[6]

Он вернулся всего через несколько часов, но Лаумы в номере уже не было.  Тогда Кирилл методично осмотрел все столы и тумбочки, все полки и поверхности, обшарил наволочки, перетряхнул покрывала, но так ничего и не нашел. Она ничего ему не оставила. Когда он вошел, номер был цел, никаких следов вторжения, борьбы или взлома не наблюдалось. Несколько смущенный этим обстоятельством, он на всякий случай спросил у персонала, куда делась госпожа, и заспанный администратор-японец, помедлив немного, сообщил, что гостья просто сдала свою ключ-карту и ушла в неизвестном направлении. Больше разузнать он не мог — мешал языковой барьер, да и есть ли смысл узнавать? Ему бы радоваться, что сбыл непосильную ношу, что с него больше ничего не спросят, однако его охватило странное гадкое чувство. Все-таки Лаума задела его за живое, и он все не мог отойти от впечатления, которое она произвела. Сказать прямо, Кирилл был впечатлительным по натуре, но этот недостаток у него благополучно изжили. Нет, пожалуй, даже вытравили, и он, хотя сопротивлялся много лет, все-таки поддался чужой воле и зачерствел душой. А если бы не поддался, ему бы не удалось выжить в том месте, куда он угодил еще в нежном возрасте. О себе он ничего доподлинно не знал, а когда начал понемногу осознавать себя и чем-то интересоваться, спросить уже было не у кого — вся информация о нем затерялась. Он даже не знал, сколько ему на самом деле лет, ведь его досье несколько раз переписывали. Дело было в командирах, которым он отчего-то не нравился, и те раз за разом пытались переписать его жизнь на свой вкус. В разные периоды у него был день рождения и летом, и зимой, и весной, пока Никита не остановил свой выбор на 31 октября, в Хэллоуин, и то потому, что в тот день они успешно завершили задание, и свой испытательный срок Кирилл худо-бедно прошел. В связи с чем Никита принял решение, что возьмет его на поруки, и так появилась необходимость в новом досье. Думать долго Никита не стал и взял самый ближайший день. Только с тех пор не забывал подшучивать над ним: мол, выглядишь как нечисть, вот и запишем твой день рождения на День всех святых. Но сколько ему, ответить было затруднительно. Кирилл чувствовал себя примерно лет на тридцать, хотя с таким же успехом ему могло быть двадцать восемь или тридцать два. Часть жизни у него просто стерлась, поскольку он получил тяжелые травмы и серьезное сотрясение мозга, отчего пробыл в коме несколько лет, а когда проснулся, он уже никого из детской жизни не узнавал. Но это и не требовалось. От него вообще мало что требовали, но то, что задавали, всегда граничило с риском для жизни. Только сейчас, будучи вполне зрелым, он мог оглядеться на свою странную жизнь и в нескольких точных описаниях сказать, что с ним вообще было. Сиротство. Продажа в качестве расходного материала. Воспитание как смертника в особом лагере-приюте, где готовят малолетних солдат для дальнейшей перепродажи. Неудачные травмы и кома. Крайне странное покровительство, благодаря которому его не отключили от поддерживающего жизнь оборудования. Кто его покровитель, он так и не узнал. Затем резня в приюте, от которой он аж проснулся. Кажется, владельцы этого лагеря не поделили прибыль и пошли уничтожать активы друг друга. Он выжил вместе с десятью такими же, потому что был так слаб, что его жизнь просто не заметили. И он продержался достаточно, чтобы его подобрали те, кто вздумал захватить остатки этих «активов». Куда внятнее бессмысленных и почти пустых воспоминаний раннего детства были яркие эпизоды боли и рутина учебки: его готовили убивать и умирать. Самым первым воспоминанием у него были не игрушки, не поездки с родственниками на море, не игра с братом или сестрой, а боевой нож «Каратель», который в детской руке чувствовался как небольшой меч. По мере того как Кирилл рос, марки и формы ножей сменяли одна другую, пока все они не стали для него одинаково смертоносны и удобны в пользовании. А когда он уже в зрелом возрасте перешел под командование Никиты, у него появилась пара легендарных глоковских «Фельдмессеров» с удобными ножнами и креплениями для рук и ног. Но бывало и так, что Кирилл брал с собой «Антитеррор». Преимущественно зависело от задач и региона миссии. Если они бились с азиатами, то «Фельдмессер» бывал лучше для мгновенных убийств. Если же добычу заказывали покрупнее, то лучше рубил «Антитеррор», да и то скорее на вкус Кирилла, чем по объективным причинам. Он только знал за собой, что нож ему предпочтительнее пистолета, хотя стрелял Кирилл точно. Разве что снайперскую винтовку не любил. Но ему позицию снайпера и не поручали: он лучше справлялся с заходом в тыл и с устранением бегущего врага. Он был из тех, кто лучше всего ждет своей цели в засаде. А также тем, кто умеет втереться жертве в доверие, усыпить ее бдительность, чтобы после нанести роковой удар. Многие обманывались его худобой и хрупкостью: они до последнего не видели в его комплекции серьезной угрозы. Иные и вообразить не могли, что он может рывком сломать им шею или резким ударом повредить гортань, после чего уже жертве не вздохнуть и не сглотнуть, и остается только медленно наливаться пурпуром, стараясь выкинуть из глотки западающий язык. Чтобы уметь убивать так ловко и филигранно, потребовались годы тренировок с сопутствующими травмами. Одни только ребра Кириллу ломали шесть раз, а сколько раз пальцы? И считать не стоит. О вывихах можно в принципе не упоминать. От природы никаких особых талантов у Кирилла не было. Он не был зорче остальных, быстрее или сильнее. Наоборот, в его теле обнаружился целый парад мутаций, полученных от сложной родословной. Он не знал ни отца, ни матери, зато был в курсе, какую вереницу особенностей он приобрел с той и другой стороны. И склонность к диабету, хроническая анемия с накапливанием липохрома при крайне низком меланине — всего лишь верхушка этого айсберга. Всем своим странным фенотипом и к тому же бесплодностью он был обязан людям, которых никогда не знал и, похоже, уже не узнает. Они выбросили его в этот мир как уродца, и он жил таким, смирившись с этим неподъемным и непобедимым наследством. С раннего детства его стали травить за глаза и длинные волосы. Удивительное дело, ведь обычно всем плевать, какие они у мужчины. Но Кирилла никогда не оставляли в покое, и на то было сразу несколько причин. Во-первых, из-за избытка липохрома цвет радужки у него был янтарно-желтый, как у совы, что при кошачьем разрезе глаз давало ему меланхолично-звериный взгляд, который многим не нравился. Во-вторых, волосы на голове у него получили странный генетический сбой, связанный с синтезом кератина, а также непомерно увеличенную фазу анагена, то есть активного роста волос. Еще мальчиком десяти лет Кирилл отращивал волосы быстрее, чем его успевали стричь, что вызывало у его воспитателей и прочего обслуживающего персонала глухую ненависть. За свои странные волосы Кирилл настрадался на всю жизнь вперед: их дергали и рвали из зависти, из презрения, из желания подбить его к коротко стриженным воспитанникам. В итоге в этой схватке победили волосы, а он до сих пор смотрит на ножницы и электрическую бритву с содроганием. По милости своих волос он пережил многие издевательства и пытки, которые только чудом не убили его. Впрочем, он жил вопреки так же, как вопреки всему росли его бесконечно длинные волосы. Он дал им волю лишь после двадцати и так выяснил, что их максимальная длина — ровно до бедер, причем прядки у лица ломаются легче, чем на затылке. Дойдя до предела своего роста, волосы начинали отчаянно ломаться и пушиться, цепляться за все подряд, а резинкой едва ли убирались — слишком уж гладкими и скользкими они были у корней и очень тяжелыми в целом. Даже самые шероховатые материалы с них просто соскальзывали. Иногда под неподъемным весом волос резинки просто растягивались или рвались. То же самое было с лентами и шнурками. А заколки Кирилл носить не мог — слишком уж привлекал внимание. В итоге он пошел с самим собой на компромисс: у лица лично сбавлял длину, чтобы пряди не лезли в глаза и под руку, а на макушке оставил все как есть. Лишь кончики он тщательно увлажнял и напитывал водой, и тогда волосы ложились цельной, гладкой и толстой копной, которую не поднимал даже сильный ветер. Драться с такими волосами он быстро привык, как и носить их природную тяжесть: у него почти не болела голова и шея, на что обычно жалуются многие женщины. Позже он нашел этим бесконечно длинным волосам другое применение, совершенно неожиданное для врагов и союзников: длинные пряди помогали ему надежно скрыть спину и жизненноважные органы, из-за чего целиться в него бывало очень трудно. Волосы порой жили своей жизнью, могли взметнуться кольцами или скомкаться в узел, из-за чего противник переставал понимать, где у Кирилла шея, легкие и затылок. Несколько раз ему просто отстреливали пряди. Еще чаще пули всего-то чиркали по его коже головы, отчего ему заливало пол-лица кровью, но серьезной раны за этим не было. Странно было и то, что в других местах волоскам Кирилла отчаянно не хватало кератина, из-за чего те были очень хрупкими, легко ломались и отказывались покрывать его тело ровно, как и у всякого мужчины. Даже после пубертата он ходил почти голый, что делало его похожим на призрака или умертвие. Другие мужчины его не понимали: им думалось, что он с волосами на теле и лице что-то делает, когда, как и прочие, совершенно ничего. И только за эту особенность он несколько раз расплатился ребрами  — в общей душевой его били так, что парочка треснула. Винить других не имело смысла: его откровенно боялись. Ждали от него разнузданности, изнеженности; видели в нем аристократа или кого похуже. Переубеждать не имело смысла — от него шарахались как от призрака. И лишь немногие командиры, бросив его в качестве пушечного мяса в самую горячую точку, в конце концов смирялись с ним и начинали других одергивать. Для своего выживания он делал все, но не потому, что очень любил жизнь. Скорее это она, неуемная, не давала ему погибнуть и толкала на отчаянные шаги. Она упрямствовала в нем — и он упрямствовал, она желала пройти этот ад любой ценой — и он желал: бездумно, механически, как заведенный. Разум сам выискивал лазейки, и Кириллу ничего не оставалось, кроме как действовать по уже заложенной программе. У него был быстрый метаболизм, хронический авитаминоз, и сколько бы он ни ел, он не мог ни растолстеть, ни нарастить мышцы. В активную фазу роста он очень страдал: его кости становились хрупче, и только к двадцати годам он набрал норму кальция. Что до мышц, то он был вынужден есть по расписанию и много тренироваться: пропустит день — и все опадет, усохнет. И тогда ему просто не хватит сил, чтобы ровно держать крупнокалиберные пистолеты, к примеру, тот же Desert Eagle. Однажды из-за слабости мышц ему отдачей сломало запястье. Окончательно Кирилл нашел себя, достиг своей лучшей формы и отточил навыки буквально совсем недавно, благодаря чему наконец-то выдохнул. У Никиты его не трогали, а жалкие попытки над ним подшутить он и вовсе не брал во внимание — не после того, как ему, отпустив пару грязных ругательств, несколько раз в детстве сломали нос и оставили трещину на скуловой кости. Повезло, что на нем все заживало как на собаке. Похоже, ему опять чего-то не хватало в организме; наверное, чего-то связанного с соединительной тканью: у него почти не оставалось рубцов, из-за чего можно было подумать, что он жизнью холим и лелеем. Пожалуй, вслед за телом, которое, вопреки всему, крепло и привыкало к боли, Кириллу следовало также огрубеть душой, однако и тут он проявил невероятное упрямство. Пережив столько ужасов, многие становятся пусты и равнодушны: их не интересует внешний мир, образование, искусство, другие люди. Но, к своему несчастью, Кирилл всегда был очень любопытен, пусть и не слишком от природы умен. Ему легко давались европейские языки, но не азиатские, и некоторые совершенно бесполезные навыки. К примеру, бальные танцы, которые обычному наемнику или киллеру совсем ни к чему. Однако благодаря этим глупостям его однажды заметили и протолкнули наверх: сильные мира сего могли заказывать людей не только для серьезных работ, но и для увеселений, и тогда-то обнаруживалась нехватка прекрасно воспитанных, образованных и тяготеющих к искусству наемников. Тут-то и наступал звездный час Кирилла: его могли задействовать в гладиаторских боях, в балах-маскарадах и других шоу, которые у власть имущих обязательно заканчивались ритуальным убийством. Многие из соперников Кирилла не умели легко переключаться от танцев к непосредственно резне, а вот ему это давалось легче чем что бы то ни было, и так он стал ценным лотом в узких кругах. Именно на таком мероприятии его и заметил Никита, желающий расширить спектр услуг, поставляемый «Светоносцами». Недолго думая, он вложился в Кирилла и не прогадал. Теперь они могли предложить не только кулачный бой, «стенку на стенку с палицами», но и бои на мечах, шпагах и копьях. В последних всегда участвовал Кирилл, и пусть они случались всего раз или два за год, но приносили денег больше, чем многие другие задания. Благодаря этому его опять же у Никиты не трогали: он мог единолично заработать на всех, и другие разумно считали, что не стоит цепляться к тому, кто в иной раз их всех кормит. Но его природную тягу к наукам, литературе и всевозможным искусствам все равно не понимали — не та среда. Любая картина, скульптура или представление не имели для наемников никакой ценности. Каждый держал в голове только один вопрос, первый и последний: сколько это стоит? И объяснять, чем Шекспир отличается от Марло, а Моцарт от Сальери, просто не имело смысла. Говорить Кириллу было не с кем, хотя он отличался непомерным красноречием, поэтому среди братьев по оружию он привык глубокомысленно молчать. А свои предпочтения никому не обнажал и не навязывал, притом каждую свободную минуту он что-нибудь читал или слушал, жадно впитывая удивительный мир вокруг, к которому прямого доступа у него не было. Он не мог, как все, спокойно, изо дня в день, ходить в библиотеку. Не мог своей собственной обзавестись, так как часто переезжал, поэтому пришлось довольствоваться одним планшетом. На оперу и театральные постановки он попадал случайно, и куда чаще ему доводилось видеть их лишь в записи. Но и этому он был рад, и у него появился ряд любимых пьес. На выставки он и вовсе почти не захаживал — свободное время у него выдавалось лишь поздно вечером или глубокой ночью, и то требовалось проверять оборудование, чистить оружие, тренироваться и выполнять какие-то мелкие поручения. С годами пришлось тратить время еще и на уход за волосами и кожей — из-за авитаминоза у него постоянно трескались то руки, то губы, то щеки, и хотя эти неприятные мелкие ранки были просто ничтожны, они в конце концов надоели ему, и он придумал, как их вообще никогда не иметь. При всем при этом Кирилл уже не считал свою жизнь несчастной. Он действительно, как и сказала Лаума, чувствовал, что теперь-то всем доволен, поскольку на его месте ему уже ничто не угрожало. Он не боялся смерти от пули, ожесточенных схваток с жертвами и конкурентами. Он вообще мало чего боялся, пребывая в приятном сне разума, когда все уже идет по накатанной. Но вдруг в его жизнь ворвалась Лаума, и он чуть ли не рывком проснулся. Прорвался через толщу своего рутинного кошмара. Именно она открыла ему глаза, в каком чудовищном мире он существует. И даже не словами — одной мольбой и слезами. Впервые в его мир, полный насилия и циничной жестокости, вторгся кто-то, для кого вынуть из человека глаз и кинуть его в чашку — безумие, а не стандартные пытки и методы устрашения. И ведь она достучалась до него уже после того, как впервые, как никто, заговорила с ним. Прежде никто не желал его слушать, не давал как следует развернуться, не умел ответить в тон. Потому-то его, кажется, к Лауме и тянуло. Прежде он избегал женщин из собственной пугливости или неясной брезгливости. Но и видел их только определенного сорта: эскортницы, проститутки, продажные модели. Все они, безусловно, были красивы, легко ложились под его братьев, но говорить с ними было не о чем. Точнее, многие из них были достаточно изящны, образованны, хорошо обучены, но за этим сервисом Кирилл не чувствовал человека. Они профессионально подстраивались под клиента, исполняли все его желания, но и только. А он хотел чего-то еще, что никто не собирался ему давать. Быть может, личную тягу, симпатию? Своей внешностью он откровенно пугал. Одни только глаза у многих женщин вызывали странное отторжение: никто не желал заглянуть в них и удержать взгляд. Некоторых прямо перед ним передергивало. Нет, немало из таких приглашенных «подруг» пытались его взгляд перетерпеть, для чего принимались хватать его за волосы, чего уже он терпеть не мог. К нему никак не могли подобрать подход, а он сам помогать им не собирался. Он чего-то ждал от других людей, надеялся на что-то, но этого все не было, и с годами Кирилл бросил ждать. Он начисто потерял интерес к женщинам и к отношениям как к таковым. На его глазах разворачивались оргии, его братья по оружию влюблялись в проституток, делали на стороне детей, но все эти события никак Кирилла не касались. Он выучился ото всех отгораживаться, и никто не желал пробиться к нему. Однажды кто-то из его братьев по оружию прознал, что он еще девственник, и это так перетряхнуло их команду, что эти странные люди аж спать не могли, пока его под себя не переломят, не сделают его таким же, как они все. Выждав подходящий момент, они ему всучили какую-то девицу, которая мало того, что не соответствовала его вкусам, так тряслась перед ним от страха. Их вместе заперли, а той пригрозили, что пустят по кругу и зверски убьют, если она своего не добьется. Кирилла это насилие над ним страшно возмутило. И он снова уперся, не желая прогибаться под кого-либо. Охваченный холодной яростью, он вынул «Глок», выстрелил в замок и пинком выломал заевшую дверь — та резко распахнулась, грохнув по стене. Его мучители ждали внизу. И когда он спустился, они пялились на него во все глаза. Как и ожидалось, закусил удила Патоличев, который особенно часто к нему цеплялся. На него и указала бледная как смерть девица. Не опуская пистолета, целясь прямо Патоличеву в лоб, Кирилл тихо предупредил, что если тот дернется, он разнесет ему голову. Тот поверил и вслед за девицей страшно побледнел. Его пытались успокоить криками, отшутиться, но Кирилл ничего не слышал. Навязывая ему проститутку, они перешли последнюю границу, и он решил ответить жестко, даже ценой собственной жизни. Они могли достать оружие и быстрее него выстрелить, но его глухая ярость так их удивила, что они не попытались этого сделать. А он, беспрепятственно подойдя к Патоличеву, ударом «Глока» сломал тому нос. За что потом долго расплачивался: Никита ему это не спустил, что было в их кругу справедливо. Братья неприкосновенны, а девиц у тебя будет целый вагон. В этом случае Кирилл защищал не девицу, а себя и свою честь. Ему показалось оскорбительным само то, что с его последними границами не считаются. Что эти люди видят возможным врываться к нему и кого-то с ним запирать. Что они мнят, что его предпочтения и желания ничего не стоят. Обычно да, не стоят, и он всего лишь пушечное мясо. Но попирать остатки его достоинства? На то, чтобы разубедить их, и жизни не жаль. Быть может, как раз потому, что с ним обращались довольно бесцеремонно, ожидая от него грубости и непритязательности, он так вдруг повернулся всей душой к Лауме, которая как раз с ним церемонилась и пыталась во всем быть изящной и деликатной. Возможно, ее так выучили, готовя в жрицы и хорошие жены. Кирилл не мог не отметить, что у нее хватает навыков манипулировать людьми, особенно хорошими и наивными. Она им тоже пыталась манипулировать, он это видел и чувствовал, но ее воздействие было до того мягким и ласковым, а после чистым и правдивым, что он ничуть на это не разозлился. Рассуждая о своем будущем муже, она пылала праведным гневом, плакала и взывала к нему от всей души, и за этим была искренность живого человека, оказавшегося в жерновах чужой власти. И он ясно видел, что, не добившись своего, она опустила руки и оставила его в покое. Она не стала давить сильнее, а просто разочаровалась в нем. И отчего-то впервые в жизни Кирилла чужое разочарование тронуло. Ему не хотелось ее подводить. Они ни о чем толком не говорили, но в то же время сказали друг другу больше, чем им доводилось с другими говорить и слышать. Они прямо обменивались взглядами, и его желтые глаза Лауму не испугали. Она смотрела на него открыто, с симпатией и лаской, и такой расположенности  — беспричинной, сильной и прекрасной, — Кирилл еще никогда к себе не видел. Он читал, что так бывает у других людей, но ему ничего такого прежде не перепадало. Хотела того Лаума или нет, но она вознесла его, подняла до обычных людей, и в ее обществе он даже не вспоминал, что чем-то особенный, в чем-то уродливый и всеми отверженный. Нет, у него и прежде держалось состояние покоя, при котором никаких особенностей себя не вспоминаешь, но чувство нормальности? Этого у себя Кирилл добиться не мог. Лишь когда Лаума сбежала из номера, Кирилл понял, что это никакая не игра с ним, не заговор, не попытка устранить как конкурента, не очередные жестокие шутки братьев. Она случайно на него наткнулась, случайно решилась просить помощи, потеряла надежду ее получить и вернулась назад. Но куда? Именно это ему и предстояло выяснить.