-то с тобой не так, то клянусь Великим солнцем, я позову госпожу Ассирэ и она наложит на тебя заклятие немоты. – И как ты будешь жить с немым женихом? – против воли рассмеялся Кагыр. – Выучусь в академии магии и буду читать твои мысли. Или будешь писать мне, как раньше. Я очень изобретательна, когда дело касается тебя. – С нетерпением буду ждать свадьбы, чтобы в этом убедиться, – Кагыр снова притянул ее к себе и поцеловал ее лоб, щеки и наконец губы. Губы у Картии были бархатно мягкие, дыхание теплое, а руки удивительно нежные. Она придвинулась ближе, углубляя поцелуй, а его ладонь, дрогнув, легла на её талию, чувствуя тепло её кожи сквозь жесткую льняную ткань. Её пальцы скользнули по его шее, потянули темные локоны на затылке, и Кагыр забыл обо всем: и о казнях, и о войне, и о нечеловеческом, давящем страхе, в котором жил последние полгода. Осталась только уверенность, что если они захотят, так действительно может быть всегда. Яркое ноябрьское солнце сияло на голубом небе, подтверждая его правоту.