Глава 4. Засохший паслён и эффективность.

Азур проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Тёплое, частое, с присвистом — так дышат, когда спят в холоде и видят плохие сны. Он не повернулся, не дёрнулся. Просто открыл глаза и уставился в стену — бетонную, с трещиной, из которой сочилась вода, пахнущая ржавчиной и чем-то старым, как само это здание. — Ту Тайм, — позвал он тихо. Дыхание сбилось. Потом выровнялось. — Я не сплю, — ответили за спиной. Голос — ломаный, мальчишечий, но с хрипотцой, которую не выкурить и не прокричать. Так говорят дети, которые слишком рано поняли, что взрослые врут. — Тогда отвали от спины. У меня там бронежилет, он холодный. — Мне не холодно. — Врёшь. — Немного, — признался Ту Тайм. Азур всё-таки повернулся. Лежал на боку, поджав под голову рюкзак вместо подушки, и смотрел на пацана. Ту Тайм — пятнадцать лет, худые плечи, острые локти, короткие тёмные волосы, вечно грязные. Их лицо было всё в чёрточках — не шрамах, нет, царапинах от осколков, от веток, от снаряги, которая натирает кожу до крови. Они смотрели на Азура глазами цвета выгоревшего неба — серо-голубые, с красными прожилками, как у всех, кто не спал больше суток. — У тебя вид, как у призрака, — сказал Азур. — У всех теперь такой, — Ту Тайм пожал плечами и закашлялся — сухо, надрывно, будто лёгкие были наждачкой. Азур молча протянул флягу. Пацан сделал глоток, поморщился — вода была тёплая, с запахом резины. Но не отказываться же. — Сколько нам ещё здесь торчать? — спросил Ту Тайм, возвращая флягу. — Пока не скажут отходить. — А если не скажут? Азур посмотрел на потолок. Где-то над ними, за тремя этажами бетона и арматуры, продолжалась война. Стреляли — коротко, зло, из автоматов. Потом — взрыв, ближе, чем хотелось бы. Кто-то закричал. Крик оборвался. — Если не скажут, — медленно произнёс Азур, — мы сами решим. Ту Тайм кивнул. Без страха. Просто отметил информацию. И это было страшнее всего. --- Азур познакомился с Ту Таймом три месяца назад, в учебке под Рязанью. Пацан пришёл сам. Без документов, без приписного, без формы. В шапке-ушанке на два размера больше, ватнике с чужого плеча и кирзачах, которые натирали ноги до мяса ещё на первой неделе. — Мне нужен пулемёт, — сказал Ту Тайм инструктору, мужику с нашивками за Афган. — Я умею. Инструктор засмеялся. Потом посмотрел в глаза пацану — в эти серо-голубые, мёртвые — и перестал смеяться. — Сколько тебе? — спросил он. — Восемнадцать, — соврал Ту Тайм. — А правда? — Пятнадцать. Инструктор выругался. Долго, со вкусом, перечисляя всех богов, которых знал, и тех, которых не знал. Потом позвал Азура — тот как раз перебирал «Печенег» в углу казармы, чистил ствол от нагара. — Забирай, — сказал инструктор. — Это твой второй номер. Он умеет. — Он пацан, — сказал Азур, глядя на щуплую фигуру в ватнике. — А ты — нет? Тебе двадцать. Ты сам полгода назад пацаном был. — Я был солдатом. — Теперь будешь нянькой, — отрезал инструктор. — Это приказ. Азур взял. Не потому, что хотел. Потому что в армии не спрашивают, хочешь ты или нет. Ты просто берёшь то, что дают, и идёшь туда, куда посылают. Ту Тайм оказался хорошим вторым номером. Быстрым, бесшумным, с отличной реакцией. Они работали как часы: Азур стрелял, Ту Тайм подавал ленты, менял стволы, чистил, смазывал. Пацан знал пулемёт лучше, чем иные сержанты — знал, где он заклинит, где перегреется, сколько можно дать очередь, чтобы не расплавился ствол. И ещё — Ту Тайм не плакал. Никогда. Азур видел, как падают рядом друзья. Как отрывает голову тому парню, с которым они курили час назад. Как разрывает живот женщине-санинструктору, и она ползёт по земле, оставляя след, как улитка. Ту Тайм смотрел на всё это и молчал. Иногда Азуру казалось, что пацан вообще не умеет чувствовать. Или что все чувства сгорели ещё до того, как он перешагнул порог учебки. — Ты почему не боишься? — спросил он однажды, во время затишья. Ту Тайм тогда чистил ствол — длинным шомполом, зажатым в обеих руках. Услышав вопрос, пацан остановился, поднял глаза. — Боюсь, — сказал Ту Тайм. — Но если я покажу, что боюсь, то буду не вторым номером, а обузой. А обузу убивают. Или бросают. — Я бы не бросил, — сказал Азур. — Ты — нет. Другие — да. И они продолжили чистить ствол. Азур тогда впервые подумал: «Этого пацана уже кто-то бросил. До меня». --- Сегодня Ту Тайм отказался есть. — Ешь, — сказал Азур, суя в руки банку с тушёнкой. — Нет. — Я сказал — ешь. Ту Тайм смотрел на банку так, будто там была не еда, а отрава. Их лицо побледнело — больше обычного — и на лбу выступила испарина. Азур прищурился. — Ты заболел? — Нормально всё. — Не ссы, я спросил — заболел? Ту Тайм молчал. Потом отвернулся и его вырвало. Желчью, потому что есть было нечего. Азур сидел и смотрел, как пацан трясётся над кучей щебня, выплёвывая остатки желудочного сока на бетон. — Стенка кишечника, — сказал Азур, когда приступ закончился. — От голода. Если не будешь есть, сдохнешь через неделю. Если будешь — может, через месяц. — Утешил, — прохрипел Ту Тайм, вытирая рот рукавом. — Я не утешать пришёл. Я — кормить. Азур открыл банку ножом, зачерпнул ложкой жирный кусок — розовое мясо с жёлтыми прожилками — и сунул пацану в лицо. — Жри, блядь. Ту Тайм скривился, но открыл рот. Прожевал. Проглотил. По их лицу прошла судорога — организм боролся с едой, как с врагом. Но второй кусок пошёл легче. Третий — ещё легче. — Так, — сказал Азур, когда половина банки была съедена. — Теперь рассказывай, что случилось. — Ничего. — Ту Тайм. — Я не хочу с ним разговаривать, — вдруг выкрикнул пацан. Голос сорвался — высокий, злой, почти истеричный. — Ты не мой отец. Ты даже не мой командир. Ты просто мужик, который таскает пулемёт, потому что не знает, чего ещё делать со своей жизнью. Азур замер. В подвале стало тихо — даже стрельба снаружи, казалось, притихла, чтобы послушать. — Закончил? — спросил Азур спокойно. Ту Тайм смотрел в пол. Их плечи тряслись — мелко, нервно. — Закончил. — Тогда слушай сюда, мелкий, — Азур наклонился вперёд, понизил голос до шёпота. — Я знаю, что я тебе не отец. Слава богу, потому что мой отец был мудаком, и я не хочу быть как он. Я тебе не командир, потому что командиры посылают людей умирать, а я просто хочу, чтобы ты прожил ещё один день. Хотя бы один. Он замолчал. Ту Тайм поднял голову. Глаза у пацана были мокрые — но не от слёз, от напряжения. — Я не хочу, чтобы ты умер, — сказал Азур. — Ты единственный, кто не смотрит на меня как на пушечное мясо. Ты смотришь как на человека. — Ты и есть человек, — сказал Ту Тайм. — Вот и я про то же. Азур протянул банку с остатками тушёнки. Ту Тайм взял, доел сам, без помощи. Когда ложка заскребла по дну, пацан выдохнул и откинулся на стену. — Меня мать бросила, — сказал Ту Тайм в пустоту. — В пять лет. Отец пил. Я жил на улице, потом в детдоме, потом снова на улице. Война для меня — это первый раз, когда у меня есть крыша над головой и горячая еда. Ты понимаешь? Азур понимал. Слишком хорошо. — Поэтому я не хочу, чтобы ты умер, — повторил он. — Ты — мой второй номер. А я — твой первый. Это всё, что у нас есть. --- Ночью, когда подвал погрузился в тяжёлый, прерывистый сон, Азур не спал. Он сидел у входа, привалившись к косяку, и курил — последнюю сигарету, которую берёг для чего-то важного. Ту Тайм спал у него за спиной, свернувшись калачиком, и почему-то во сне пацан казался совсем маленьким — не пятнадцать, а десять, с этим доверчивым изгибом губ, которого никогда не было наяву. Мимо прошла медсестра Джейн. Остановилась, посмотрела на Азура, потом на спящего Ту Тайма. — Хороший у тебя парень, — сказала она. — Он не парень, — поправил Азур. — Они. Ту Тайм не бинарны. Медсестра моргнула. На секунду её карие глаза стали глубже — бездоннее, чем следовало. — Прости, — сказала она. — Они. Хороший. И ушла. Азур докурил, затоптал бычок и вернулся на место — рядом с Ту Таймом, положив руку на их худое плечо, чтобы если пацан проснётся от кошмара, то сразу понял: я здесь. Ты не один. А где-то в соседнем подвале, за бетонной стеной, Волков лежал с дырой в плече и смотрел в потолок, вспоминая девушку с чёрно-белыми крыльями. И думал: «Интересно, она придёт к Ту Тайму, когда придёт его время? Или у Смерти на всех одна очередь?» Ответа он не знал. Никто не знал.