[5]

С какой стороны ни посмотри, ее история казалась чушью. Лаума говорила без всякой подготовки, без какой-либо определенной цели, перескакивала с одной темы на другую, и казалось, что в голове у нее все спуталось, как это бывает у душевнобольных. Однако она таковой не была. Испытала большой шок — это да. Доведена до истерики — пожалуй. И чтобы выстроить всю историю, Кириллу пришлось внимательно выслушать ее бессвязные ответы, выхватить несколько ключевых нитей в этом клубке и, взявшись за одну, потихоньку тянуть, пока узел не разойдется. Отбросив все эмоции, в том числе всякое сочувствие, он начал с того эпизода, который вызвал у нее тяжелейшее потрясение, из-за чего она вообще обратилась к нему. — Как я полагаю, до недавних пор вы все-таки были довольны. И своей жизнью, и анклавом, и вашей будущей ролью, — начал он издалека. Лаума чуть поморщилась, как от боли, но все-таки ей хватило мужества кивнуть. Прикусив губу, она как будто на что-то решилась, и когда заговорила, в ее словах не было ни тени жалости к себе: — Да, я смирилась. В анклаве невозможно не смириться, и особенно хочется, когда тебя возносят так высоко. У нас всюду бедные и обездоленные, женщина часто скорее имущество, едва ли не скот, и вдруг меня выбирают «матерью» для всего анклава. То есть… не знаю, не матриархом, но верховной жрицей.  — Почему же вы с детства терпите такую жизнь? В нашем мире сейчас много возможностей… — сухо возразил ей Кирилл, на что она, сверкнув глазами, ответствовала: — А почему вы терпите? Наверное, тоже с детства? Он вздрогнул. Она жестоко продолжала: — Потому что мы оба знаем, как это происходит. Они с младенчества растят нас, вкладывают в нас деньги, попрекают каждым куском и велят отдать взятое в долг как можно скорее. Растят в вечном послушании, в неумолимой вине. Так они получают покорную паству. Совершенно не важно, как потом этой паствой распорядиться, в какие одежды рядить, какой символ дать. Уверена, в вашем братстве тоже есть знаки, символы, ритуалы. Вы, Кирилл Чудомирович, ничем не отличаетесь от меня. И тоже всем довольны, потому что на вашем месте вам ничто не угрожает. Так почему вы спрашиваете, как так вышло, что прежде была довольна, а теперь нет? Видимо, на моем новом месте стало невыносимо. Она пристыдила его, вернула вопрос и ударила сильнее, чем он посмел обидеть ее. И он отступил, смущенный тем, что она откуда-то столько знает. Но признаваться ей, что она угадала, он не спешил. Вместо этого Кирилл решил спросить: — Откуда вам знать, как живу я? Почему вы провели такую аналогию? Лаума бросила ему печальный взгляд и горько усмехнулась: — Нас видно издалека. И мы выделяемся не только тем, что иностранцы, чужаки в этой стране; мы и среди тех, кто на нас похож, будем сильно отличаться. Тем, как сторонимся всех, как не можем отпустить себя и отдаться простой жизни… Тем, что не ценим жизнь и не умеем ею наслаждаться. Точнее, на первый взгляд, мы, как все, умеем прикинуться, но чуть копнешь глубже — и очевидно, что мы не здешние. Не совсем мертвые, не совсем живые, и своей жизнью не распоряжаемся. Мы живем лишь в ожидании приказа. И последний будет — принести свою жизнь в дар. У нас, когда сжигают людей в жертву, никто не сопротивляется. Или когда сталкивают со скал, или разбивают голову молотом. Даже чужаки, пробыв у нас с месяц, согласны с этим. И все это я говорю как обыденность. Так у нас принято, так надо, но кто решил, что так надо и правильно? Уверена, у вас тоже жестокие казни, чудовищные расправы. Не смотрите на меня расширенными значками, не поверю, что вы удивлены. Однако она его поразила. И вовсе не фактами из своей жизни, не нравами своего анклава, а тем, что так четко описала, почему они до поры до времени были относительно довольны своей жизнью. Как раз потому, что можно быть в общности и ни о чем не думать — достаточно лишь согласиться, что на заклание поведут кого-то другого. Надо лишь набраться мужества и не отводить взгляда, когда кого-то будут казнить. Потом, конечно, потребуют от тебя больше, сведут не с тем, с кем ты хочешь, велят плодиться и передавать усвоенное, но это будет меньше, чем цена самой жизни. Пока не потребуют ее, многие останутся согласны. — Ваши сестры думают так же? — решив не отступать, продолжил спланированный допрос Кирилл. — У меня нет сестер. — Вы говорили, что работаете с сестрами… — Да, только они сестры по вере. И сестры по судьбе. Но не родные сестры. Я единственный ребенок в семье. Кирилл вопросительно вскинул брови, и она не стала ждать, когда он усомнится вслух. — Это связано с моим женихом… Я уже сказала вам, что моих родителей сожгли, когда я стала пригодна к браку? Но, к моей удаче, мой жених был совершенно непригоден: он только-только родился. Благодаря этому, кстати, я побывала в Калифорнии и получила высшее образование, выучила английский язык. Предполагалось, что унаследует японскую ячейку не Лоэн, а один из его старших братьев. Тут я подробностей не знаю, кроме того, что оба его старших брата мертвы, и тогда на первый план вышли мы с сестрами и Лоэн. А до этого долгое время росли в качестве запасных наследников. Невест, конечно, больше, как минимум трое, но у Лоэна было пятеро. Забыла сказать: нас выбирают под общие вкусы семьи, которые из поколения в поколение не меняются. У его семьи запрос на дородных, здоровых и фигуристых девушек с синими глазами, и мои сестры, как вы заметили, очень похожи на меня. Кирилл кивнул. — Это еще очень удобно, — продолжала она, — если решат послать учиться или адаптироваться в стране, где мы будем заправлять, всегда можно выдать всех нас за родных сестер… Но сестры по судьбе — что надсмотрщицы. И мои так глупы, что не понимают, что их ждет. Она прервалась и, переплетя пальцы, с силой их стиснула, отчего ее шестнадцать колец впились в нежную кожу. Когда она выпустила их, остались характерные красноватые вмятины. Лаума мужественно держалась, не позволяла себе слез, но говорить ей было очень тяжело. Они подбирались к самому главному: к ее жениху, от которого она пришла в ужас и решилась сбежать. — Вы сказали, что они не понимают, что их ждет… — задумчиво протянул Кирилл. — Это связано с тем, что было пять невест, а осталось вас… трое? — Уже нет, будет опять пятеро. Но да, вы угадали. Лоэну уже отдали двоих из нас, тех, кто был покрасивее. И когда мы с ним встретились, знаете, что он сказал? Кирилл, чуть прикрыв глаза, покачал головой: — «О, свежее мясо!» — Да, неприятно… — легко согласился Кирилл. — Да если бы неприятно! — повысила голос она. — Он в глаза сказал мне, что с ними уже расправился! Что они его «не выдержали»! — Может быть, ушли? Развелись с ним? Лаума вдруг издала истеричный смешок. — Как бы я хотела, чтобы они ушли и развелись! Во время нашей встречи, когда он умирал со мной со скуки, ему привели «брата» — так, как вы уже догадались, называют лучших друзей наследников, которые выступают как гвардия. С ними наследник проводит все свое время. Так вот, этот «брат» тоже не выдержал Лоэна. И Лоэн вынул ему глаз чайной ложкой, чтобы подарить мне! Вы можете себе представить? А потом еще язык вырезал, потому что тот солгал ему, будто уезжает от него лишь на время. Только представьте: из всех колонок гремит «Ода к радости» Бетховена, передо мной корчится изувеченный человек, а его глаз положен мне в чашку. Только благодаря тому, что я смотрю вам прямо в глаза, я это все не вижу. И для меня все это просто слова, часть какой-то безумной истории, пересказ сюжета кино, которое я не хочу смотреть. Поэтому, пожалуйста, смотрите на меня, Кирилл, хотя бы этим пустым взглядом, чтобы я не отвлекалась на свои воспоминания… После долгих объяснений голос у нее охрип, и Лаума впервые за все это время потянулась за чаем. Она не отводила от Кирилла заплаканных глаз, и он понял, что его пустое выражение и вправду помогает ей не вспоминать. То, что чай остыл, ее, кажется, не волновало. — Знаете, что я не понимаю… — выждав некоторое время, осторожно начал Кирилл. — Почему он жесток к вам? Хорошо, вы оба скованы обстоятельствами, вы себе не принадлежите, но почему ему позволяется так тратить невест? Лаума в ответ так посмотрела на него, будто он задал совершенно детский вопрос. — Как будто вы не знаете, как обстоят дела с женщинами по всему миру! Да, многим повезло не увидеть насилия или хотя бы найти на него управу, но скольких продают, обменивают, толкают на ужасные вещи? Были бы деньги, связи, а женщина всегда товар. В нашем анклаве — не исключение. Да, рожденные у нас дочери священны, только они могут быть жрицами, но у нас родят много и часто. Девочек часто больше чем мальчиков. А еще есть привезенные невесты, чтобы разбавлять кровь. Лоэн в этом смысле в лучшем положении: он может потратить меня и еще трех сестер, замучить нас в свое удовольствие, прежде чем будет вынужден остановиться на последней выделенной пятой. Но тогда в утешение ему закупят больше чужачек. И все это знают! Все об этом говорят мне в лицо, в моем присутствии! Я пыталась сказать это сестрам, предложить им сбежать, но ни одна не поверила. Говорят, я боюсь, что мою свадьбу отменят, а я и не знаю, к кому бежать, чтобы отменили! И теперь-то мне ясно, почему отца и мать ведут на костер: чтобы никто за родную кровь не вступился! Никому до меня и дела нет! Точнее, они молятся на меня, требуют благословений, предсказаний, мольбы Деве-Луне, и я все это делала для них все эти годы. Но отбить меня у Лоэна? Никто не будет ему перечить. Он будущий патриарх: ему решать, что будет для нас в Японии. Они надолго умолкли. Кирилл, задумавшись, встал со своего места и стал мерить шагами комнату. Потеряв зрительный контакт с ним, Лаума снова всхлипнула — судя по всему, ее снова мучило недавно пережитое. Кирилл же тщательно обдумывал все детали, которые она изложила. Да, она не безумна. Но смертельно напугана. И в безвыходном положении. Осененный догадкой, Кирилл плавно к ней развернулся и быстро спросил: — Если все уже решено, почему мы с вами встретились? Лаума, сообразив, что он ей до сих пор не верит, вдруг помертвела лицом и, совершенно бледная, слабо напомнила: — Я уже говорила, моя сестра слегла. Моя надсмотрщица. Ей так плохо, что поднялась температура до сорока. Пока две другие мечутся возле ее постели, не решаясь вызвать скорую, я возомнила, что вы мне чем-то поможете. И отговорилась тем, что моя сменщица-японка не пришла, поэтому я останусь в супермаркете до семи часов утра, пока менеджер кого-то не приведет. Нам уже надо увольняться, наша служба в миру завершилась. А я все тянула… придумывала отговорки… Сидела, глупая, и пела в курилке, надеясь, что вы вдруг придете. И к чему надеялась? Вы же такой же, как они все… И никогда не осмелитесь из своего братства выйти… Последнее она сказала чуть слышно и, закрыв лицо ладонями, уронила голову. Плечи у нее дергались от рвущихся из груди рыданий. Да, она была обреченной на казнь, а обреченные, пока не смирятся совершенно, неустанно плачут над своей горькой судьбой. Кажется, она поняла, что помощи не будет, и от этого обессилела. Последняя искра надежды погасла в ней, и Кирилл, все еще меряющий шагами комнату, не собирался ее разжигать. Он до сих пор не знал, как ему поступить. Выслушать он согласился, но рисковать ради Лаумы — нет. Конечно, в эти несколько встреч они прекрасно поговорили, но стоит ли ломать свою жизнь ради этого? Бесспорно, судьба к Лауме несправедлива, но разве сам он видит хоть где-то справедливость? Отчего же ей не спросить, что произошло с ним? Впрочем, в ее состоянии эгоизм простителен: она, быть может, решила, что страшнее ее судьбы нигде не сыщешь. Но нет, бывает и много хуже. Думать о том, что с ним сделают братья по оружию, если он спланирует ее побег и поможет покинуть страну, даже не хотелось. С предателями у «Светоносцев» разговор короткий, потому что они держат марку качества. Любое попустительство обрушит стоимость их услуг, а когда есть деньги, любого ратника заменить можно. Пока он размышлял, что от него хотят и что он реально может дать, Лаума с трудом выпрямилась и устало откинулась на спинку кресла. Лицо ее было страшно бледным, неживым, и ресницы слиплись от слез. Заговорить с ним она больше не пыталась. Что ж, можно сказать, ему ничего не грозит. Если он просто пройдет мимо, откажет ей, она вернется к сестрам, и тогда все выпавшее на ее долю свершится. Будучи не обязанным ей, он и так довольно для нее сделал: заплатил за условия, чтобы ей было где рассказать свою историю. Дальнейшее требовало непомерных жертв, а он так и не знал, что именно к ней чувствует. Никаких притязаний на нее Кирилл не имел, ничего от нее не хотел, но и денег, потраченных на нее, не жалел. Кто он такой? Всего лишь блуждающий по болотам призрачный огонь, и горе тому, кто возомнит, что он пламя костра, путеводный фонарь или свет маяка. Он никуда не идет, ни к чему не ведет и никому себя не обещает. Он не был даже уверен, что его интересуют не то что женщины — люди. Слишком долго он смотрел на них как на цели, в перекрестье прицела. Слишком многих уже пришлось убить. А до этого — со слишком многими бороться. Люди сулили ему проблемы, смертельные неприятности, и, когда он худо-бедно справился с тем уровнем сложности, что ему подкинули, вдруг на его голову свалилась миссия категории «невыполнимо». Он привык тщательно подходить к вопросу, мыслить здраво и подсчитывать свои шансы. Против шведов их у него примерно ноль. Так что он может пообещать Лауме? Только самую малость. Подойдя к ней, он, чтобы не пугать, встал в нескольких шагах над нею и тихо позвал: — Лаума? Она откликнулась не сразу. И глаза открывать не собиралась. — Что вы хотите от меня, Кирилл Чудомирович? — Не спите в кресле — заболит шея. Пойдемте, я помогу вам расстелить постель, и вы поспите здесь до семи утра. Кажется, на прикроватных часах можно поставить будильник. — Не нужно… — слабо запротестовала она. Но глаза все-таки открыла. Он присел перед ней на корточки, выставив вперед одно колено, чтобы держаться поустойчивее. Затем поглядел Лауме в глаза и осторожно взял за вялую руку. Она не отняла, и это показалось ему хорошим знаком. — Послушайте, мне тяжело что-то вам обещать. Ситуация слишком серьезная, а вы ждете от меня немедленного решения. Пока что я не представляю, чем могу вам помочь. Вы все же обо мне не знаете: у вас сложилось неверное впечатление. Вам кажется, что я будто бы свободнее вас, но это не так. Ничуть. И мои обязательства в некоторых аспектах еще серьезнее… — Ох, неужели вам нужно жениться на ком-то, кто вас убьет? — тихим голосом, ему в тон, съязвила она. — Мне вообще запрещено жениться. Давайте начнем с этого, — как будто не заметив ее укора, мягко поправил он. — Еще скажите, что и женщины вам запрещены. Не нужно врать, я слышала, как Лоэн шутил, что вам за работу отправили лучших из лучших. Надеюсь, вы остались довольны. — Не мне, моим братьям по оружию, — невозмутимо поправил он. — И это никак не противоречит запрету. У нас не может быть ни жены, ни семьи. Мы с самого начала сироты, сиротами и уходим. Все-таки вы мало обо мне знаете, сколь бы точно ни пытались угадать. Поэтому скажу прямо: я не готовился брать за кого-то ответственность. И не думал, что у меня будет подруга в этой жизни. Я даже не планировал так долго жить, но почему-то живу, и мы сейчас с вами говорим об этом. — Как можно так лгать? — с усталым видом еле слышно спросила Лаума. — Как может такой обходительный человек с вашими красивыми чертами и роскошными волосами никогда не знать женского внимания? Зачем вы предстаете монахом-смиренником? И кто вам поверит? — Похоже, все-таки больше я поверил вам, чем вы мне… — дернув уголками рта, заметил Кирилл. — Но не будем тратить драгоценное время. Вы очень устали, вам надо поспать, а мне нужно навести справки, чтобы решиться на какой-то ответ. Я зайду за вами в семь, будьте готовы, пожалуйста, к выходу. Здесь оставаться опасно, к семи утра я придумаю, где вам можно будет переждать, пока я не найду помощь. Лаума на это рассеянно кивнула. Кирилл выпрямился и помог ей подняться с кресла. После чего они вместе разобрали чудовищно огромную постель на чудовищно огромной кровати, убрали все лишние подушки и два декоративных покрывала. Кирилл отошел к тумбочке и после нескольких нажатий выставил будильник на шесть тридцать. Подождав, когда Лаума заберется в постель прямо в одежде, он высвободил несколько занавесей балдахина, и они отсекли Лауму от всех источников света. Измученная пережитым, она почти сразу заснула. Выключив везде свет, Кирилл медленно обулся, надел парку и взял одну из двух ключ-карт. Закрыл дверь за собой он неслышно — даже замок не щелкнул.