VI. Я хочу умереть

      Сознание возвращается медленно, через вязкий туман усыпляющего зелья. Первое, что чувствует Гермиона — это не холод подземелья, а острую, пульсирующую боль в области живота, которая, казалось, разрезает её пополам.       Грейнджер с трудом приподнимается на локтях, тяжело дыша. Пальцы дрожат, когда она задирает край кофты. На бледной коже красуется уродливая, сочащаяся кровью рана — длинный, рваный след, словно от лезвия ножа, прошедшего по касательной.       Откуда? Забини и Паркинсон не стали бы её ранить. Маническая мысль тут же сменяется осознанием. Заклятие. Эта боль не принадлежит ей. Она принадлежит ему.       Сцепив зубы, она поднимается. Стены базы Паркинсон давят своей мрачностью. Она уже была здесь в момент, когда ее усыпили с помощью уколов. Когда она впервые почувствовала запах этих подземелий.       За углом слышатся тихие голоса. Грейнджер идёт на звук, придерживаясь рукой за холодный камень.       В центре небольшой комнаты, залитой тусклым светом магических ламп, стоит Малфой. Он без рубашки, его бледный торс пересекает точно такая же рана, какую она видела на себе, только глубже и злее.       Пенси, сосредоточенная и непривычно серьезная, осторожно обрабатывает края пореза каким-то едким составом.       Грейнджер преодолевает последние несколько шагов. Ярость, копившаяся всё это утро, выжигает остатки слабости. Она подходит вплотную. Драко поднимает голову, его серые глаза встречаются с её — в них нет удивления, только усталое ожидание.       Она вкладывает всю оставшуюся силу в пощечину.       Звук удара хлестко отражается от стен. Малфой даже не шелохнулся. Он мог бы перехватить её руку, мог бы уклониться — его реакция всегда была безупречной. Но он принимает этот удар, стоя неподвижно. Гермиона вскрикивает, прижимая ладонь к своей же щеке: связь сработала мгновенно. На её лице расцветает точно такое же багровое пятно, какое она только что оставила на нем.       — Черт возьми, Грейнджер, — Блейз, сидящий в тени с сигаретой в руках, коротко присвистнул, — После такого ножевого некоторые парни в Аврорате на ногах стоять не могут, а ты уже лезешь в драку. Восхищаюсь твоим упрямством.       Силы внезапно покидают её. Ноги подкашиваются, и мир снова плывёт.       — Блейз, держи её! — выкрикивает Малфой, морщась от резкой боли, прошившей их обоих.       Забини мгновенно оказывается рядом, подхватывая Гермиону под плечо. Она утыкается лбом в его холодный пиджак и шепчет, глядя в глаза Драко:       — Ненавижу тебя...       — Грейнджер, поговорим дома, — его голос сухой и надтреснутый, он пытается вернуть себе привычную маску холодного безразличия.       — Дома?! — она скрывается на крик, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец обжигают глаза, — У меня больше нет дома! Мой дом едва не сгорел вместе с моими родителями. Ты знал, Малфой. Ты знал, что на них нападут, ты настроил этот чайник на транслокацию заранее. Ты всё просчитал, но даже не предупредил меня!       Она задыхается от рыданий и гнева, вырываясь из рук Блейза.       — Я сыта по горло твоей ложью! Твоими планами, в которых я — просто расходный ресурс. Я была готова терпеть твой мир, эту тьму и этот холод. Но ты... Ты превратил в ложь всё, к чему я прикасалась. Я хочу вернуться в свою квартиру и никогда больше не видеть твоего лица. Но это проклятое клеймо... Оно даже умереть мне в одиночестве не позволит!       Драко стоит бледный, как полотно. Слова Гермионы бьют по нему сильнее, чем любое проклятие. Пенси, наблюдающая за этой сценой, внезапно откидывает окровавленную вату. Стук её каблуков по каменному полу звучит, как выстрел.       Она подходит к Грейнджер и мертвой хваткой цепляется ей в щеки, заставляя смотреть на себя.       — Слушай меня сюда, маленькая гриффиндорская идиотка, — шипит Паркинсон, — Малфой пытается защитить тебя так, как умеет. В его мире не всегда можно избежать жертв полностью. В этот раз единственное, что пострадало — старый ковер в коридоре твоей матери. Мне кажется, это самая меньшая цена, которую ты могла заплатить, пока он рисковал всем.       Грейнджер с силой скидывает её руку. Её взгляд прикован к Драко.       — Единственный, от кого мне действительно нужна защита, Паркинсон... — она сглатывает горький ком, — Это он сам.       Гермиона отталкивает Блейза. Собрав все крохи воли, игнорируя режущую боль в животе, которая эхом отдаёт ей от раны Малфоя, она направляется к камину в углу зала.       Драко делает шаг к ней, его рука дёргается, словно он хочет её остановить, но он замирает. Она оборачивается у самого пламени. В её глазах не осталось слез — только холодная, кристальная решимость.       Она зачерпывает горсть летучего пороха.       — Ричмонд, Лоуэр-роуд, дом 14! — выкрикивает она адрес дома Артура, глядя Малфою прямо в глаза, — К Артуру.       Зеленое пламя взмывает вверх. Она исчезает раньше, чем он успевает произнести её имя, оставляя его стоять в окровавленной комнате с осознанием того, что на этот раз не проклятие — самая большая его проблема.       А она.       Камин в Ричмонде выплёвывает Гермиону прямо на светлый ковер гостиной. Она едва удержалась на ногах, прижимая руку к животу, где сквозь ткань просачивается кровь — ее собственная и одновременно чужая.       Артур оказывается рядом мгновенно. Он подхватывает её под локти, не давая упасть, и в его глазах отражается неподдельный ужас.       — Гермиона! Боже, что случилось? На тебя напали? — его голос дрожит от волнения.       — Я... Я не помню, Артур, — шепчет она, и это почти правда. Сознание отказывается склеивать осколки Теснины, крики Малфоя и холод Паркинсон в единую картину, — Всё как в тумане.       Он действует быстро и уверенно. Осторожно доводит её до ванной, помогает сесть на край мраморной купели. Его движения бережные, почти благоговейные. Он сам обрабатывает её рану заживляющими заклинаниями и мазями, готовит мягкие полотенца и свою одежду — чистую, пахнущую кондиционером и домашним уютом.       Когда спустя полчаса Гермиона выходит в гостиную, она выглядит призраком самой себя. Огромный мужской свитер и мягкие штаны висят на её теле, подчеркивая хрупкость плеч. Артур замирает, восхищенно глядя на неё: в его вещах она кажется ему чем-то бесконечно правильным, принадлежащим только этому дому.       — Я был у твоих родителей, — мягко говорит он, прерывая тишину, — Дом в порядке. Я восстановил всё, даже те мелочи, которые пострадали от гари. Единственное... Ковер в прихожей сгорел полностью. Его не спасти. Но это ведь мелочь, правда?       Гермиона сглатывает и кивает, опускаясь на диван. Она чувствует себя выпотрошенной. Артур садится рядом и осторожно тянет её к себе, обнимая за плечи. И тогда плотина рушится.       Она плачет беззвучно, содрогаясь всем телом. Это боль, которую не унять заклинаниями — физическое эхо раны Малфоя смешивается с моральным уродством её собственной лжи. Артур прижимает её крепче, его поцелуи — хаотичные, беспокойные — осыпают её лоб, виски, щеки.       Гермиона сама тянется к его губам. Она целует его с отчаянием утопающего, пытаясь выжечь из памяти вкус металла и пепла, пытаясь заставить себя ненавидеть Драко так сильно, чтобы его образ стерся, исчез, перестал пульсировать в каждой клетке её тела.       Артур поднимает её на руки — легко, словно она ничего не весит — и относит в спальню, залитую мягким светом ночников. Он укладывает её на кровать и долго гладит по голове, перебирая каштановые кудри, пока её дыхание не выравнивается, а тяжелый сон не смыкает веки.       Как только её сознание окончательно погружается в темноту, выражение лица Артура меняется. Исчезает мягкость, меняясь холодной, острой решимостью.       Он не верит в её амнезию.       Он осторожно приставляет кончик палочки к её виску.       — Легилименцио.       Мир Гермионы врывается в его голову штормом. Он видит всё: мрачные своды Теснины, бледный, окровавленный торс Малфоя, их общую боль, запечатанную защитным заклятием. Он видит её ярость на базе Паркинсон, слышит их последний диалог, полный яда и отчаяния. Он видит всю ту ложь, которой она кормила его последние недели.       Но в его сердце не вспыхивает гнев.       Вместо него приходит темная, удушливая жалость.       Он сломал её.       Думает Артур, глядя на спящую Гермиону.       Малфой просто использовал её, манипулировал её блестящим умом, чтобы найти того, кто проклял Люциуса. Он никогда не любил её.       Эта мысль наполняет его странной, нездоровой одержимостью. Он наклоняется над ней и целует в губы — властно, собственнически, не обращая внимания на то, что она спит и не может ответить.       — Ты этого не заслуживаешь.       Он знает, как вернуть ей её прежнюю жизнь. Его связей в Министерстве было достаточно, чтобы найти способ разорвать магическую связь боли, пока Малфой будет зализывать раны в холоде Альп.       Но сначала — разум.       Артур медленно поднимает палочку. Его лицо — спокойное, почти святое в своей убежденности.       — Обливиэйт.       Тонкие серебристые нити памяти тянутся из головы Гермионы к кончику его палочки. Артур мастерски чистит последние недели. Он стирает Теснину, стирает холодные вечера в Альпах, стирает вкус виски и терпкий запах табака. Он переписывает её историю, слой за слоем.       Теперь в её памяти нет архива, за который её наказали. Есть лишь досадное недоразумение, после которого Министерство мгновенно её оправдало.       Нет Малфоя. Есть лишь случайная встреча в коридоре министерства с ним, с Артуром — идеальным, надежным, любящим.       Он заканчивает работу, когда за окном начинает брезжить рассвет.       Гермиона шевелится во сне, на её губах играет легкая, безмятежная улыбка. Теперь она чиста. Теперь она любит его — потому что он так решил.       Артур ложится рядом, обнимая её и чувствуя себя триумфатором. Он был её спасителем. И неважно, какую цену за это пришлось заплатить её душе.

***

      Зеленое пламя в камине еще не успело окончательно погаснуть, а воздух на базе Паркинсон уже взорвался от неистового, первобытного крика.       Драко Малфой, только что стоявший неподвижно, словно изваяние, срывается с места. Его кулак с глухим, болезненным звуком врезается в каменную кладку стены. Один раз, второй, третий.       — Драко, прекрати! — взвизгивает Пенси, отскакивая в сторону, когда Малфой одним резким движением опрокидывает тяжелый стеллаж.       Бутылки коллекционного вина и виски с оглушительным звоном падают на пол. Темная жидкость растекается по камням, смешиваясь с осколками стекла и каплями крови, стекающими с его разбитых костяшек.       Он не знает, что Грейнджер в это время метается по подушке, чувствуя каждый удар, который Малфой наносит стене. Её тело эхом отзывается на его безумие.       Малфой неуправляем. Он крушит всё, до чего может дотянуться, превращая элегантную обстановку базы в руины.       — Петрификус Тоталус! — выкрикивает Пенси, вскидывая палочку. Она видит, что он калечит себя, и хочет остановить этот суицидальный порыв.       Но реакция Малфоя, отточенная годами жизни в страхе и постоянной опасности, работает быстрее разума. Не оборачиваясь, он коротким, резким жестом отбивает заклинание и вторым движением обезоруживает Паркинсон. Её палочка отлетает в угол, а Драко разворачивается к друзьям. Лицо его искажено гримасой, в которой смешались ярость и невыносимое страдание.       — Я задушу его! — хрипит он, и из его разбитой губы, задетой краем стеллажа, начинает течь кровь, — Я сломаю ему позвоночник этими самыми руками. Ненавижу... Ненавижу его святость, его чистые руки, его правильный дом. И её ненавижу! Ненавижу за то, что она ушла к нему, за то, что выбрала его!       Он замахивается для нового удара, но внезапно его голос срывается на безумный шёпот.       — Мерлин... Я люблю её. Я так сильно её люблю... Мне дышать больно. А она там. С ним...       Блейз Забини, до этого молча наблюдающий за погромом, резко сокращае дистанцию. Он обхватывает Малфоя со спины, намертво прижимая его руки к телу. Драко дёргается раз, другой, пытаясь вырваться, но силы внезапно оставляют его. Он обмякает в крепких дружеских объятиях Блейза, и тот медленно отпускает его.       Малфой опускается на корточки среди осколков дорогого стекла, закрывая лицо разбитыми руками и вцепляясь пальцами в платиновые волосы.       — Блейз... Пенси... — его голос превращается в едва слышный, надтреснутый шепот, — Что мне делать? Скажите, что мне делать... Я без неё... Я больше не хочу. Просто не хочу.       Паркинсон и Забини переглядываются. В этой тяжелой, пропитанной запахом спиртного и крови тишине они впервые видят Драко полностью уничтоженным. Не проклятием, не врагами, а собственным сердцем, которое он так долго пытался игнорировать.       — Доигрался, — горько выдыхает Пенси, опуская плечи, — Лучше бы ты и дальше просто трахался со мной, Драко. Без всех этих чувств, без этих соплей. Было бы проще.       — Он бы не смог, — отрезает Блейз, не отпуская плеча друга, — Ты же видишь: она — не просто очередная девка. Эта "хорошая девочка" стала плохой, связавшись с нами, и от этого стала только лучше. В ней теперь такая бездна, Пенс... Если бы Малфой не пообещал убить меня после этого, я бы сам с ней и переспал, и женился бы на следующий день.       Малфой поднимает на него мутный, полный боли взгляд. Он не злится на слова Блейза — у него не остаётся сил на злость.       — Как мне её вернуть? — спрашивает он, — Она теперь в безопасности. В Ричмонде. С идеальным Артуром.       Пенси вздыхает и, игнорируя осколки, садится на корточки прямо перед ним. Она берёт его разбитые ладони в свои.       — Тебе стоит рассказать ей правду, идиот. Расскажи то, что ты узнал от того вора в подземелье, когда поймал его. Про то, что её «святой Артур» не такой уж и святой.       Драко вздрагивает. Информация, которую он выбил из того мужчины вместе с Ноттом, была его козырем, его последним шансом, но он боится, что эта правда сделает только хуже.       — Она не поверит, — шепчет он, — Она ушла от меня к нему.       Блейз хмыкает, поднимаясь и подавая руку другу.       — Драко, посмотри на свои руки. Они в синяках. А теперь представь, что сейчас чувствует она. Ты думаешь, она сможет долго обижаться, когда её тело и душа буквально кричат о тебе? Она любит тебя так же сильно, как ты её — по-черному, до хруста костей. Она вернется. Просто дай ей немного времени понять, что в раю Артура слишком пресно для нее, познавшей вкус твоего ада.       Малфой медленно поднимается, вытирая кровь с лица. В глубине его серых глаз, где еще минуту назад царил хаос, начинает кристаллизоваться холодная, опасная решимость.       Он вернет её. Даже если для этого придется сжечь весь Ричмонд дотла.

***

      Гермиона открывает глаза. Память о Малфое, о Теснине и о боли совершенно исчезла из её головы. Но когда она опускает взгляд на свои синие, избитые костяшки пальцев, в глубине её души что-то отчаянно бьётся в истерике.       Она не помнит, откуда эти синяки. Но она точно знает, что её сердце бьется не в такт с дыханием мужчины, который спит рядом.       Воскресенье в Ричмонде расцветает медленно, заливаясь мягким золотистым светом, который пробивается сквозь накрахмаленные занавески дома Артура. Для Гермионы этот день становится первой страницей новой книги — чистой, гладкой, без единой кляксы или следа пепла.       Утро начинается с аромата свежесваренного кофе и хруста свежих газет. Артур сидит напротив неё, облаченный в домашний кардиган, и его взгляд полон такой нежности, что Гермионе на мгновение становится не по себе от собственного бесчувствия.       — Ты пришла ко мне вчера поздно вечером, — мягко объясняет он, накрывая её ладонь своей, — Ты была ранена, напугана и твердила, что ничего не помнишь. Сказала, что в Министерстве произошел какой-то инцидент в архивах, и ты аппарировала ко мне, потому что здесь — твой дом.       Гермиона слушает его, чуть нахмурившись. В голове пусто, словно кто-то аккуратно вырезал из её сознания целый пласт жизни, оставив лишь ровные края.       — Мы ведь решили съехаться, помнишь? — продолжает Артур, — Ты просто не успела перенести вещи. Но теперь я тебя никуда не отпущу.       Она кивает. Всё звучит логично. Артур надежный, красивый и любящий. Глядя на него, Гермиона вдруг чувствует странное облегчение. Словно тяжелый, ледяной панцирь, который она носила годами, внезапно растаял.       Это похоже на свободу.       Свободу от какой-то невидимой боли, которую она не может вспомнить, но тень которой всё еще прячется в уголках её подсознания.       На котором она высекала её неделей ранее. Пыталась запомнить навсегда вкус губ того, чьё имя сейчас даже не помнит.       Артур настаивает на отгулах.       — Тебе нужно восстановиться, Гермиона. Твои раны... Они заживают, но организму нужен покой.       — Ты же знаешь мою педантичность, Артур, — она слабо улыбается, поправляя рукав его свитера, который ей велик, — Я не смогу отдыхать, зная, что в отделе горы необработанных пергаментов. Работа — это то, что приводит мои мысли в порядок.       Её упорство забавляет его, и он лишь ласково целует её пальцы, уступая.       Они располагаются в его обширной библиотеке. Артур читает вслух какой-то классический магловский роман, а Гермиона, поджав ноги в кресле, слушает его голос, стараясь не замечать странного зуда на своих костяшках.       В какой-то момент, когда Артур шутит о чрезмерной серьезности главной героини, Гермиона вдруг тянется вперед и шутливо щипает его за плечо.       — Эй! — он со смехом перехватывает её руку.       — Это за то, что ты сравниваешь меня с ней, — мурлычет она, чувствуя, как в груди рождается легкий, почти забытый флирт.       Они гуляют по саду. Артур обнимает её за талию, защищая от прохладного ветра. Мир кажется пастельным, тихим, лишенным острых углов. Гермиона ловит себя на мысли, что она действительно счастлива. Никаких тайн, никакого страха, никакой тьмы. Только Ричмонд и мужчина, который готов ради неё на всё.       К вечеру дом наполняется запахами базилика и чеснока. Они готовят ужин вместе на его современной, залитой светом кухне. Артур нарезает овощи, а Гермиона следит за соусом, периодически пробуя его на вкус.       Всё слишком идеально.       Артур подходит к ней сзади, обнимая за талию и вдыхая запах её волос.       — Ты на месте, Гермиона. Ты там, где должна быть.       Он разворачивает её к себе. Поцелуй на кухне долгий, теплым и спокойный. В нем нет горечи виски или металлического привкуса крови — только вкус домашнего вина и нежности. Гермиона прикрывает глаза, растворяясь в этом чувстве, стараясь заглушить едва слышный шепот в глубине души, который твердит, что этот покой — лишь затишье перед бурей.       Она чувствует себя любимой. Она чувствует себя спасенной. И она совершенно не помнит о человеке с серебряными глазами, чьи разбитые кулаки в этот самый момент — единственная нить, связывающая её с реальностью.       Понедельник встречает Министерство магии привычной суетой, но для Гермионы этот день начинается с ощущения стерильной, почти звенящей правильности. На ней новая мантия — подарок Артура: мягкая, безупречного кроя, из дорогой шерсти цвета слоновой кости.       Эта одежда словно обволакивает её коконом безопасности, отсекая от любых тревог.       В кабинете пахнет пылью веков и старым пергаментом. Мистер Кроули, двигает к ней массивный фолиант в потрескавшейся кожаной обложке.       — Посмотрите на этот абзац на латыни. Мне кажется, что это разгадка к тому, что мы ищем!       Гермиона склоняется над страницей. Её глаза быстро бегают по строкам, переводя в уме древний текст:

«Ибо память, отнятая насильно, не исчезает в небытие, но прячется в тенях разума. Лишь та же лоза, что сотворила забвение, способна разрушить печать. Палочка, стеревшая жизнь, есть единственный ключ к её возвращению...»

      Слова почему-то вызывают у неё странный, царапающий дискомфорт, словно фантомную боль на месте давно зажившей раны. Но развить эту мысль она не успеывет: часы бьют полдень, и мистер Кроули, сославшись на встречу, уходит на обед, оставляя её в кабинете одну.       Гермиона тянется за пером, когда вдруг чувствует, как что-то тонкое и холодное касается её бедра прямо под столом.       Она вздрагивает, резко отодвигая кресло и выхватывая палочку. Под дубовой столешницей, сжавшись в комочек, сидит эльф-домовик в чистом шёлковом шарфе. Его огромные глаза полны собачьей преданности и тревоги.       — Мисс Грейнджер... — пищит он, — Фин пришел, как только смог...       — Кто ты такой? — её голос звучит властно и резко, — Как ты прошел через защитные чары Министерства?       Эльф замирает. Его длинные уши опускаются, а глаза расширяются от ужаса. Он понимает, что она смотрит на него не просто как на чужого — она смотрит на него так, словно видит впервые в жизни. От нервов Фин начинает судорожно и безудержно чихать, пряча лицо в тонких ладошках.       — Фин не понимает... Мисс не помнит Фина? Мисс не помнит... — он пятится, забиваясь в угол под столом, его маленькое тельце начинает дрожать, — Фину нужно к хозяину! Фину нужно спросить хозяина!       С громким хлопком домовик исчезает, оставляя после себя лишь облачко пыли и свернутый вдвое кусок пергамента, выпавший из его складок. Гермиона осторожно поднимает его. На плотной бумаге резким, размашистым, полным отчаяния почерком было написано всего несколько слов:

«Умоляю, возвращайся. Д.»

      Кто такой Д.? Почему её сердце вдруг бьётся так тяжело и гулко при виде этой единственной буквы? Охваченная необъяснимой паникой, она сминает записку и засовывает её в самый дальний угол ящика стола, вернувшись к фолиантам. А через полчаса за ней заходит Артур — улыбающийся, идеальный, пахнущий дорогим парфюмом, — и уводит её на обед в уютное кафе на Диагон-аллее, где всё снова становится правильным и спокойным.       Вернувшись в кабинет после обеда, Гермиона решает поискать свои старые записи для перевода. Она машинально открывает потайное отделение в нижнем ящике, о котором даже сама не помнит, пока её рука не ложится на защелку, открывая её по мышечной памяти.       Там лежит небольшой кожаный дневник. Открыв его на заложенной странице, она замирает. Это её почерк — сбивчивый, торопливый, словно она писала в состоянии крайней паранойи. Тезисы были краткими:

«Реестр теней. Доступ ограничен».

      На полях в столбик были выписаны имена всех высокопоставленных чиновников Министерства. Часть из них была вычеркнута резкими, злыми линиями. А в самом низу, обведенное жирным, почти прорвавшим бумагу кружком, значилось одно имя: Артур.       Её бросает в жар. Почему она искала какой-то реестр? И почему имя человека, которого она любила, человека, с которым она собиралась жить, было выделено так, словно он был главной целью — или главной угрозой?

***

      — Не узнала? — голос Малфоя тихий, но от этого леденящего шепота воздух в альпийском кабинете, казалось, покрывается инеем.       — Нет, хозяин, — Фин всхлипывает, кланяясь до самого пола, — Мисс Грейнджер смотрела на Фина как на чужого. Мисс не знает Фина.       Драко закрывает глаза. Осознание ударяет его под дых с такой силой, что он пошатывается, опираясь ладонями о тяжелый стол. Обливиэйт. Артур не просто забрал её. Он выжег его из её разума. Вырезал их ночи, их боль, их разговоры.       Поток грязных, тяжелых ругательств срывается с его губ. Он швыряет стакан с недопитым виски в стену, и стекло разлетается в пыль, оставляя за собой едва заметную царапину на плитке.       — Фин! Зови Паркинсон и Забини. Живо!       Когда Блейз и Пенси перешагивают порог, кабинет уже напоминает зону боевых действий. Драко стоит у окна, сжимая кулаки так, что изувеченные костяшки белеют.       — Артур стер ей память, — бросает он вместо приветствия, — Она ничего не помнит.       Пенси хмурится, быстро подходя к столу.       — Значит, мы найдем способ всё вернуть, Драко. Взломаем её разум, найдем контрзаклятие. Нам нужно, чтобы она вспомнила всё. Только она может достать реестр. Если мы не вычислим, кто из министров наложил проклятие на Люциуса, ты следующий. Я не собираюсь терять друга из-за какого-то министерского хлыща!       Блейз, лениво прислонившись к дверному косяку, щелкает зажигалкой, прикуривая сигарету.       Он выпускает густое облако дыма и задумчиво смотрит на Драко.       — А может, это и к лучшему? — спокойно произносит он.       — Что ты несешь, Забини? — шипит Пенси.       — Правду, — Блейз стряхивает пепел на пол, — Давай начистоту, Драко. Твой мир — это грязь, кровь и боль. А она сейчас там, в своем чистом Министерстве, пьет кофе с идеальным женихом и спит спокойно. Может, стоит поискать другой путь снять твое проклятие? Оставь её в покое. Раз уж она всё забыла — пусть живет. Ей так будет лучше.       Малфой срывается с места. В два шага он оказывается рядом с Блейзом, хватая его за воротник рубашки, его серые глаза пылают слепой яростью. Но Забини даже не дёргается, продолжая спокойно курить и смотреть прямо в душу друга.       И внезапно ярость Драко угасает.       Его пальцы разжимаются. Блейз прав. Каждое его слово — правда, от которой Драко так долго пытался сбежать. Он опускает голову, чувствуя, как внутри разрастается черная, всепоглощающая пустота.       — Мне нужно напиться, — глухо произносит Малфой, — Впервые в жизни. Напиться до потери сознания, чтобы вытравить её из своей гребаной головы.       Блейз криво усмехается.       — Хочешь, я тебе просто обливиэйт кину? Как её Артур? Быстро и без похмелья.       Кулак Драко взмывает в воздух со скоростью пули, целясь прямо в челюсть друга. Но Забини, ожидавший этого, молниеносно вскидывает руку, перехватывая его кулак в сантиметре от своего лица.       — Идем, Ромео. Я знаю одно место.       Это грязный, пропахший кислым элем и дешевым табаком бар где-то на окраине Теснины. Драко пьёт всё, что Блейз ставит перед ним. Он не чувствует вкуса, он ищет лишь темноту, в которой перестанет видеть её карие глаза.       К полуночи он уже не мог стоять. Его тело стало тяжелым, непослушным, а разум окончательно заволокло густым, ядовитым туманом алкоголя. Он роняет голову на липкую стойку.       Пенси, которая весь вечер цедила один бокал вина и оставалась абсолютно трезвой, подходит к нему вплотную. Она мягко ведёт рукой по его напряженным плечам, наклоняясь к самому уху.       — Поехали ко мне, Драко, — её голос низкий, вкрадчивый, — Я помогу тебе. Поехали. Мы потрахаемся так, что ты забудешь свое имя, не то что её. Я выжгу её из тебя, обещаю.       Малфой медленно поднимает голову.       Его взгляд мутный, полубессознательный, но в нем все еще горит тот самый надменный аристократический холод.       — Пошла нахуй, Паркинсон, — хрипит он, едва ворочая языком.       Они затаскивают его в дом Паркинсон вдвоем. Блейз сбрасывает его на широкий кожаный диван в гостиной, тяжело выдыхая, и уходит на кухню за зельем от похмелья. Пенси остается.       Она садится на край дивана, стягивает с Драко обувь и медленно, с какой-то обреченной нежностью принимается гладить его по спутанным платиновым волосам.       Драко лежит на спине. Грудь тяжело, судорожно вздымается. Сердце колотится так дико, словно пытается пробить ребра и вырваться наружу, захлебываясь в смертельной дозе алкоголя.       Он издаёт глухой, полный невыносимой муки стон и поворачивается на бок, подтягивая колени к животу. Его разбитые губы вздрагивают, и в звенящей тишине комнаты Панси слышит его сбивчивый, почти детский шепот:       — Если бы не... Если бы не это чертово заклинание, связывающее нас с ней... Я бы прямо сейчас пустил себе аваду в висок... Только чтобы это закончилось.

***

      Вечер в Ричмонде опускается мягкими сумерками, окутывая гостиную теплым светом торшеров. Гермиона сидит на диване, поджав под себя ноги, и наблюдает за Артуром, который разливает чай по фарфоровым чашкам. В её голове, несмотря на искусственно наведенный покой, весь день царапается одна заноза.       — Артур, — она произносит это осторожно, словно пробуя лед на прочность, — Ты случайно не знаешь, что такое «реестр теней»? Я нашла упоминание о нем в своих старых записях, но совершенно не помню контекста.       Ни один мускул не дрогнул на лице Артура. Он плавно ставит чашку на столик, его взгляд остаётся ясным и спокойным.       — Это старый, закрытый министерский документ, Гермиона. Глухой архив, — он садится рядом, непринужденно закидывая руку на спинку дивана позади неё, — Опасная, сухая и совершенно бесполезная для твоего отдела вещь. Не забивай этим свою красивую голову, особенно пока восстанавливаешься.       Он улыбается, и эта улыбка становится слишком обволакивающей. Артур чуть подаётся вперед, его пальцы невесомо касаются её шеи, убирая выбившуюся прядь волос.       — Давай оставим работу в Министерстве, — шепчет он, накрывая её губы своими.       Поцелуй начинается мягко, но быстро перерастает в нечто более требовательное. Гермиона послушно отвечает, пытаясь раствориться в этом моменте, доказать себе, что всё правильно. Руки Артура скользят по её талии, притягивая ближе, вжимая в спинку дивана.       Его губы спускаются на её шею, оставляя горячие, влажные следы, пока пальцы уверенно расстегивают верхние пуговицы её блузки.       Воздух в гостиной становится тяжелым. Артур нависает над ней, его дыхание сбивается, руки скользят под ткань, оглаживая теплую кожу. Гермиона прикрывает глаза, её тело отзывается на ласку, но где-то в глубине сознания бьётся глухая, иррациональная тревога.       Он мягко укладывает её на подушки дивана, покрывая поцелуями ключицы, спускаясь ниже. Всё идёт к логическому, страстному продолжению, к полному слиянию, которое должно окончательно закрепить её новую реальность...       Как вдруг мир вокруг неё вздрагивает.       Резкий, кислотный спазм скручивает желудок с такой силой, что Гермиона задыхается. Внутренности словно обжигает. Тошнота подкатывает к горлу мгновенно, выбивая из глаз слезы.       — Артур... пусти, — хрипит она, отталкивая его в панике.       Она подскакивает с дивана, едва не упав, и бросается по коридору в ванную. Она едва успевает склониться над унитазом, как её выворачивает наизнанку.       Артур оказывается рядом через секунду. Он бережно собирает её волосы одной рукой, а другой приобнимает за содрогающиеся плечи. На его лице написана глубочайшая забота, но внутри он кипит от черной, ядовитой ненависти. Он точно знает, что происходит. Это не отравление. Это ублюдок Малфой прямо сейчас творит какую-то хуйню, доводя свой организм до критической черты, а её тело расплачивается за его слабость.       — Тише, я здесь, всё хорошо, — бархатно шепчет Артур, поглаживая её по спине, в то время как в его мыслях крутится желание свернуть Малфою шею.       Гермиона тяжело дышит, умывая лицо ледяной водой.       — Я словно чем-то сильно отравилась, — бормочет она, дрожа от озноба.       Оставив Артура убирать на кухне, Гермиона запирается в его кабинете. Физическая боль невыносима, но ментальная пугает её куда больше. Её разум всегда был похож на идеальную картотеку: факты, даты, воспоминания стояли на своих местах. А сейчас она чувствует жуткий сквозняк. Словно она смотрит на стеллаж, который выглядит целым, но если протянуть руку — там зияет пустота.              Она тянется к стационарному телефону на столе и набирает номер родителей. Трубку снимает отец. Услышав его спокойный, рассудительный голос, Гермиона на мгновение выдыхает.       — Да, пап, всё в порядке. Я в Ричмонде, у Артура.       На другом конце провода повисает пауза, нарушаемая лишь легким треском связи.       — Гермиона... — голос отца звучит напряженно, — У вас с Артуром всё действительно хорошо? Ты уверена в этом переезде?       Она хмурится, прижимая трубку плотнее.       — Конечно, пап. А почему ты спрашиваешь? Мы давно всё решили, у нас всё прекрасно.       — Потому что в субботу всё было иначе, — твердо отвечает мистер Грейнджер, — Когда он за столом заикнулся о том, чтобы вы съехались, ты выглядела так, словно тебя ударили током. Ты придумала сто причин, по которым не можешь сейчас переехать. И весь обед... Гермиона, я же не слепой. С его стороны было обожание, да. А с твоей — ледяной холод. Между вами не было никакой искры. Ты смотрела на него отстраненно, даже с долей раздражения. Поэтому я и переживаю: что заставило тебя так резко изменить решение?       Слова отца падают как тяжелые камни в её хрупкий, стеклянный мир. Холод? Отказ съезжаться? Но она помнит всё совершенно по-другому.       — Я... Я поняла тебя, пап. Спасибо, что сказал мне это. Мне нужно подумать, — её голос дрожит.       Положив трубку, Гермиона обхватывает голову руками. Она раскалывается. Несостыковки множатся, образуя пугающий узор. Она решительно поднимается и направляется обратно в гостиную.       Артур стоит у окна, когда она входит.       — Артур, я только что говорила с отцом. Он сказал, что на субботнем обеде я вела себя с тобой отвратительно холодно и наотрез отказалась переезжать к тебе. Почему?       Артур медленно поворачивается. Его лицо выражает легкую, горькую улыбку, словно он вспомнил что-то неприятное, но простительное. Он подходит к ней, осторожно перехватывая её ледяные ладони в свои.       — Ох, Гермиона... Я не хотел тебе этого говорить, чтобы не расстраивать. Из-за травмы твоя память стерла этот неприятный момент.       — Какой момент? — напряженно спрашивает она.       — Мы очень сильно поссорились прямо перед тем, как поехать к твоим родителям. Из-за сущей глупости — я забыл забрать из прачечной твое любимое платье, на которое пролил вино на одном из ужинов, а ты была на взводе из-за работы. Ты устроила мне ледяной бойкот. Ты же знаешь свою строгую натуру — если ты обижена, ты выстраиваешь стену. Твой отказ переезжать был просто попыткой уколоть меня в ответ на мою оплошность. Я весь обед пытался загладить вину, а ты меня наказывала.       Гермиона замирает. Это... Это действительно похоже на неё. Её педантичность, её умение наказывать тишиной и строгостью.       Логика Артура безупречна, она вписывается в её характер, объясняя наблюдения отца. И всё же, где-то на подкорке, интуиция продолжает тревожно пульсировать.       — Понятно... Прости меня, — тихо говорит она.       — Тебе не за что извиняться, любимая, — он мягко целует её в лоб, — Иди ложись. Ты совсем бледная.       Гермиона переодевается и ложится в постель, сворачиваясь калачиком под тяжелым одеялом. Но сон не идёт. Ей становится всё хуже. Тело ломит, как при тяжелейшем гриппе, по коже бегают мурашки, а желудок сводит от фантомных рвотных позывов. Её бьёт жестокая, необъяснимая лихорадка. Она лежит в абсолютной темноте, дрожа от холода, не зная, что в эту самую минуту за сотни миль от неё Малфой умирает на кожаном диване, уничтожаемый алкоголем и отчаянием.

***

      Алкоголь, смешанный с темной магией проклятия, превратил кровь Малфоя в раскаленный свинец. Лихорадка бьет его о стены сознания, швыряя из жара в ледяной озноб. Он метается по широкому дивану Паркинсон, сминая подушки потными, дрожащими руками.       Сердце Грейнджер колотится в груди с бешеной силой. Она не может заснуть, силой заставляя себя дышать глубже. Артур, спящий рядом, не замечает её агонии.       Дыхание Малфоя вырывается из легких со свистом. В мутном мареве бреда очертания комнаты плывут, и когда Пенси склоняется над ним, чтобы сменить на лбу компресс из ледяной воды, ему кажется, что это не она. Черные короткие волосы светлеют, превращаясь в каштановые кудри, а карие глаза смотрят на него с невыносимой, всепрощающей грустью.       — Грейнджер... — хрипит он, слепо хватая Паркинсон за запястье с такой силой, что она морщится, — Гермиона... Прости меня... Пожалуйста, прости.       Пенси пытается вырвать руку, но хватка Малфоя сейчас стальная. По его бледному лицу, блестящему от испарины, катятся горячие, злые слезы. Он утыкается лицом в подушку дивана и кричит — глухо, надрывно, срывая голос, выплевывая всю свою агонию в мягкую ткань.       В доме Артура у Грейнджер начинает жутко болеть горло. Возникает чувство, словно в него сейчас заливают раскаленный металл.       — Пей, идиот, — Блейз, мрачный как грозовая туча, силой вливает ему в рот зеленоватое зелье от интоксикации. Малфой кашляет, давится, и его наконец-то утаскивает в тяжелое, вязкое беспамятство.       Только тогда у Пенси получается выдохнуть. Она отходит к барной стойке, наливая себе стакан воды дрожащими руками.       Блейз прислоняется к стене рядом с ней и щелкает зажигалкой, прикуривая сигарету. В его всегда расслабленных чертах сейчас нет ни капли привычной лени — только жесткая сосредоточенность.       — Если Артуру удастся снять это проклятие, связывающее их боль... — Пенси делает судорожный глоток, — Драко ни при каких обстоятельствах не должен об этом узнать. Слышишь меня, Блейз? Ни при каких.       Забини медленно выдыхает дым, глядя на лежащего друга.       — Согласен. Если он поймет, что больше не причиняет ей вреда своей смертью, он пустит себе аваду в тот же вечер. Его здесь больше ничего не держит.       Пенси горько усмехается, проводя пальцем по ободку стакана.       — История повторяется, как дурная шутка. Только теперь всё наоборот. Когда Люциуса убило это чертово проклятие, Нарцисса не смогла жить без него. Она подстроила этот свой "несчастный случай" в аварии, чтобы Драко не думал, что она его бросила. Хотя мы все знали правду. Все знали, что это было самоубийство, о котором промолчали только ради него.       — Сейчас всё-таки другое, — Блейз качает головой, стряхивая пепел, — Нарцисса ушла за мертвым мужем. А этот придурок хочет сдохнуть из-за живой девчонки, которая не помнит даже о его существовании.       Тишину разрывает хриплый, надтреснутый голос.       — Самоубийство? Знали все, кроме меня?       Панси замирает. Стакан выскальзывает из её пальцев и со звоном разлетается по кафелю кухни. В дверном проеме, пошатываясь и держась за косяк побелевшими пальцами, стоит Малфой. Бледнее смерти. Его рубашка расстегнута, волосы всклокочены, а глаза... Глаза абсолютно мертвые, черные от ненависти.       Блейз молниеносно шагает вперед, инстинктивно заслоняя Панси собой. Он не знает, что Драко сделает в следующую секунду.       — Драко, послушай, ты пьян и под действием зелья, — Забини выставляет руки вперед, пытаясь говорить максимально ровно и спокойно, — Иди ложись. Мы поговорим об этом, когда ты придешь в себя.       — Что я, блядь, ещё не знаю о своей семье, что знают все мрази вокруг?! — он срывает голос на такой болезненный хрип, что от него замирает сердце. Делает неверный шаг на кухню, — Вы... Вы все знали, что моя мать убила себя, и смотрели, как я виню во всем проклятого автомобилиста?!       — Блядь, Пенси, лучше бы ты язык проглотила, — сквозь зубы цедит Блейз, не сводя глаз с Драко.       Малфой смотрит на них, и в его голове рушатся последние опоры.       Мать, которая якобы погибла трагически, на самом деле просто выбрала смерть вместо него.       Грейнджер, которая выбрала Артура.       И он сам — проклятый, жалкий ублюдок, приносящий только боль тем, кто рядом.       Его взгляд падает на кухонную столешницу. Там, рядом с разделочной доской, тускло блестит длинный, остро заточенный нож для мяса.       Малфой не думает.       Он делает резкий выпад, отшвыривая Блейза в сторону. Пальцы смыкаются на холодной рукояти. Игнорируя все инстинкты самосохранения, игнорируя то, что эта боль сейчас ударит по Гермионе, он с силой, наотмашь, проводит лезвием по своему левому предплечью.

***

      Грейнджер вскрикивает в полной темноте душной спальни. Стонет от боли, сжимает предплечье, всё ещё ощущая, как её мотает из стороны в сторону. Артур мгновенно подскакивает, включает светильник рядом и смотрит на нее с испугом. Ловит болезненный, полный ужаса, боли и слёз взгляд девушки.       Девушки, которая его не выбирала.       Девушки, которая никогда не будет с ним счастлива.       Девушки, которая принадлежит другому, даже когда не помнит об этом.       — Артур, я хочу умереть.       Её голос звучит надрывно. Тихо, неровно, но так уверенно, что у мужчины в жилах стынет кровь.       Он опускает взгляд на свои дрожащие руки и понимает, что ббливиэйт здесь бессилен.

***

      Кровь брызнула мгновенно, заливая темную рубашку и мраморный пол.       — Драко, нет! — Блейз бросается на него, перехватывая руку с ножом. Лезвие скользит, глубоко рассекая ладонь Забини, но тот, не обращая внимания на боль, с силой отталкивает Малфоя назад, выбивая оружие из его ослабевших пальцев.       Нож со звоном отлетает в угол.       Малфой оседает на пол, прижимаясь спиной к кухонным шкафчикам. Из раны на его руке толчками, в такт слабеющему пульсу, выплескивается темная кровь. Его глаза начинают закатываться, а дыхание спустя долгое время мучений выравнивается.       В полной темноте, переступив всевозможные пороги боли, он сломался.       Столько лет он терпел проклятие. Терпел одиночество. Терпел страх. Постоянно, ежеминутно, без возможности взять перерыв.       Она появилась в его жизни по его ошибке. По глупости, незнанию.       Он знал, что всё обернётся так. Пытался избежать этого, держа её в вечной мерзлоте своих эмоций, в нескончаемых снегах Альп.       Вместо того, чтобы испугаться и держаться от него подальше, она решила зажечь спичку.       И эта ёбаная спичка стала причиной пожара, который стёр не только его холод, но и его самого с лица Земли.       И на этой планете больше нет смысла существовать, если он не может взять её за руку.

Если она не хочет взять его ладонь в ответ.

      По щекам Малфоя беззвучно стекают слёзы. Последние силы он тратит на едва заметную улыбку, пока в голове кинолентой крутятся все моменты, связанные с ней.       Её пощёчины.       Танец с ней у Лейстренджей.       Вкус её губ.       Её вид в его рубашке.       То, как она обнимает какого-то мужчину в баре.       То, как она прижимается к нему, когда он берёт ее на руки.       То, как она строит перед Пенси и Блейзом театр, думая о нём.       То, как он касается её запястья губами, уступив победу.       Последнее, что он хочет услышать — её голос, зовущий его по имени.       Именно, блядь, по имени.       Пенси, которая до этого стояла остолбенев, с криком падает на колени рядом с ним. Она срывает со стола плотное кухонное полотенце и с отчаянием цепляется в его предплечье, пытаясь передавить пульсирующие вены.       — Блейз, камин! — орёт она, её руки мгновенно становятся красными и липкими, — Зови колдомедиков с его базы! Быстро, мать твою, он истекает кровью!       Блейз, зажимая свою порезанную руку, бросается к камину, пока Драко, плавно погружаясь в спасительную темноту, чувствует, как жизнь наконец-то вытекает из него на холодный кафель.

***

      Артур действует на автомате. Он срывает с себя кофту, туго перетягивая её раненое предплечье лоскутом от рубашки, пока Гермиона медленно соскальзывает в беспамятство.       Её голова безжизненно откидывается на подушку.       Схватив её на руки, он спускается в гостиную и отправляется через камин прямо в холл Министерства, в закрытый сектор госпиталя.       — Помогите ей! Срочно! — его крик эхом отражается от кафельных стен лазарета.       Медики принимают её мгновенно. Гермиону укладывают на каталку, вокруг пестрят диагностические чары. Но спустя десять минут главный колдомедик выходит к Артуру, и его лицо — серое, виноватое, — такое, после которого обычно следует фраза:       Мы сделали всё, что могли.       — Мистер Лукан... Магия не затягивает рану. Мы перепробовали все эпискеи и заживляющие мази. Кровь не останавливается.       — Что вы несете?! — Артур цепляется в отвороты его мантии.       — На девушке лежит мощное заклятие связи, — медик отводит глаза, — Эта рана... Она не принадлежит ей. Она лишь зеркальное отражение чьей-то другой боли. Пока тот, другой, истекает кровью, мы не сможем её спасти.       Артур отпускает его, глухо матерясь. Он знает, чья это кровь. Малфой. Этот ублюдок всё-таки решил забрать её с собой, даже если для этого придется сдохнуть самому.       Он заходит в палату. Грейнджер выглядит прозрачной на белых простынях. Она что-то сбивчиво шепчет, её пальцы — холодные, как лед — хватаются за его руку.       — Мне страшно, Артур... Так страшно. Я не хочу жить... Я не знаю почему. Помоги мне...       Её ладонь ощущается безжизненной, бессильной, и Артуру кажется, что он держит за руку призрака. Ненависть к Малфою сжигает его изнутри, переплетаясь с отчаянием. Он должен разорвать эту связь. Сейчас же.       Артур оставляет её под присмотром сестер и бросается в ночные архивы Министерства. Он знает, что где-то в папках главного архива должен быть ключ к снятию заклятия, убивающего сейчас Гермиону.       Он бежит по темным коридорам, перепрыгивая через ступеньки, пока не оказывается среди бесконечных стеллажей.       Лукан лихорадочно вырывает папки, ища нужную, когда внезапная тишина архива взрывается вспышкой красного света.       — Круцио!       Артур не успевает даже вскрикнуть. Невыносимая, разрывающая на части боль прошивает его тело. Он падает на каменный пол, содрогаясь в агонии. Заклятие действовало беспрерывно, не давая ему даже вздохнуть.       В это же время в госпитале Гермиона внезапно открывает глаза. Лихорадка всё еще терзает её, но в голове проясняется что-то важное. Та латынь... Тот фолиант в кабинете Кроули.       — Позовите... мистера Кроули, — хрипит она подошедшей медсестре, — Срочно. Он знает... Он может помочь.       — Мисс Грейнджер, успокойтесь, — медсестра тянется к шприцу с успокоительным зельем, — У вас бред. Мистер Лукан скоро вернется.       — Нет! — Гермиона, собрав последние силы, совершает рывок, который никто не ожидает от умирающей.       Она выхватывает палочку из кармана медсестры и направляет её прямо в лицо женщине. Рука дрожит, на повязке на предплечье снова проступает кровь, но взгляд у нее стальной.       — Зовите Кроули. Сейчас же. Отправьте ему Кричалку, если нужно. Если он не придет — я разнесу этот лазарет к чертям!       Если бы Малфой видел эту сцену, наверняка бы сказал, с неописуемой гордостью:       Моя девочка.       А Забини точно бы присвистнул, подмечая то, как Грейнджер поменялась в их окружении.       Медсестры в ужасе пятятся.       — Она сумасшедшая! — кричит одна из них, — Пиши Кроули! Живо!       Через пятнадцать минут в спальне мистера Кроули на окраине Лондона тишину разорвал оглушительный, визгливый крик.

«СРОЧНО В МИНИСТЕРСТВО! ГРЕЙНДЖЕР В ЛАЗАРЕТЕ! ОНА ВООРУЖЕНА И ТРЕБУЕТ ВАС!»

      Жена Кроули вскрикивает, вжимаясь в изголовье кровати. Сам начальник отдела вскакивает, тяжело дыша. Он мгновенно понимает — что-то пошло не так.       — Черт возьми, Гермиона, во что ты опять вляпалась... — бормочет он, натягивая мантию прямо на пижаму и хватая летучий порох.       Грейнджер сидит на краю высокой больничной койки, обхватив колени руками.       Белоснежная простыня под ней смята, а бинты на левом предплечье снова начинают пропитываться алым, но она этого словно не замечает.       Её взгляд, обычно такой живой и цепкий, сейчас был безжизненным, застывшим. Окружающий мир в одночасье утратил свои краски: стерильно-белые стены лазарета кажутся ей серыми, а суетившиеся в коридоре медсестры — лишь размытыми тенями, лишенными лиц и голосов.       Всё, что она чувствует — это пульсирующую пустоту в груди и странное, чужое эхо боли, которое накатывает волнами.       Двери лазарета распахнулись с грохотом. Мистер Кроули, запыхавшийся, в наспех застегнутой мантии, поверх которой виднеется ворот пижамы, бежит к ней. Он замирает, глядя на её окровавленное предплечье, и в его глазах отражается неподдельный ужас.       — Гермиона! Боже мой, девочка... что ты с собой сделала? — он хватает её за плечи, его голос дрожит с отцовской заботой, — Ни один мужчина в этом мире, слышишь, ни один не достоин таких страданий! Что бы ни случилось между тобой и Артуром, это не повод...       Гермиона медленно поднимает на него глаза. В этом взгляде столько холодной, кристальной ясности, что Кроули невольно осекается.       — Это не моих рук дело, мистер Кроули, — её голос сухой, как старый пергамент, — Я бы не стала этого делать. Но кто-то другой... Кто-то прямо сейчас умирает, и я чувствую это каждой клеткой своего тела.       Она подаётся вперед, и в её глазах вспыхивает опасный огонь.       — Скажите мне правду о том фолианте. Как восстановить память, если она была стерта насильно?       Кроули бледнеет еще сильнее. Он тяжело опускается на стул рядом с койкой, вытирая пот со лба.       — Гермиона, это безумие. Ты подозреваешь... Артура?       Она не отвечает, но её молчание сейчас красноречивее любого крика.       — Это метод «Lignum Auctoris» — палочка автора, — шепчет Кроули, — Древняя, почти забытая магия. Чтобы разрушить печать забвения, нужна именно та палочка, которая сотворила заклинание. Только она может размотать нити памяти, не разорвав их окончательно. Но это смертельно опасно.       — Почему? — Грейнджер тянется еще ближе, сжимая в руке палочку медсестры, которую она так и не вернула.       — Потому что память не просто возвращается. Она обрушивается.       Кроули заглядывает ей в самую душу.       — Все чувства, вся боль, весь ужас, от которого человека пытались «спасти», возвращаются одновременно, в одну секунду. Разум может не выдержать такой перегрузки. В истории были случаи, когда люди, вернув себе память, сходили с ума в тот же миг. Они просто не могли вынести осознания того, что с ними сделали, и что они потеряли. Многие накладывали на себя руки в первый же час.       Грейнджер сглатывает. Но, почему-то, ей кажется, что то, о чем она не помнит — не такое ужасное, как кажется.       Гермиона резко соскакивает с койки. Её пошатывает, но она упрямо выпрямляет спину.       — Мне всё равно. Мне нужно найти Артура. Сейчас же.       — Гермиона, ты не в том состоянии! — Кроули вскакивает следом, подхватывая её под локоть, когда она спотыкается, — Подожди!       — У меня нет времени ждать! — она почти переходит на крик, и это был первый живой звук, сорвавшийся с её губ за всю ночь, — Если я не найду его палочку, я так и останусь жить в сожалениях, что не нашла правду.       Они почти бегут по безлюдным коридорам Министерства. Гулкое эхо их шагов отражается от мраморных стен. Министерство в три часа ночи похоже на склеп: холодное, темное, наполненное призраками невыполненных обещаний.       Пока они поднимаются на лифте, Гермиона, тяжело дыша и прижимая руку к ране, тезисно рассказывает Кроули о своих открытиях: о дневнике, о "Реестре теней", об имени Артура в кружке и о том, как её собственный отец не узнал в ней прежнюю Гермиону на том злополучном обеде.       — Он всё переписал, понимаете? — шепчет она, заглядывая в каждое темное окно кабинетов, — Он создал для меня мир, в котором я счастлива, но этот мир — фальшь.       Они проверяют его кабинет — пусто. Проверяют малую переговорную — тишина.       — Где он может быть? — Кроули оглядывается по сторонам, его палочка освещает лишь серые ковры и закрытые двери.       — Архив, — внезапно выдыхает Грейнджер, — Архив его отдела. Он хотел скрыть концы... Или найти способ окончательно меня «исцелить».       Она бросается к лестнице, ведущей в подвальные этажи, где располагаются хранилища. Кроули едва поспевает за ней, страшась того, что они могут там обнаружить. Воздух становится всё холоднее и тяжелее, пропитываясь запахом старой бумаги и запретной магии.       Гермиона чувствует, как сознание начинает плыть. Рана на руке пульсирует в такт её участившемуся сердцебиению, и каждое это сокращение отдаёт в голове чужим, хриплым голосом, молящим о прощении.       — Артур! — выкрикивает она, врываясь в массивные двери архива, — Я знаю, что ты здесь!       Тишина архива зловещая, глубокая. Между бесконечными рядами стеллажей клубится неестественный туман.       Здесь тоже пусто.       Лукман исчез, не оставив за собой следа.