Стыдно

      

***

      Среда. 18:00. Класс 7.       Кристина пришла за десять минут до назначенного времени. Принесла ноты третьего концерта Рахманинова — те самые, которые он велел разучить. За неделю она осилила только первые четыре страницы. Этого было мало. Она знала.       Он уже был там.       Сидел за столом, листал какие-то бумаги, даже не поднял головы, когда она вошла. — Вы рано, — сказал он, не глядя. — Вы тоже. — Садитесь. Третий концерт. Первая часть до знака репризы.       Ни «здравствуйте». Ни улыбки. Ни даже взгляда.       Кристина села за рояль, положила руки на клавиши. Пальцы дрожали — от холода или от напряжения, она не поняла. Сделала глубокий вдох и начала.       Первые такты дались легко. Рахманинов здесь был почти нежен — прозрачные аккорды, текучие пассажи. Но потом началось то самое место — широкие интервалы, прыжки через октаву, аккорды, которые требовали растяжки на десятую терцию.       Она запнулась. Вдох-выдох. — Не останавливайтесь, — голос Арсения — резкий, как удар.       Она продолжила. Второй раз запнулась на том же месте. — Остановитесь, — сказал он. Встал, подошел к роялю. Наклонился над клавиатурой. — Вы не растягиваете руку. Я говорил вам на прошлой неделе — готовьте пальцы заранее. Вы готовили? — Недостаточно, — призналась Кристина. — Почему? — Потому что у меня была контрольная по истории музыки, два занятия с Павлом Алексеевичем и… — Оправдания, — перебил он. — Я слышу одни оправдания. Вы пришли сюда, чтобы играть или объяснять, почему у вас не получается?       Кристина подняла голову и посмотрела на него.       Он стоял слишком близко. Глаза — холодные, почти белые в свете лампы. Челюсть сжата. В голосе — сталь, которую она раньше не слышала. — Я пришла учиться, — сказала она спокойно. — Вы поэтому позвали. — Я позвал, потому что не хочу, чтобы вы ломали себе руки на моих глазах. Но если вы не готовы работать — не приходите. — Я готова. — Тогда докажите.       Он отошел на шаг, скрестил руки на груди. Кристина снова положила пальцы на клавиши. Сделала вдох. И сыграла тот самый пассаж — с первого раза, чисто, без единой ошибки.       Потому что злость — отличный проводник.       Она повернулась к нему. — Так пойдет?       Арсений молчал. Смотрел на нее так, будто видел впервые. — Играйте дальше, — сказал он тише.       Она играла до знака репризы. Ни одной ошибки. Пальцы слушались, будто она репетировала этот концерт всю жизнь, а не неделю.       Когда она закончила, в классе повисла тишина.       Арсений не двигался. Не хвалил. Не критиковал. — Арсений Сергеевич, — Кристина повернулась к нему. — Вы меня занижаете на парах, потому что я плохо играю или потому что я вам не нравлюсь?       Вопрос повис в воздухе.       Он поднял на нее глаза — и в них впервые за все время мелькнуло что-то живое. Не холод. Не сталь. Что-то человеческое, почти испуганное. — Что вы сказали? — Вы слышали. — Павлова, — его голос стал ниже, опаснее. — Вы переходите границы. — А вы занижаете оценки. Кто из нас нарушает правила?       Он шагнул к ней — не агрессивно, скорее импульсивно, будто не контролировал себя. Кристина не отступила. Сидела на стуле, смотрела снизу вверх — и улыбалась. — Не смотрите на меня так, — сказал он сквозь зубы. — Как? — Как будто вы меня раскусили. — А я раскусила? — Нет.       Он отвернулся, прошел к столу, взял термос, поставил обратно. Пальцы дрожали — Кристина заметила. Он сжал их в кулак. — Уходите, — сказал он тихо. — Но мы не доиграли. — Уходите, Павлова. Сегодня все.       Она медленно встала, собрала ноты. У двери обернулась. — Я приду в следующую среду, Арсений Сергеевич. С третьим концертом. И вы меня не выгоните.       Она улыбнулась — спокойно, без вызова — и вышла.       Он стоял посреди пустого класса, сжимая в руках крышку термоса, и смотрел на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. — Что ты делаешь? — прошептал он в пустоту.       Она права. Он занижал ей оценки. Не потому, что она плохо играла. А потому, что она играла слишком хорошо. Потому что она смотрела на него так, будто видела насквозь. Потому что ее улыбка застревала под ребрами и не проходила.       Он хотел, чтобы она ушла. И боялся, что она не вернется.       Но она сказала — вернется.       И он знал — вернется.

***

      В пятницу вечером Паша заехал к Арсению.       Они не виделись после той немой ссоры в кабинете. Паша привез пиво и мясо, которые Ляйсан замариновала по особому рецепту. — Мириться? — спросил Арсений, открывая дверь. — Есть такое, — Паша прошел на кухню, поставил пакеты на стол. — Ляйсан сказала: или вы миритесь, или она приезжает сама и мирит обоих ремнем. Выбирай.       Арсений усмехнулся. Впервые за неделю.       Они сидели на кухне, ели мясо, пили пиво. Говорили о работе — новом наборе, о старшекурсниках, о бюрократии, которая заедает. Паша рассказывал, как София спела песню про кота на утреннике и забыла слова, но не растерялась и спела на своем языке. — Все плакали от смеха, — Паша вытер слезы. — Даже завуч. — Твоя завуч не плачет, — Арсений покачал головой. — В этот раз плакала.       Потом разговор свернул на студентов. — Павлова на твоем спеце как? — спросил Арсений, будто невзначай. Паша посмотрел на него с усмешкой. — Неожиданно слышать от тебя интерес к первокурсникам. Но да, она талантливая. Очень. — Я знаю. — У нее редкое качество — она слышит музыку не ушами. Сердцем, что ли. И при этом не ноет. Никогда. Даже когда тяжело.       Арсений промолчал. — Она в субботу к нам приходила, — продолжил Паша. — Ляйсан ее пригласила. Плов готовила. Дети в нее влюбились — Роберт называет ее феей.       Арсений сжал бутылку с пивом сильнее. — Она играла им Рапсодию Паганини, представляешь? На нашем расстроенном пианино. И это звучало… не знаю. Как будто мы все стали чуточку лучше. — Она часто к вам ходит? — спросил Арсений. Голос — ровный, но Паша знал его слишком долго. — Первый раз. Но Ляйсан сказала: пусть приходит, когда хочет. Она одна, сама знаешь. Мама на гастролях постоянно. Отца нет. — Знаю. — Откуда?       Арсений замер. — Слышал случайно. Она по телефону разговаривала.       Паша кивнул, не спрашивая подробностей. — Ты знаешь, кто ее мать? — Нет, — соврал Арсений. — Известная пианистка. Кристина скрывает, потому что не хочет поблажек. Представляешь? Могла бы поступить по блату, а пошла на общих основаниях.       Арсений молчал. — Она сильная, — сказал Паша. — Жалко только, что совсем одна. Но теперь у нее есть мы. — Это хорошо, — глухо сказал Арсений.       Паша посмотрел на него долгим взглядом. — Арс, — тихо спросил он. — Ты почему четверки ей ставишь? Только честно.       Арсений отставил бутылку. — Потому что она должна быть лучше, — сказал он после паузы. — И я хочу, чтобы она это поняла. — Она и так лучше. Ты просто не хочешь этого признавать. — Может быть.       Они допили пиво в тишине.       Паша ушел в половине двенадцатого. Арсений закрыл за ним дверь, прошел на кухню и долго смотрел на две пустые бутылки на столе.       «В субботу к нам приходила».       «Дети в нее влюбились».       «Теперь у нее есть мы».       Он чувствовал странную, липкую тяжесть в груди. Зависть. Он завидовал Паше. Потому что Паша мог вот так — просто позвать ее на плов, посмотреть, как она играет на расстроенном пианино, назвать «своей».       А он — преподаватель. Он не мог.       Он даже не мог поставить ей заслуженную пятерку, потому что боялся, что это будет выглядеть как… что?       Как признание.       Он выключил свет на кухне, лег в темноте и уставился в потолок. — Стыдно, — прошептал он.       Потому что было стыдно. За оценки. За холодность. За то, что он не может быть как Паша — простым, открытым, теплым.       И за то, что в субботу, когда она играла Рапсодию Паганини на расстроенном пианино, он хотел быть там.       Не в этом классе. Не за этой кафедрой.       Рядом с ней.       Он накрыл лицо ладонью и не двигался до двух ночи.