Часть 2

      Спаси меня.       Гермиона зажмурилась так сильно, что перед глазами взрывались сотни белых вспышек, ослепительных и резких. Мысли разрывались на части, а голос Драко повторялся снова и снова, навязчиво, почти болезненно. Она уже не понимала, звучит ли он наяву или же врос в её подсознание, впитался в него, как яд, медленно разливающийся по венам. Голова раскалялась, пульсируя тяжёлым жаром, словно внутри неё нарастало что-то чужое, неконтролируемое, а тело вдруг перестало ощущаться своим, стало далёким, неподвижным, как чужая оболочка.        Гермиона чувствовала, как наблюдает за собой со стороны, отстранённо и беспомощно, словно это не она стоит здесь, не она дышит, не она слышит этот голос. Сознание цеплялось за обрывки мыслей, происходящее было похоже на глупую, жестокую театральную постановку, в которой она вынуждена играть роль, которую не выбирала, вместе с Малфоем, чьё присутствие ощущалось сильнее, чем сама реальность.       Она до сих пор не понимала, зачем он решил помочь ей, передав это кольцо. Вспышка света должна была ослепить — но вместо этого перед глазами сомкнулась плотная, вязкая темнота, из которой не было выхода, ни намёка на границу, ни единого просвета. Тревога сжала грудь, а затем разлилась по телу, как яд, паника накрыла её целиком и с каждым вдохом только усиливалась, дыхание сбивалось, становилось рваным и поверхностным. Гермиона чувствовала, как её тело растворяется в пустоте, падает, но не достигает дна — зависает между мирами, между жизнью и небытием. Воздух кончался, паника сжимала горло. Она задыхалась — но темнота не отпускала.       Страх сковал её тело, парализуя каждое движение. Ей хотелось рухнуть на пол в том разрушенном кабинете, сорвать с пальца кольцо и убедить себя, что всё это лишь жестокая шутка Малфоя, ошибка, не имеющая никакой реальной силы. Но сейчас, проваливаясь всё глубже в бездну, не понимая, есть ли у неё вообще опора, Гермиона поймала себя на мысли о слизеринце, и эта мысль была отчаянной, инстинктивной. Сквозь страх и удушье, в ней впервые мелькнула не злость, а хрупкая надежда, что именно он сможет её удержать, остановить это падение и вернуть обратно, туда, где ещё можно дышать.       Резкий толчок — и её лёгкие будто раскрылись изнутри, с болезненной ясностью. Вдох пришёл резко, рвано, с ощущением жжения в груди, как у новорождённого. С губ сорвался крик — короткий, надрывный. Яркий свет ударил по глазам снова, ослепляя, вытесняя остатки темноты, и та, как будто не выдержав, начала рассыпаться, теряя плотность, расползаясь в стороны, словно её никогда и не было.       — Мерлин, — пробурчал Рон. — Напугала. Ты если засыпаешь за учебниками, то имей совесть не кричать во сне.       Гермиона резко вскочила со стула, едва не опрокинув его. Несколько гриффиндорцев тут же обернулись на шум, но она их почти не заметила, растерянно оглядываясь по сторонам. В камине спокойно потрескивали поленья, отдавая комнате тёплый, привычный свет. Рон, сидевший рядом, увлечённо листал какой-то журнал, не поднимая головы. На диване младшекурсники неловко практиковались в новом заклинании, смеясь и поправляя друг друга. От этой обыденной картины у неё болезненно сжалось внутри — всё выглядело так, словно ничего не произошло, будто не было крика, не было темноты, не было падения в пустоту. Это могло означать только одно: война ещё не в самом разгаре. А значит они все живы… Гарри…       Гермиона сорвалась с места, не обращая внимания на удивлённые взгляды вокруг, и бросилась в сторону спальни для мальчиков, наплевав на правила и на то, что кто-то мог её окликнуть или остановить. Быстро взлетев по ступеням, она без колебаний нашла нужную дверь — за семь лет обучения вместе она знала её слишком хорошо. За этой дверью должен был быть Гарри.       Она схватилась за ручку двери так крепко, что костяшки пальцев побелели, и на секунду замерла, будто само время дало ей возможность передумать. Гермиона не знала, готова ли она снова увидеть его перед собой — живого с ясными, полными надежды глазами, после того как в её памяти навсегда остался другой взгляд, пустой и мёртвый. Сделав глубокий, рваный вдох, она собрала остатки смелости и всё же толкнула дверь.       Он сидел на полу рядом с кроватью Дина Томаса и увлечённо слушал рассказ Симуса. Гарри выглядел так, будто весь этот мир был сейчас простым и понятным. На его лице была улыбка — такая, которую Гермиона не видела уже очень давно. И от этого её сердце сжалось, потому что даже сейчас, где-то глубоко, он уже будто бы знал о своей судьбе, уже нёс в себе её тяжесть, но всё ещё оставался мальчиком, способным смеяться, пока мир ещё не потребовал от него взросления.       — И потом оно взорвалось, а я даже... — Симус посмотрел на Гермиону и удивленно уставился на неё. — Гермиона?       Гермиона не слышала никого вокруг — ни голосов, ни шагов, ни того, как Рон бросился следом за ней и теперь застыл в дверях с таким же растерянным выражением, как и остальные мальчишки. Всё это будто исчезло, стало далеким и незначительным, потому что в этот момент существовал только Гарри, и она, почти не осознавая себя, подбежала к нему и заключила его в самые крепкие объятия, на которые только хватило сил, словно боялась, что если отпустит хоть на секунду, он снова исчезнет, как исчезал уже однажды в её памяти.       — Гермиона, что происходит? — спросил Гарри. — Ты же знаешь, что тебе сюда нельзя. И... — он запнулся и слегка прислушался к её тихим всхлипам, — ты плачешь?       Дин, сидевший за столом слева от происходящего, неловко прикрывался мантией — он как раз только недавно вернулся с тренировки по квиддичу и решил переодеться перед ужином, не ожидая никакого хаоса в комнате. Он перевёл растерянный взгляд с Рона на Гарри и обратно, словно пытаясь понять, не пропустил ли он что-то важное, а затем, всё ещё держа ткань мантии у плеча, неуверенно произнёс:       — Ребят, это конечно все очень мило, — он театрально кашлянул, — но может вы продолжите в гостиной. Мне, знаете ли, слегка неловко.       Гарри пожал плечами и мягко отстранил от себя Гермиону, которая всё ещё слегка всхлипывала. Для них это был странный, неожиданный жест с её стороны, а для неё — нечто несравнимое с чудом, потому что она видела их всех снова: не только Гарри, но и Симуса, и Дина, которые в её «прошлом будущем» уже были мертвы, и Рона — ещё не тронутого проклятием непростительного с его палочки, потому что это означало и другое — Джинни тоже жива.       Гермиона медленно поднялась, неохотно отпуская Гарри, словно боялась, что он исчезнет, стоит ей разжать пальцы, и вся эта сцена рассыплется, как порвавшаяся киноплёнка, не выдержавшая ни времени, ни памяти. Но, твердо встав на ноги и ещё раз оглядев комнату, она увидела этих живых, шумных, ничего не подозревающих людей. И вдруг с ясностью осознала: у неё есть второй шанс.       Драко. Его фигура возникла перед её внутренним взором так ясно, будто он стоял прямо перед ней. Всё-таки он не обманул её — кольцо действительно возвращает время вспять, и именно он подарил ей этот шанс. Гермиона вспомнила его последние слова — «Спаси меня», — они эхом звучали в голове, не желая затихать, словно застряли где-то между мыслями и реальностью. Что он имел в виду? Почему сказал именно это? Вопросы вспыхнули в голове и тут же утонули в новом осознании: если Драко отдал ей время, значит, она обязана воспользоваться этим шансом.       Гермиона опустила взгляд на правую руку — кольцо было на месте. На мгновение она задумалась, почему не вспомнила о нём сразу, будто сама память пыталась скрыть его присутствие. Но мысль оборвалась, потому что её резко перебили.       — Гермиона, пошли, — сказал Рон, — ты уже достаточно всех смутила.       Гермиона кивнула, последний раз обведя взглядом всех парней по очереди, будто запоминая сам факт их существования здесь и сейчас, и затем вышла из комнаты вместе с Роном. Они спустились обратно в гостиную, где привычный шум и тепло камина резко контрастировали с тем, что она несла внутри себя.       И только теперь она по-настоящему почувствовала, насколько слабым стало её тело — после нескольких суток без сна, после сражений, после переживаний, которые не отпускали даже здесь, где всё выглядело спокойным. Внезапная вспышка воспоминаний ударила в голову: запах смерти, пыли и крови, такой отчётливый, будто он всё ещё был в воздухе, и на долю секунды она снова оказалась там — на поле боя, снова стояла перед Тем-Кого-Нельзя-Называть и слышала его мерзкий, холодный хохот, от которого внутри всё сжималось.       Ноги Гермионы ослабли, и она едва дошла до дивана. Рон успел подхватить её и усадить, оставаясь рядом и смотря на неё сверху вниз с тревогой, которой он сам, кажется, ещё до конца не понимал.       — И как это понимать? — спросил он.       Гермиона тяжело вздохнула и прикрыла на секунду глаза.       — Кошмар приснился. — ответила она. — Но сейчас всё хорошо, вы рядом.       Они правда были рядом. Её мольбы о том, чтобы всё это оказалось сном, будто бы сбылись. Гермиона едва заметно улыбнулась, и на душе на мгновение стало легко и спокойно — слишком легко для человека, который ещё недавно был на волосок от смерти.       В гостиную спустился Гарри. Оказавшись за спиной Гермионы, он вопросительно кивнул Рону, но тот лишь пожал плечами, не находя слов. Гарри обошёл диван и сел рядом с ней, наблюдая за тем, как она, откинувшись на спинку, продолжала тихо улыбаться — так, как улыбаются дети, которым внезапно подарили то, о чём они даже боялись мечтать.       — Гермиона, я понимаю, что учёба важна, — начал Гарри, немного неловко почесав затылок, — но, по-моему, тебе стоит отдохнуть. Мы виделись буквально час назад, а ты… — он на секунду замолчал, подбирая слова и с лёгким недоумением посмотрел на неё, — ты обнимала меня так, будто я умер.       Улыбка стерлась с лица Гермионы.       — Не говори так никогда, — тихо произнесла она, а перед глазами снова его пустой взгляд. — Никогда, понятно?!       Гарри лишь незаметно кивнул. Хоть Гермиона этого и не видела, она всё равно поняла, что он согласился. Гарри поднялся с дивана, хлопнув себя по коленям, словно пытаясь стряхнуть с себя лишнюю серьёзность этого разговора и вернуть привычную лёгкость момента.       — Пошли, скоро начнется ужин, а я еще хотел проведать Хагрида.       — Я сегодня пропущу ужин, — сказала Гермиона несмотря на то, что её живот предательски урчал. — Хочу поспать, чертовски устала.       — Я принесу тебе куриную ножку, — задорно произнес Рон, — и чесночную булку, утром они тебе явно понравились.       Гермиона снова улыбнулась, посмотрев на Рона. После того как парни ушли, она медленно поднялась с дивана, с трудом преодолевая резкую боль в ногах, и, держась за перила, поднялась в свою комнату.       Комната оказалась пустой, но Гермиона сразу заметила, как на кровати Джинни лежали расческа и мантия, которую та, видимо, решила не надевать. Вероятно, она тоже вышла прогуляться перед ужином, потому что погода в этот день действительно радовала всех без исключения.       Сентябрьский вечер мягко стелился по Хогвартсу последними тёплыми лучами, и это заставляло половину учеников проводить время во дворах замка, ловя редкое ощущение спокойствия перед наступающей осенью.       Гермиона измученно упала на свою кровать. Мягкая подушка ещё пару часов назад казалась ей почти недосягаемой роскошью, чем-то из другой жизни, где у неё было право просто лечь и закрыть глаза. Последние дни она не могла найти даже нескольких часов на нормальный сон — тело работало на пределе, будто забыв, что ему тоже положен отдых. Война забрала у неё даже самые простые вещи: нормальную еду, покой, ощущение времени. Но сейчас, впервые за долгое время, она позволила себе мысль, что может наконец хотя бы на мгновение расслабиться.       Стоило закрыть глаза, она снова увидела перед собой всё, что происходило в тот день — не размыто, не как сон, а слишком чётко, будто память отказывалась терять даже малейшие детали. И теперь она смотрела на эти воспоминания иначе: не ища Гарри, не ища Рона, не цепляясь за лица друзей. Вместо этого она пыталась выцепить из хаоса один образ — своего главного врага. Или, возможно, уже бывшего врага: Малфоя.       Ей вдруг стало до странного важно понять, где он был тогда, когда ученики Хогвартса один за другим отдавали свои жизни за честь, за близких, за саму идею сопротивления. Она перебирала образы, сцены, обломки воспоминаний, но как бы ни старалась, не находила ни белобрысой макушки, ни знакомого силуэта среди огня, криков и разрушений.       «Его там не было?» — мелькнула неожиданная мысль.       Ответа у неё не было. От этого становилось только тревожнее и любопытнее одновременно: где же он был в тот момент, когда всё вокруг рушилось?       С этими мыслями, она постепенно погрузилась в сон — чуткий, тяжёлый, но такой долгожданный. Словно организм наконец позволил себе отключиться после долгих дней на грани истощения.

***

      Гермиона проснулась от очередного кошмара. Когда её глаза ослепили первые лучи солнца, она резко приподнялась на кровати, автоматически пытаясь понять, где оказалась на этот раз — не нашли ли их лагерь, не случилось ли чего с друзьями, живы ли они вообще, но уже в следующую секунду, осознав, что находится в Хогвартсе, её тревога мгновенно утихла.       Она медленно выдохнула, вспоминая события вчерашнего дня, и уголки её губ сами собой дрогнули в слабой, усталой улыбке.       Посмотрев на наручные часы, Гермиона поняла, что проснулась слишком рано, но сна уже не было ни в одном глазу — только ощущение, что день начался раньше, чем она была готова к нему.       Гермиона посмотрела на кровати рядом. Белые волосы Лаванды Браун выбивались из-под одеяла, которое едва заметно приподнималось от её ровного дыхания. Гермиона никогда не была в восторге от этой девчонки, но теперь, когда в памяти всплывал образ Лаванды, неподвижно лежащей в коридорах Хогвартса, её тихое сопение казалось чем-то невозможным и бесконечно ценным — как доказательство того, что всё ещё можно исправить.       На соседней кровати спала Джинни. Она тоже дышала ровно, изредка что-то несвязно бормоча во сне. Гермиона смотрела на неё, и в груди что‑то болезненно сжалось. Но боль быстро растаяла, сменившись тихим облегчением.       Спокойствие.       Вот что чувствовала Гермиона: с каждым мгновением осознание всё глубже закреплялось внутри неё — смерть ещё не стучалась в двери Хогвартса, ещё не вошла в эти коридоры, ещё не оставила следов на каменных стенах.       Но вместе с этим пониманием на плечи медленно, неотвратимо ложился другой груз — ответственность за всё, что ещё можно изменить. Если она не справится, всё повторится так же, как уже было однажды, и эта мысль не давала ей права на спокойствие. Она ощутила, как это осознание обожгло её изнутри, будто холодная вода, разлитая прямо по нервам. Она не может позволить себе ошибку — даже одну. Потому что каждая из них может стоить жизней.       Через час начали просыпаться другие девушки. Они лениво потягивались, зевали, переговаривались сквозь сон, наполняя комнату привычной утренней суетой. Гермиона же только наблюдала за ними, сидя на подоконнике с книгой в руках. Она не вникала в текст — страницы были открыты на случайной главе, смысл не задерживался в голове, мысли постоянно ускользали, не позволяя сосредоточиться ни на одной строке.       — Доброе утро, — пробубнила Джинни. — А ты чего так рано проснулась?       — Хотела подготовиться к занятиям, — не задумываясь соврала Гермиона, указывая на книгу в руках. Джинни только кивнула.       Спустя ещё сорок минут почти все уже сидели в Большом зале, ожидая начала завтрака. Привычный шум голосов, звон приборов и запах еды снова наполняли пространство, и Гермиона на мгновение даже почувствовала ту странную радость сравнения — между тем, что есть сейчас, и тем, что могло быть.       Но вместе с этим приходила и боль воспоминаний. Её взгляд то и дело невольно скользил туда, где в другом времени лежало тело Джинни, где Рон когда-то пересёк грань, после которой его душа уже не могла остаться прежней.       Она вспомнила и Фреда — то место, куда его положили, и как вокруг него собралась вся семья Уизли, и даже сейчас в груди у неё поднималось знакомое чувство вины: тогда она не смогла поддержать Рона, потому что сама едва держалась, и просто стояла в нескольких шагах, обнимая себя за плечи, будто это могло хоть как-то удержать её от распада.       Но сейчас Джинни, всё ещё заразительно зевая, сидела по правую руку от Гермионы, живая и тёплая, как подтверждение того, что этот день действительно существует, а не является очередным жестоким воспоминанием.       А Фред — Фред был там же, совсем рядом, с той же привычной улыбкой, и уже предлагал второкурснику очередную конфету-вредилку, от которой, скорее всего, у бедняги либо начнётся икота, либо внезапно вырастут уши, как это обычно и бывало с их «экспериментами».       — Знаете, я совсем не хочу сегодня идти в теплицу, — жаловалась Пенелопа Кристал, старшекурсница. — Так надоело копаться в этой грязи, так еще со слизеринцами.       Эти слова вырвали Гермиону из одних мыслей и резко затянули в другие. Она механически повернула голову к столу Слизерина и увидела его. Драко Малфой.       Надменный, холодный взгляд, как всегда, окружённый своей свитой, но на этот раз он будто не участвовал в разговоре — не слушал их по-настоящему. Он опускал голову, временами кивал, но Гермиона ясно чувствовала — это скорее привычка, автоматическая реакция, чем реальный интерес.       Он выглядел всё так же безупречно: идеально выглаженная рубашка, мантия сидит ровно, как будто подогнана под него лично. Та самая педантичность, которая, казалось, была у Малфоя в крови. Но сегодня в этой идеальности чувствовалась небольшая погрешность — едва уловимая трещина.       Гермиона уловила детали, которые раньше бы не заметила: волосы не до конца уложены, осанка чуть менее прямая. Но главное — взгляд. Не такой, как обычно. В нём было что-то рассеянное, словно он смотрел не на этот зал и не на разговор, а куда-то глубже, сквозь него.       — Гермиона, ты вообще слушаешь? — раздраженно спросила Джинни.       — А? — Гермиона на секунду отвела взгляд от Малфоя, но, когда снова посмотрела на него, они встретились глазами.       Она смотрела на него с нескрываемым интересом, а он — чуть отрешённо, будто находился одновременно здесь и где-то совсем в другом месте. В какой-то момент он вопросительно кивнул, и Гермиона тут же резко отвела глаза.       Но в голове снова навязчиво повторялась фраза — его дрожащим голосом: «Спаси меня».       Она знала, что не может рассказать никому — даже ему — о том, что уже видела будущее, о том, что помнит то, чего ещё не должно существовать. Вместе с этим была и другая проблема — она всё ещё не понимала, как вообще сможет попросить у него помощи, если Малфой терпеть её не мог. Или она всё это время заблуждалась.       — ...А он так посмотрел на меня, - Джинни посмотрела на Гермиону и вздохнула. — Опять ты не слушаешь.       Гермиона виновато улыбнулась.       — Расскажи еще раз.       Джинни начала заново, и Гермиона с неожиданным для себя удовольствием слушала её, позволяя себе хотя бы на пару дней просто жить, без расчётов, без анализа, без постоянного ожидания худшего — а потом, она знала, она обязательно вернётся к тому, чтобы исправлять ошибки прошлого.       — О чём болтаете? — спросил Гарри, входя в Большой зал вместе с Роном. Они только что вернулись и выглядели привычно шумными и живыми.        Рон тут же устроился рядом с Гермионой, а Гарри сел возле Джинни, из-за чего её щёки мгновенно залились лёгким румянцем, и она, смутившись, бросила быстрый взгляд на Гермиону.       Она как раз закончила рассказывать о том, как Гарри вчера посмотрел на неё в гостиной. Гермиона лишь покачала головой и улыбнулась.       — Да так, — ответила она, всё ещё иногда поглядывая на Джинни, — о своём. Секретик.       Рон, накладывавший себе бекон, вопросительно посмотрел на девушек.       — А вот сейчас было обидно, — сказал он, не задумываясь даже вытащить большой кусок бутерброда, который откусил за мгновение до этого.       — Женские тайны это святое, — ответил ему Гарри, и тут же сменил тему. — Вы подготовились к тесту по зельеварению?       Гермиона вспомнила о профессоре Снегге. Она уже знала, что Гарри готовился к зельеварению по учебнику Принца-полукровки, и понимала, кому на самом деле принадлежала эта книга. В памяти вспыхнули связанные с ней моменты — слишком отчётливые, чтобы их можно было просто отогнать.       Она почти сразу вспомнила и другое: как скоро Гарри всё больше увлечётся новыми заклинаниями, как начнёт применять то, чего не было в обычной программе, и как это постепенно начнёт отражаться на его результатах.       И где-то в глубине души, неожиданно и неприятно, начал разгораться давно забытый огонёк — зависть. Тонкий, почти незаметный, но от этого не менее острый. Гарри становился лучше.       И вместе с этим огоньком появилось раздражение, происхождение которого она даже не успела осознать — оно возникло мгновенно, как реакция, которой она не давала разрешения. Ещё пару часов назад она была уверена, что даже если Рон и Гарри начнут устраивать турнир по квиддичу прямо у неё в комнате, она не сможет на них злиться.       Но сейчас она чувствовала именно это.       — Я вчера еле разобрал хоть что-то, этот старый учебник весь изрисован.       — Опять ты с этим своим учебником! — сказала она, бросив на него взгляд полный недовольства. — Просто попроси заменить его. — Думаешь я не пробовал? — Гарри вскинул бровь.       Гермиона закатила глаза и вернулась к завтраку, стараясь вернуть себе привычную ясность мыслей. Ей предстояло исправить первую ошибку — не допустить, чтобы Гарри дошёл до практического занятия одного из заклинаний из того самого учебника вместе с Драко. И одновременно ей нужно было как-то выстроить с Малфоем хотя бы минимальное взаимодействие: сдружиться — звучало слишком невозможно, но хотя бы добиться того, чтобы он перестал её так явно ненавидеть.       Она снова посмотрела на стол Слизерина, но Драко уже не поднимал на неё взгляд. И, пожалуй, так действительно было лучше — ей не хотелось снова слышать его голос у себя в голове, будто он оставляет там следы, от которых невозможно избавиться.       Он не был ей ненавистен. Он был пугающим. И слишком отчётливо напоминал, что время всё ещё идёт.       После завтрака все отправились на занятия. Гермиона была искренне рада, что снова сможет вернуться в кабинеты Хогвартса не для того, чтобы прятаться от очередной атаки Пожирателей, а для того, чтобы держать в руке перо и погружаться в новые, если их вообще можно так назвать, знания.       Она шла по коридорам неспешно, впервые за долгое время позволяя себе просто дышать и почти наслаждаться этим — свежим, не пропитанным смертью воздухом Хогвартса, который казался слишком чистым, чтобы быть реальным.       Её кольцо переливалось разными цветами, когда на него падали солнечные лучи. Гермиона отметила, что, несмотря на пожелтевшее от времени серебро, сам камень оставался совершенно нетронутым — будто время не имело над ним власти. Можно было списать это на редкий и дорогой кристалл, но Гермионе было проще верить, что дело в магии.       Эта мысль вызывала у неё странное чувство — не радость и не спокойствие, а что‑то тревожное. Каждый раз, когда она смотрела на кольцо, оно не успокаивало её, а напоминало: это не просто странный подарок судьбы и не случайная прихоть Малфоя. Это её ответственность, её бремя — спасти всех.       Резкая, жгучая боль в висках пронзила Гермиону. Она пошатнулась и едва успела схватиться за стену, чтобы не упасть. Перед глазами вспыхнуло чёткое, слишком реальное воспоминание. Будто кто-то грубо выдернул её из настоящего и бросил в другое время.       Она отбивает заклинание — одно, второе, третье — и оглушает противника. И в тот же миг слышит крик. Женский. Настолько пронзительный, что звенит в ушах и болезненно сжимается сердце. Гермиона резко оборачивается.       Пожиратель смерти поднимает в воздух едва знакомую старшекурсницу. Рядом — окровавленное тело парня. Его грудь неподвижна, слишком неподвижна. Взгляд снова взмывает к девушке. Та хватается за горло, будто пытается сорвать невидимую петлю, но пальцы скользят по пустоте. Глаза наливаются кровью.       Гермиона поднимает палочку. Слишком поздно. Резкая вспышка — и шея девушки ломается под неестественным углом.       Гермиона застывает, не в силах отвести взгляд. Вина накрывает мгновенно, глухо, как удар. Ком в горле становится таким плотным, что слова исчезают ещё до того, как она успевает подумать. Заклинание, которое было на языке моментом ранее, рассыпается в ничто. Она не может произнести ни звука. Всего одна секунда. Одно движение. Этого бы хватило, но уже слишком поздно.       Ком в горле вдруг отступает. Где-то глубоко внутри что-то щёлкает.       — Инкарцеро, — её рука с палочкой поднимается машинально, голос не дрожит, он впервые настолько пропитан тьмой и холодом.       Пожиратель падает на пол, его связывают невидимые веревки. Он смотрит на Гермиону и на его лице появляется почти животный оскал.       — Ты, дурная девчонка, думаешь, что это меня остановит?       Гермиона смотрит молча. Секунды длятся вечность. Она поднимает палочку снова.       — Редуцио.       Гермиона схватилась за горло, пытаясь откашляться, будто тело внезапно перестало слушаться её окончательно. Воспоминание накрыло слишком резко, без перехода, без защиты — как удар.       Она помнила, что произошло с Пожирателем. Помнила слишком ясно. Его безжизненное тело было третьим, лежащим на том месте, и те красные от лопнувших капилляров глаза — навсегда застывшие в её памяти — смотрели на неё с выражением, в котором смешались ужас и недоумение.       Она убила его. Не оглушила. Не обезоружила. Не сковала. Убила.       И сделала это не случайно, не в аффекте на секунду — а с такой жестокостью, которую сама от себя не ожидала и до сих пор не могла до конца принять. Он извивался на полу несколько секунд… а может, минут. Она не знала. В тот момент время перестало иметь значение.       В прошлом, сразу после смерти Пожирателя, Гермиону вырвало — резко, почти до темноты в глазах. Она не могла принять в себе то, что сделала, не могла совместить это с образом себя, который она знала всю жизнь.       Но на поле боя у неё не было времени на осознание: вокруг умирали десятки, и она сама в любую секунду могла стать следующей. Там не оставалось пространства для раздумий — только действия, только выживание.       Сейчас же, в полной безопасности коридоров Хогвартса, тишина давила сильнее любого крика. И именно в этой тишине она впервые по-настоящему столкнулась с тем, от чего тогда просто убежала: с пониманием, что она безжалостно отняла чужую жизнь.       Ей было всё равно, что этот человек убил десятки, а может и сотни других. Всё равно, что в каком-то другом моменте времени он ещё жив и, возможно, даже наслаждается этим прекрасным сентябрьским днём. В её сознании существовало только одно — его мёртвый взгляд, застывший в пустоту, и собственные мысли, которые тогда полностью вытеснили всё остальное.       Месть.       Животная, первобытная месть руководила ею в тот момент, не оставляя места ни сомнениям, ни жалости, ни рассуждениям о последствиях.       Гермиона медленно сползла по стене, обняв колени, словно пытаясь не рассыпаться на части. Она опустила взгляд на свои руки — на секунду ей показалось, что на них всё ещё остаётся кровь: густая, красная, слишком реальная для воображения. На языке резко проступил металлический вкус, как эхо того момента, которого уже не должно было быть.       «Я не убийца», — повторила она мысленно, отчаянно пытаясь убедить себя в этом, зафиксировать внутри себя как факт.       Но воспоминание не подчинялось. Оно возвращалось снова и снова, накатывая волнами, каждый раз чуть сильнее, чуть ближе, будто не собиралось отпускать её так просто.       Слёзы сами полились из глаз, тихо и неудержимо, будто тело наконец перестало сопротивляться тому, что происходило внутри. Она не помнила, сколько просидела так в пустом коридоре, обнимая себя за колени и пытаясь унять дрожь, которая проходила через всё тело волнами, не оставляя ни единого спокойного участка.       Где-то на краю сознания она понимала, что сейчас идёт тест по Зельеварению, что её, возможно, уже ищут друзья, что она снова нарушает всё, что для неё всегда было важным. Но эта часть её будто находилась далеко, за стеклом. Она не могла подняться, точно так же как не могла встретиться с ними взглядом.       Когда коридор окончательно погрузился в ночную тьму, Гермиона медленно поднялась с каменного пола. Камень будто впитал в себя весь холод и теперь отдавал его ей — в ладони, в колени, глубже, под кожу. Она на мгновение закрыла глаза, но тут же резко их открыла: стоило лишь ослабить внимание, и перед внутренним взором снова вспыхивала та сцена.       Она пошла вперёд, почти не разбирая дороги. Шаги глухо отдавались в пустоте коридора, но этот звук казался ей чужим, отдалённым. Гермиона бродила, совершенно не боясь наткнуться на Филча, будто любое наказание, любое унижение могло хоть немного смыть с неё её преступление.       В груди тянуло тяжёлой, тупой болью. Дышать было сложно — не потому, что не хватало воздуха, а потому что каждый вдох словно цеплял что-то внутри, напоминая. Не заметив даже, как она дошла до часовни, Гермиона остановилась у каменных перил. Холодный ветер ударил ей в лицо, и слёзы на щеках мгновенно начали стягивать кожу болезненной коркой, но эта физическая боль хотя бы частично возвращала её в реальность, не давая окончательно раствориться в собственных мыслях.       Дверь Астрономической башни с глухим стуком открылась. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. В проёме стоял Драко.       Он выглядел уставшим — волосы растрёпаны, чёрная рубашка небрежно застёгнута, будто он даже не потрудился привести себя в порядок после долгого дня. В его облике не было привычной выверенной безупречности, и от этого он казался ещё более настоящим, чем обычно.       — Грейнджер? — Сказал он с таким тоном, будто произнес самое грубое ругательство.       Гермиона отвернулась.       — Я пришла сюда первой, — сказала она, — хочешь оставайся, если моя компания тебе не по душе, можешь заглянуть сюда позже.       — Твоя компания вообще редко кому «по душе», — фыркнул он, — кроме твоих друзей полудурков. — Драко вошел и прислонился к стенке, позади Гермионы. — Но я останусь.       Гермиона посмотрела на него с удивлением, но он оставался спокойным. В его взгляде не было той тревоги, что она видела тогда в полуразрушенном кабинете — сейчас там была только усталость и привычный ей холод, будто он выстроил вокруг себя ту самую стену, к которой она уже успела привыкнуть.       — Не спится? — продолжил он.       — Можно и так сказать. А ты почему здесь?       Он затих, будто решал, что хуже: поделиться своими проблемами или поделиться своими проблемами с Грейнджер. В момент его раздумий, Гермиона безразлично пожала плечами, отвернувшись. Она знала, что не стоит так себя вести, но сейчас она не могла по-другому. Ей было не до того, чтобы собачиться с Малфоем или наоборот попытаться наладить с ним контакт, Гермиона хотела остаться наедине с собой.       — Кошмары.       — Что? — переспросила Гермиона.       — Кошмары, Грейнджер, — раздраженно сказал Драко, — знаешь такие плохие сны.       Девушка закатила глаза.       — Я осведомлена, что такое кошмары. — Гермиона вздохнула и опустилась на пол, прислонившись спиной к перилам. — Расскажешь?       Драко снова застыл. Он явно не хотел встретить сейчас именно её: Гермиона стала частью его кошмаров, и эта мысль раздражала его сильнее, чем он готов был признать.       Проснувшись полчаса назад в холодном поту, он на автомате нащупал палочку.       — Люмос.       С кончика палочки появилось слабое свечение, разрезавшее темноту. Он на мгновение опустил взгляд на свою руку — на метку, которую не любил даже в мыслях, но которая всё ещё была там, напоминая о себе слишком чётко. Он выдохнул, будто пытаясь вернуть себе контроль.       Прикрыв глаза всего на миг, он снова увидел тот же ужас, что преследовал его во сне — чересчур реальный, чтобы счесть это всего лишь сновидением.       Драко стоял посреди гостиной Малфой-Мэнора, в руках он сжимал свою палочку, а другая была сжата в кулак до того, что на внутренней стороне уже выступали первые пузырьки крови с ран от его ногтей.       — Ну давай, мальчик мой, не будем медлить. — Волан-де-Морт стоял позади. — Выбирай любого.       Драко медленно осмотрел людей, которые уже едва напоминали самих себя: избитые, измученные, покрытые грязью волшебники и ведьмы стояли перед ним, удерживаемые магией и страхом. Он знал их всех — не по списку, не по досье, а по жизни. Видел на занятиях, сидел рядом в Большом зале, пересекался в коридорах, играл с ними в квиддич, спорил, смеялся, игнорировал. Теперь они стояли здесь только по одной причине — их кровь считалась недостаточно чистой. И он не мог.       Не мог взять на себя ответственность за смерть.       Он смирился с тем, что может причинять боль, ломать, подчиняться приказам, но мысль о том, чтобы стать причиной чьего-то конца в таких мучениях, как требовал Темный Лорд, оставалась той чертой, через которую он не мог переступить.       Он помнил, как раньше его выворачивало от одного «Круцио», произнесённого по приказу Лорда Волан-де-Морта. Тогда это казалось пределом. Сейчас же это стало почти обыденностью — действием без эмоций. Он даже не дёргал бровью.       Но то, чего требовали сейчас, было другим. Гораздо хуже. И это уже не укладывалось ни в привычку, ни в оправдания.       — Драко, — Темный Лорд подошел к нему ближе, — ты заставляешь меня нервничать.       Дыхание перехватило. Он не мог выбрать, рука не поднималась, словно сама магия внутри отказывалась подчиняться. Среди людей перед ним была и она — девушка, которую он помнил особенно отчётливо. Золотая девочка. Умнейшая ведьма курса.       Сейчас она стояла перед ним на коленях, глотая сгустки крови, которые поднимались у неё в горле после пыток. Она больше не напоминала ту Гермиону, которую он знал. От той дерзкой, уверенной гриффиндорки не осталось почти ничего — её сломали. Остались только осколки, которые всё ещё дышали, всё ещё держались, но уже не принадлежали прежнему человеку.       — Ты же знаешь, что Нагайна не любит живых, они плохо усваиваются, — засмеялся Волан-де-Морт, его смех подхватили несколько Пожирателей рядом. Но вдруг симфонию хохота прорвал крик Темного Лорда. — Драко, выбирай, я уже устал ждать.       Но Драко так и остался стоять неподвижно. Он бы стоял и дальше, если бы резкая, пронзительная боль не прошила его тело, и мир в одно мгновение не потемнел, будто из него выдернули весь свет. Боль сосредоточилась в районе левой руки — острая, невыносимая. Он машинально попытался схватиться за неё, но не смог наущать её на привычном месте.       Он медленно опустил взгляд вниз. И увидел, то, от чего ужас застыл в его глазах. Нагайна уже приступила к своей трапезе.       Его вырвало. Он упал на колени, не сумев удержаться на ногах. Кровь из рваной свежей раны вытекала слишком быстро, Драко начал терять сознание. Единственное, что он услышал это как его имя кричит хрупкая сломленная Гермиона, звучит одно заклинание, затем она падает рядом с ним извиваясь в неестественных позах, но она смотрит на него не отрываясь. А дальше тишина.       — Так расскажешь или нет? — Голос Гермионы выбил его из воспоминаний.       — Пустяки.       Гермиона пожала плечами, и поднялась с холодного пола. Она подошла к нему и протянула руку. Он сам не заметил, как спустился на землю, после кошмара он чувствовал себя ужасно не только морально. Физическая боль появилась не сразу, но с каждой секундой, он будто чувствовал, как что-то внутри него неприятно давит.       — Я ухожу, ты идешь?       Он потянул к ней руку, но не успел коснуться её кожи, как она отпрянула назад, словно после удара флюмена. Он посмотрел на неё с удивлением, а она осматривала кольцо. Драко хмыкнул.       — Это что-то вроде, — его ухмылка выглядела непринужденно, — кольцо «анти-слизерин»?       Гермиона кивнула, и это едва заметное движение заставило его вскинуть бровь, в глазах мелькнуло непонимание, смешанное с привычной иронией.       Она ничего не добавила. Не объяснила. Просто развернулась и ушла, оставив его одного — с этим странным ощущением внутри, будто он только что коснулся чего-то важного, но упустил момент, когда это можно было понять.       Драко остался сидеть, всё ещё пытаясь уловить смысл произошедшего, но вместо ответа перед ним была только тишина и ощущение, что это «что-то» только началось.

***

      Очередной учебник захлопнулся с глухим хлопком. Гермиона откинулась на спинку стула, тяжело выдыхая, чувствуя, как усталость наконец начинает догонять её без всяких поблажек. Стрелка часов давно перевалила за десять вечера. Шорох страниц, тихие разговоры и редкий шёпот в библиотеке давно стихли, оставив её в полной тишине — один на один с десятками толстых учебников, разложенных перед ней на столе.       Она потянулась за очередным учебником. Где-то на уровне подсознания она уже понимала, что в книгах Хогвартса — даже в Запретной секции — она вряд ли найдёт что-то о Дарах Смерти. Но сам процесс поиска, любая, даже самая слабая зацепка давала ей хрупкую надежду получить ответы на свои вопросы. Словно сам факт движения вперёд уже означал, что она ещё контролирует происходящее.       Гермиона была зла — не вспышкой, а тихим, выматывающим раздражением, которое не отпускало даже среди страниц. Драко не рассказал ей всего, когда повесил на неё ответственность за кольцо, оставив слишком много пробелов там, где должны были быть правила, ограничения, хоть какая-то структура.       Какие у него вообще законы? Что происходит при их нарушении? Сколько их существует? И главное — почему он счёл возможным просто передать это ей, не объяснив до конца, во что именно она ввязывается?       Она знала о трёх других Дарах. О них говорили легенды, их объясняла история трёх братьев, пусть и обросшая мифами и интерпретациями. Но там всё было иначе — без чётких правил, без формальных ограничений.       И всё же про кольцо не было ни слова. Даже самого слабого упоминания, которое можно было бы принять за совпадение. И это рушило привычную картину мира. Гарри всегда считал, что речь о ромбе — это и есть плащ-невидимка. Простое логичное объяснение, удобное. Но теперь Гермиона видела, как эта уверенность рассыпается. Их знания, их выводы, их прежние убеждения — всё это больше не имело смысла. Они ошибались с самого начала.       Гермиона посмотрела на свою правую руку: серебряное кольцо тихо сверкало на пальце, ловя отблески лунного света.       Почти интимную тишину библиотеки внезапно нарушил едва уловимый звук — и тело Гермионы резко дрогнуло. Она мгновенно затушила свечу, стоявшую на столе перед ней, оставляя себя в полумраке.       В такое время ей нельзя было здесь находиться.       Гермиона тихо выругалась сквозь зубы и, не теряя ни секунды, наложила на себя дезиллюминационные чары, растворяясь в тяжёлом, густом воздухе библиотеки, которая теперь полностью утопала в ночной темноте.       Она увидела, как к ней приближается Дамблдор, он шел как всегда неспеша, подол его мантии едва касалась пола. Он подошел к столу и взял одну из книг, что лежала на столе Гермионы.       — Интересный выбор, мисс Грейнджер, — непринужденно произнес Дамблдор.       Гермиона затаив дыхание миг назад - выдохнула. Взмах палочки и чары развеялись.       — Простите, профессор, я засиделась и не заметила время.       Дамблдор перелистнул несколько страниц, а затем вернул книгу на место. Он обошел стол и подошел к окну, что находилось сразу же за спиной Гермионы.       — Это нормально. Время, мисс Грейнджер, — произнёс он негромко, всё ещё глядя в окно, — редко тратит себя впустую.       Она обернулась на стуле.       — Что вы имеете в виду? — осторожно спросила Гермиона.       — Ограниченный сосуд, который отдает себя взамен жизни, — Дамблдор посмотрел на Гермиону. — Вы же всегда что-то делаете, изучаете, ждете чуда, а стрелки часов не останавливаются. Мисс Грейнджер, не думаете, что время дарит себя нам, чтобы мы в ответ оставили ему что-то ценное? Например, историю.       Гермиона задумалась, её взгляд упал на кольцо. Старик подошел к книжной полке, вытянув одну из пыльных старый книг. Шорох страниц наполнил тишину.       — Чтобы написать книгу, — он поднял её чуть выше, приковывая внимание к кожаной обложке, — нужно время. Чтобы изучить такую книгу, нужно время. Зачем же так тратить настолько драгоценный ресурс.       — Чтобы передать знания, профессор, — ответила Гермиона. — Вы же не хотите сказать, что обучение — это пустая трата времени.       Дамблдор улыбнулся своей самой теплой улыбкой.        — Было бы невежеством, если бы я на посту директора смог позволить себе допустить такое выражение, но вам не кажется, что, если мы можем перенести знания с одного века в другой, оно может потребовать что-то взамен.       Гермиона смотрела на профессора с нотками недопонимания.       — Впрочем, — мягко произнёс он, отворачиваясь и проводя пальцами по корешкам книг, — время редко требует плату сразу.       Пыль поднялась едва заметным облаком в луче света, когда он захлопнул книгу, возвращая её на место.        — Вам пора вернутся в свою комнату, мисс Грейнджер. Как бы я ни горел желанием побеседовать с вами насчет мифов и легенд, — он едва заметно кивнул на книги на её столе, — но правила одинаковы для всех учеников.       Гермиона поднялась, схватив мантию, которая всё это время была на спинке стула.       — Спокойной ночи, профессор.       — И вам, Гермиона. — Дамблдор снова улыбнулся и добавил: — Поспешите.       Она замерла, смотря на мужчину.       — Уже поздно, и, если я не ошибаюсь, у вас завтра утром занятия.       Гермиона кивнула и вышла из библиотеки. Путь до гостиной Гриффиндора занял у неё не больше десяти минут.       По дороге она снова и снова прокручивала в голове слова Альбуса Дамблдора. С одной стороны, это могло быть просто общее рассуждение — туманные, почти философские фразы, которые легко принять за бессмысленные. С другой — в них ощущалась странная направленность, будто он не просто говорил, а осторожно подводил её к чему-то, не произнося это напрямую.       Гермиона пыталась связать его слова с тем, что происходило с ней, с кольцом, с тем, что она знала о времени, но все попытки рассыпались — фразы оставались разрозненными, не складывались в единую картину и не давали ни одного прямого ответа.       В конце концов она заставила себя принять более рациональное объяснение: если бы Дамблдор действительно знал о кольце, он не мог бы знать, что оно у неё, потому что в его прошлом его просто не существовало.       Собственные мысли немного расстроили её, ведь мимолетная надежда получить ответ не увенчалась успехом.       Гостиная Гриффиндора встретила её мягким теплом камина, огонь тихо потрескивал, разливая по комнате уют, и несколько старшекурсников всё ещё сидели на диванах, вполголоса обсуждая что-то своё, не обращая на неё особого внимания.       Гермиона почти сразу заметила Гарри — он сидел в углу на полу перед камином, склонившись над учебником «Расширенный курс зельеварения», и выглядел настолько погружённым, будто всё остальное просто перестало существовать.       Она тихо вздохнула и направилась к нему.       — Не спится? — спросила Гермиона.       — Решил еще почитать, — Гарри отложил учебник, — я начал немного понимать больше, чем раньше. Эти каракули оказывается не просто глупые заметки.       — Да? — она попыталась сыграть удивление, как только могла. Тяжело было удивляться тому, что уже давно знала.       Гарри возбуждённо кивнул и протянул ей книгу. Гермиона взяла её, открывая где-то посередине, почти не глядя на страницы.       Резкий, угловатый почерк Снегга ударил по сознанию новой волной воспоминаний. Дыхание замедлилось само собой, будто тело пыталось удержать её здесь, в настоящем, но перед глазами уже начали всплывать образы, навязчивые и чёткие, не спрашивая разрешения.       — Гермиона, — отвлек её Гарри, — ты знаешь что-то о заклинании сектумсемпра?       Она замерла, глядя на книгу в своих руках. Всё повторялось — почти до мелочей, до интонаций, до случайных движений. Тогда, где же будет её первое изменение? Когда цепочка начнёт ломаться?       Гермиона медленно кивнула, будто сама не была уверена, стоит ли вообще отвечать. Затем едва заметно пожала плечами. Она не могла объяснить, откуда это знает. Сказать прямо она тоже не могла. «Конечно знаю, ты им чуть не убил Драко в одной из уборных Хогвартса». Эта фраза так и осталась у неё в голове.       — Нет. — Гермиона отдала учебник. — Тебе стоит его вернуть.       — Зачем? — Рон подошел к ним и уселся на диван позади Гарри, закинув ноги на красную бархатную обивку. — Гарри теперь лучший в классе, Слизнорт его часто хвалит.       Гермиона закатила глаза. В ней всё ещё отзывались слабые, неприятные нотки зависти — к тому, как Гарри на шестом курсе действительно начал превосходить её, — но сейчас это казалось незначительным на фоне другого. Её беспокоило не это.       Она не хотела, чтобы всё повторилось. Не хотела видеть, как тело Малфоя разрезает заклинание, как он остаётся лежать, истекая кровью, между холодными плитами. Это было неправильно тогда. И будет неправильно, если она позволит этому случиться снова.       Мысли пришли не сразу, но ударили так резко, что стало почти физически больно. Гермиона вдруг ясно поняла: всё, что уже произошло в том будущем — все ошибки, все преступления, даже совершённые не ею, — теперь ложатся на её совесть.       Возможно, это был её выбор — принять на себя чужие поступки, записать их на свой счёт, но иначе она просто не могла. Если она знает, значит, несёт ответственность. Эта мысль закрепилась в ней с пугающей твёрдостью.       Гермиона осознала: если она не остановит Гарри — это будет её вина. Если не сумеет изменить ход событий и позволит всему повториться, она обвинит в этом только себя.       Груз вины, что уже давил на неё, был невыносим. Если она не сможет достучаться до Гарри, ей придется действовать менее гуманными способами.       Постепенно гостиная пустела: школьники поднимались в свои комнаты, лениво прощаясь до завтрашнего утра, а шум затихал, растворяясь в треске камина. Гарри зевнул, закрывая учебник, а глаза Рона уже давно были полуприкрыты — он лишь изредка сонно бормотал что-то в ответ, соглашаясь с любыми словами Поттера или Гермионы. Ещё через несколько минут и они разошлись по комнатам, оставляя гостиную безлюдной и непривычно тихой.       Гермиона зашла в свою спальню, но ложится спать она явно не спешила.

***

      — Ты куда? — открыв только один глаз спросил Блейз с раздражением в голосе. — Два часа ночи, какого Мерлина, ты шуршишь.       — Заткнись, Забини, — отрезал Драко. — Спи.       Малфой накинул на себя мантию и вышел из комнаты, бесшумно закрывая за собой дверь. Гостиная Слизерина встретила его привычным холодом — он давно про себя называл её логовом, и сейчас это слово подходило как никогда точно. Она была совершенно пустой, и каждый его шаг глухо отдавался эхом от каменных стен подземелья, усиливая ощущение изоляции.       Кошмары снова мучили его. Граница между сном и реальностью стиралась настолько, что он уже не понимал, какие из видений — выдумка, а какие он действительно пережил. В некоторых из них он видел её — Грейнджер.       Во снах всё ощущалось слишком настоящим: он почти физически чувствовал тошноту от вида её пыток, от того, как это происходило — не из необходимости, а ради чьей-то забавы. Иногда именно с его палочки срывалось зловещее «Круцио», и от этого становилось только хуже, потому что даже во сне он не мог отстраниться, не мог убедить себя, что это не он.       Другие сны казались более реальными — тихими, выверенными, лишёнными той дикой, рвущей на части паники. От них его тело не дрожало, он не вскакивал в холодном поту и не будил соседей тяжёлым, сбившимся дыханием. Иногда даже с губ срывался глухой, почти неслышный стон.       Теодор как-то сказал, что со стороны это выглядело так, будто его режут заживо. И тогда Драко вспомнил тот самый первый сон — тот, после которого ещё несколько дней болела голова и подкашивались ноги, будто он действительно пережил нечто, что тело отказалось просто отпустить.       Вместе с этими новыми кошмарами пришло и другое — тупая, тянущая боль, разлитая по всему телу, будто оно помнило больше, чем должен был помнить он сам. Лёгкие временами сжимались так, что вдох давался через усилие, а во рту всё чаще появлялся привкус железа, смешанный с чем-то едва уловимым, но неприятно знакомым.       Драко начал пропускать приёмы пищи — еда просто не шла в горло, застревала комом, вызывая отвращение раньше, чем он успевал сделать глоток.       Сейчас, находясь в пустой гостиной, он снова чувствовал эту боль во всём теле, которая не отпускала даже в тишине. Драко хотел списать это на постоянное напряжение, на нервы из-за его положения, на привычный страх ошибиться. Но он всё же мог отличить тревогу от ощущения, словно на его собственные органы применили «Редуцио» — будто тело медленно сжимают изнутри, лишая его пространства и воздуха, оставляя только глухую, давящую пустоту.       Его положение. Драко сжал руки в карманах мантии. Пора начинать.       Выйдя из гостиной, он беззвучно зашагал по коридорам школы. Его встречали только спящие портреты, висящие на стенах, а также свет полной луны, который пробивался через большие окна Хогвартса.       Его походка, хоть и была тихой, чтобы не попасться Филчу, но в ней читалась ложная уверенность. Если бы кто-то со стороны увидел его сейчас, точно подумал бы, что Драко знает, что делает, для чего и зачем, но внутри он чувствовал, что в нём не было ни капли решимости.       Подойдя к стене, за которой скрывалась нужная ему комната, он замер.       Минуты тянулись слишком медленно, пока он просто стоял и смотрел перед собой, не двигаясь и почти не дыша. Мыслей не было — только тяжёлая тревога, подступившая к горлу неприятным комом, который невозможно было ни сглотнуть, ни игнорировать.       Дверь открылась. Драко зашел внутрь.       Выручай-комната встретила его, еще не сознавая его намерений. Драко пошел вглубь, пути назад уже не было. Он шагал между рядами старых ненужных вещиц, стараясь не зацепить лишнего, чтобы вся ненадежная конструкция не рухнула на него.       Взгляд Драко упал на что-то под большой, выцветшей простынёй. Он резко сорвал её одним движением, даже не задумываясь. Перед ним во всём своём зловещем величии предстал исчезательный шкаф.       Он медленно провёл пальцами по вырезанным на дереве узорам. Затем Драко открыл дверцы и замер, внимательно изучая внутренности шкафа       До начала учебного года ему дали задание починить этот шкаф, но никто даже не удосужился дать хоть какую-то инструкцию. Драко злился на их самоуверенную глупость — на то, как Пожиратели смерти ожидали, что он восстановит магический артефакт, даже не имея нормального понимания, как чинятся обычные вещи без набора базовых заклинаний.       Тихая ругань сорвалась с его губ прежде, чем он успел её сдержать.       Он вздохнул. Боль внутри не ослабевала — наоборот, становилась плотнее. Она медленно нарастала, разливаясь внутри, а поток разрозненных мыслей давил на череп так, что ощущение, будто что‑то вот‑вот треснет, только усиливалось.       Драко провёл рукой по волосам — привычным жестом, который всегда выдавал его состояние. Так он делал, когда мыслей становилось больше, чем воздуха вокруг, когда голова переставала слушаться так же, как и всё остальное. Будто в такие моменты он проверял: на месте ли она вообще ещё.       Вдруг он услышал, как в нескольких метрах от него что-то со звоном упало на пол. Он потянулся за палочкой. За горой старой мебели мелькнул силуэт. Драко напрягся и медленно начал подходить ближе.       — Кто здесь? — спросил он в пустоту. Его палочка поднялась вверх. — Гоменум ревелио.       Палочка Драко сама повернулась в сторону, где прятался незнакомец. Он пошел медленно, стараясь ступать бесшумно, но дыхание, которое ему не удавалось контролировать, выдавало его.       — Остолбеней, — в Драко полетела яркий луч, который он отбил обратно и луч атаковал нападавшего. — Экспеллиармус.       Сжав в свободной руке чужую палочку, парень замер.       На полу лежала девушка — неподвижно, с раскинутыми волосами, закрывающими лицо. Но Драко не нужно было видеть черты, чтобы понять, кто перед ним.       — Грейнджер, чёрт. — он едва слышно выдохнул. — Что ты здесь забыла?       Драко навел на неё палочку, убирая действия заклинания. Она резко встала на ноги. К его большому удивлению, он не заметил в ней даже тени страха.       — Это ты, — она рукой отряхнула пыль со своих маггловских темных джинс, — что тут забыл?       — Не твое дело, — Драко кинул ей её палочку. — Убирайся отсюда.       Но Гермиона осталась стоять неподвижно. Драко закатил глаза.       — Ты совсем глупая или что? Сперва любуешься мной в Большом зале, потом приходишь на моё место, а теперь ещё и здесь появляешься?       Гермиона от удивления и такого нелепого обвинения ахнула.       — Да как ты... — она запнулась. — Часовня вообще-то не твое место.       Драко вздохнул, и развернулся к выходу, он знал, что её глупая гордость не позволит ей уйти первой. Они будто начали невербальную войну, кто больше точек в Хогвартсе «захватит» и поставит свой флаг.       Дверь перед ним открылась, он на миг замер:       — Забирай себе Астрономическую башню, Грейнджер.       Дверь захлопнулась за ним, оставляя Гермиону одну. Она посмотрела на свою палочку, которую минутой ранее держал в руке Малфой. Она знала, что он здесь делал, но не могла поверить, что тогда Гарри был прав.       Надо помешать ему.       Гермиона знала, что случится, когда шкаф будет восстановлен, и не могла принять этот факт. Если Драко не сможет привести Пожирателей и Дамблдор останется жив, многое изменится. Но нужны ли им эти изменения? После его гибели они получат третий Дар Смерти, который нужен Гарри для победы. Гермиона посмотрела на шкаф.       В прошлом Малфой не смог убить Дамблдора, они это узнали из воспоминай Снегга, но Дамблдор пал от рук самого Северуса, поэтому можно было сделать вывод, что так надо было для правильной череды событий. А если она разрушит шкаф окончательно, нитке событий не предстоит случиться никогда.       — Стоп... — сказала она в тишину.       Осознание пришло резко, но от него глаза Гермионы стали шире. Ей нельзя менять всё, ей надо найти ошибку, которая привела к гибели Гарри. Но с приходом этой мысли, другая больно сжала где-то в районе живота. Она не может вмешиваться во всю историю, а значит вина за смерти близких ей людей будут ложиться на её плечи, пока она не найдет тот самый «ошибочный» момент. Сколько таких будет?       Гермиона подошла ближе к шкафу, от которого шла некая зловещая энергия. Её рука поднялась, палочка была направлена на двери.       — Гармония Нектере Пасус.       Она помогла им. Гермиону начало мутить. Она помогла Пожирателям смерти, Волан-де-Морту и Драко. Но тихий отголосок ответственности за кольцо напоминал, что помогает она Гарри.