Часть 4

К приговору – пожизненному заключению в цитадели – Кагыр вообще не готов. Он так молод! Он ещё может послужить империи! Все говорили, что он прирожденный разведчик! Император должен дать ему ещё один шанс! Он найдет эту чёртову принцессу, где бы она ни пряталась! Кагыр, разумеется, ничего из этого не говорит, когда стража берет его за плечи и выводит из зала суда. На судах военного трибунала последнее слово не предоставляется. Посторонние в зал суда также не допускаются. Кагыр в последний раз бросает взгляд в окно на столь хорошо знакомую ему площадь Тысячелетия, пустынную в этот час. Мелкий зимний дождь покрывает ее пеленой, барабанит по карнизам, нагоняя невыносимую тоску. Единственное, что он хотел бы сделать перед вечностью в заточении – в последний раз прижать Картию к себе, вдохнуть ее теплый аромат, вплести пальцы в золотой водопад локонов, поцеловать ее губы, сладкие и пьянящие, как лучшее виковарское вино. Единственное, что он хотел бы сделать – освободить свою невесту от ее обещания. *** Его камера выглядит почти прилично, в ней полупрозрачное окно, наполовину забранное решеткой, полужесткий матрас и терпимое количество грызунов. Кагыр, естественно, налаживает с ними отношения, как и подобает новому жильцу на жилплощади с долгосрочным пребыванием. Единственное, что его гнетет – из книг есть только уголовный кодекс, такой же томик, как был у них с Мортейсеном в кабинете: видимо, чтобы заключённые могли сравнить, какой более суровой кары они могли избежать благодаря имперскому правосудию. Пожизненное заключение не самая лёгкая участь, но явно лучше, чем повешение, потрошение и четвертование. Картинки в уголовном кодексе не приводятся, однако Кагыр неоднократно имел честь наблюдать подобное мероприятие, и немного вздрагивает при воспоминании. Как и обещал Ваттье, к нему не применяют пытки и не бьют. Собственно, он и не уверен, чего еще от него можно добиться. Убивает его только неизбывная, постоянная скука в одиночном заключении. Кагыр занимается физическими упражнениями, читает грызунам вслух кодекс, пересказывает им на память законы и анекдоты Ваттье. Других книг ему не дают, на работу не выводят. Может быть, надеется он, сменится император – и сменятся его условия содержания. Пожизненное заключение – это долго, а он лет на двадцать младше императора. Он много спит и дремлет наяву, и дело либо в его собственном напряжении, либо в эльфийской магии в тысячелетних камнях цитадели над его головой, но его сны становятся полны волнующих, странных деталей из прошлого, настоящего и будущего, его и чужого. Ему снится собрание чародеек с их искусственной, мертвой красотой, сияющих в блеске драгоценных камней. Цирилла, причина всех его несчастий, тоже оказывается чародейкой, кто бы сомневался. Вампир, черноглазый, худой мужчина, оскаливает клыки в подобии улыбки. Он вытаскивает из реки и держит в руках огромную щуку. Цирилла бредёт по песку и падает без сил. На него смотрит эльф с суровым лицом, расчерченным шрамами, и захлопывает над ним крышку гроба. Цирилла кружится с мечом на снегу. Он сам кружится на снегу с Картией в руках и целует ее раскрасневшиеся щеки. Да, думает Кагыр, выныривая из дрёмы, это будет долгий путь. *** Два года, три месяца и восемнадцать дней длится пожизненное заключение Кагыра и заканчивается, против всех ожиданий, не эшафотом. Много это или мало? Для освобожденного, которому всего двадцать четыре года, немного. Для заключенного – каждый день вечность. Кагыр стоит у ворот цитадели в той же одежде, в которой заходил в нее два с лишним года назад: простые черные штаны, рубашка и плащ. За время заключения он почти не изменился внешне: лицо не стало землистым и изнуренным, разум не угас, даже наоборот, глаза горят как-то по-особому. Все благодаря его компании грызунов и уголовному кодексу. Кагыр думает, что мог бы так назвать свои мемуары. У него есть ровно три часа на прощание с родными. Через три часа у северных ворот города его будет ждать вороной жеребец, ранее конфискованный, а теперь возвращенный, оружие, полный доспех офицера и припасы на дорогу до Цинтры. Кагыр обнимает отца, целует руку тётушки Ассирэ и с недоверием смотрит на Картию ван Кантен. – Я думал, ты давно уехала из города. – Зачем бы? – спрашивает она. – Я продолжаю учиться, только сейчас начала свою практическую работу. – Тема на этот раз интересная? – Более чем, – нервно дёргаются ее губы. – Исследование некоторых природных паралитических веществ. Хочу найти яд, который парализует тело, но оставляет полностью свободным разум и чувства. – Главное не передавай его моему бывшему ведомству, – Кагыр ежится при мысли, какое применение такому веществу найдет Ваттье де Ридо. Три часа после двух лет заключения – ничтожно мало, и в то же время оказывается слишком много. Кагыр погружен в свои мысли и смотрит не на родных, а на горизонт, как будто мысленно он уже подъезжает к Цинтре или даже едет дальше. – Сынок, мы с тётушкой вас оставим, – в конце концов говорит отец. – Ты и так знаешь все, что мы тебе можем сказать. – Знаю, отец. Поцелуй от меня маму и девочек. Передай, что я их бесконечно люблю. – Служи хорошо императору и Великому солнцу, – напутствует его отец. Кагыр кивает. Ассирэ кладет ему на ладонь позолоченный медальон с изображением черного солнца с одной стороны и черного кота с другой. – Немного магии тебе на дорогу, – улыбается она. – Если будет тяжело, зажми в руке, сразу станет легче. – Благодарю, тётушка, – Кагыр целует ее в щёку. -Вы всегда так заботились обо мне. Передавайте привет Мерлину. Я вернусь и обязательно наловлю для него лучшей рыбы из Альбы. Они остаются вдвоем с Картией, и она тянет его за собой. – Прогуляемся. Они идут в молчании. Несмотря на ранний вечерний час, на улице почти нет прохожих, как будто они остались одни в городе. Картия отворяет калитку в невысокой ограде и они заходят в садик перед величественным зданием с колоннами. К своему удивлению, Кагыр не может вспомнить, что это за место в центре города. У скамейки рядом с небольшим прудом склонились тяжёлые, густые пионы и розы. – Что теперь? – начинает Картия. – Ты решил ехать? – Я должен. – То есть ты снова будешь служить императору? После всего, что он сделал? – Нет, не императору, – туманно отвечает Кагыр, глядя куда-то вдаль. – Я согласился на это задание не ради империи. – А ради чего? – Ради предназначения. *** Картия, сказать по правде, зла как никогда. Ее жених отсутствовал два года, которые она томилась в ожидании, не ходила на балы и отказывала кавалерам, а он все ещё даже не обозначил желания ее поцеловать. Как будто его невеста для него уже ничего не значит. – Прости меня, Картия, – Кагыр как будто только что прочел ее мысли. – Я хотел освободить тебя от твоего слова сразу, как услышал приговор, но меня больше не пустили ни с кем разговаривать. Я думал, ты сама поймёшь, поэтому немного удивился, увидев тебя сегодня. Но в любом случае, конечно, теперь ты свободная женщина, и я желаю тебе счастья. Хлоп! Кагыр даже не дернулся, хотя ударила его Картия со всей силы. Но хотя бы повернулся, посмотрел в изумлении. – Кагыр аэп Кеаллах! – Картию, казалось, невозможно было разозлить сильнее, но рыцарю это удалось. – Что за ерунду ты городишь! Ты, образованный человек! Что за предназначение? Я ради этих слов тебя ждала два года? Потрудись объяснить нормально! В глазах Кагыра удивление и, пожалуй, тень восхищения. – В цитадели я видел сны, – наконец отвечает он. – Много снов. Они были разные, но все об одном. Точнее, об одной – о принцессе Цирилле. Я знаю, что должен ее отыскать, и, думаю, это мне и поручит император, когда я к нему доберусь. У меня на этот раз нет иллюзий, как были тогда, перед Цинтрой: я знаю, что с большой вероятностью могу сложить там голову. Это сложное задание, сложнейшее, но как будто самое важное в жизни, что я должен исполнить. Я мог отказаться... но не смог. Картия слышала о предназначении и о людях, предназначенных друг другу, но не могла представить, что ее это коснется вот таким образом. – То есть ты бросаешь меня ради этой малолетней принцессы? – в ее голосе недоверие, но больше всё-таки злость. – А как же твое слово офицера? – Свое слово я держу, – строго отвечает ей тот. – Если я выживу и найду ее, то вернусь к тебе, чего бы это ни стоило. Но сейчас я не могу остаться. Эта девушка – и правда мое предназначение, я знаю это так же ясно, как то, что сейчас сижу перед тобой. И не хочу, чтобы ты тратила время на пустое ожидание. – Тратила время? – теперь голос Картии звенит от обиды. – То есть все, что между нами было, это трата времени, так, что ли? Скажи, Кагыр, если можешь ответить честно, если эта Цирилла – твое предназначение, то кто тогда я тебе? Кагыр вздыхает и поворачивается к девушке всем корпусом. Его ладонь касается ее щеки. – Ты моя любовь. Не по предназначению, а по моему свободному выбору. Картия все ещё кипит, но последние слова ее немного успокаивают. И все же она хочет показать этому несносному, упрямому рыцарю, который так и не хочет поверить, что он может быть кому-то нужен и дорог, чего он сейчас собирается лишиться. Она не собирается без боя сдаваться перед какой-то девчонкой, которая, наверное, едва перестала играть в куклы! Она подаётся вперёд и целует его в губы, обнимая за шею. Ее поцелуй одновременно невинный и обещающий, нежный и грубый, лёгкий и глубокий, скромный и развратный, поцелуй подруги и куртизанки. Она прижимается к нему всем телом и с удовлетворением отмечает, что его руки, до этого скованно лежавшие на коленях, взлетают к ее плечам, обнимают, оглаживают ее тело, спину, изгиб талии и бедер, скользят по ногам к краю платья. Она открывает глаза и наконец-то видит его, темно-голубые, в которых в этот момент нет никаких мыслей ни о какой принцессе, только теплое изумление и восторг. – Идем, – она встаёт со скамейки и тянет его за собой, к боковому входу в здание. – Есть тут одно место. *** Открывается скрипучая маленькая дверь, и они заходят в прохладные полутемные коридоры. У Кагыра случается дежа вю – настолько это похоже на его училище, из которого он выпустился семь лет назад, но он быстро соображает, что, видимо, это альма матер Картии. Об этом свидетельствуют портреты учёных на высоких полутемных стенах, а также, для совсем недалеких умов, позолоченная надпись "Императорская академия естественных наук" в дальнем конце коридора. Картия не доходит до надписи и сворачивает влево, в пустую аудиторию. Полутемная комната освещена только вечерним солнцем, лучи которого падают сквозь неплотно задернутые шторы. Столы сдвинуты вместе в один угол, стулья в другой, как будто после уборки. Картия захлопывает дверь и завязывает ручку своим пояском. – На всякий случай, – поясняет она. – Сегодня никого нет перед праздником, но осторожности никогда не бывает много. Может, я бы всё-таки прижилась у вас в разведке, что думаешь? – усмехается она. Да, точно, только теперь вспоминает Кагыр. Завтра же праздник – день рождения города Нильфгаарда, столицы Нильфгаарда, поэтому сегодня на улицах никого. Как символично, что сегодня ночью он навсегда покидает этот город, ставший таким родным. Картия расстегивает пряжку его плаща и расстилает тяжелую ткань на пол. Сверху кладет свой, и усаживается, тянет его к себе вниз. – Иди сюда. Раз ты не можешь не ехать, оставь мне хотя бы эту память о тебе. – Картия, я не... – Помолчи, Кагыр, – она обхватывает его за бедра своими ногами, притягивая ближе. – Ты ужасно умный, и я за это тебя обожаю, но сейчас – помолчи. Ее губы пахнут спелой малиной и летним полднем на виноградниках Виковаро. Они любят друг друга отчаянно, словно пытаясь украсть каждый миг у неумолимой судьбы. Его руки скользят по её спине, запоминая каждый изгиб её тела. Картия цепляется за его плечи, её пальцы путаются в его тёмных волосах, а её дыхание, прерывистое и тёплое, смешивается с его. Эхо их вздохов растворяется в тишине комнаты и льющемся из окна закатном свете. Затем их тела соединяются, и на губах у них одновременно сладость первого признания и горечь последнего прощания. Кагыр целует её шею, её плечи, вдыхая аромат, который, он точно знает, будет преследовать его до конца дней. Картия шепчет его имя, её голос дрожит от нежности, а золотистые волосы разметались по полу, словно солнечные лучи. Когда всё заканчивается, они лежат, обнявшись. Кагыр прижимает девушку к своей груди. – Моя любовь, – его губы скользят по её виску, целуя густые золотые пряди. – Ты – всё, о чем я не смел мечтать. Она поднимает к нему лицо, на ее губах мягкая улыбка. – Тогда забери все это с собой. Хотя бы память об одном этом разе. Рука Кагыра гладит ее тело, нежное и податливое, и он чувствует, как бьётся её сердце. – Как думаешь, – задумчиво спрашивает он, – в этот час в городе может найтись кто-то, кто бы нас обвенчал? – Не знаю, – смеется Картия, прижимаясь ближе и гладя его плечи. – Не переживай, я дождусь тебя на нашу свадьбу. Ну или найду тебя и притащу силой. – Было бы хорошо, – тоже улыбается он. – Было бы очень хорошо. Картия приподнимается на локте, очерчивая пальцами скулы, губы, подбородок Кагыра. Запускает ладонь в черные кудри и целует в лоб. – Береги себя, пожалуйста, – серьезно просит она. – У меня почему-то предчувствие, что это твое задание снова принесет войну, как и тогда. – Думаешь, молния ударит дважды в одно место? – снова улыбается он. – С твоей удачей что угодно может быть. – Это точно, – соглашается Кагыр, переворачиваясь и сгребая девушку в объятия, вновь покрывая ее грудь и плечи мелкими поцелуями. – Всю свою удачу я уже потратил на тебя. Солнце опускается ещё ниже, расчерчивая стену аудитории косыми лучами. Над столицей империи пламенеет шикарный закат, глубокого багряного цвета, и в наступающих сумерках белые мраморные здания на широких площадях горят красным, будто залитые кровью.