Кирнбергер

***

      Следующая неделя выдалась тяжелой.       Кристина готовилась к контрольной по гармонии так, как не готовилась никогда — просиживала за нотами до двух ночи, прокручивала модуляции во сне, на переменах чертила схемы голосоведения на полях тетради.       Она хотела получить пятерку. Не ради оценки. Ради него. Чтобы посмотреть в его холодные голубые глаза и улыбнуться — спокойно, без победы. Просто чтобы он знал: ее не сломать.       Алиса волновалась. — Ты помешалась на этой гармонии, — сказала она в четверг, когда Кристина в пятый раз переписывала одно и то же упражнение. — Ты же и так все знаешь. — Знать и доказать — разные вещи. — Доказываешь ты ему. А он все равно четверку поставит.       Кристина не ответила. Потому что Алиса, возможно, была права.       Но в пятницу случилось то, чего она не планировала.       В консерваторской библиотеке Кристина искала книгу по полифонии — старую, почти забытую, которую рекомендовал Паша. «Кирнбергер. Искусство чистой игры на клавире. 1782 год». — Вы ее не найдете в общем доступе, — раздался голос за спиной.       Кристина обернулась.       Пожилой мужчина. Лет шестидесяти, с густыми седыми волосами, зачесанными назад, и аккуратной бородкой. В очках в тонкой оправе. Одет просто, но дорого — темно-синий свитер, кожаные ботинки. От него пахло старыми книгами и чем-то домашним, вроде яблочного пирога. — Извините? — переспросила Кристина. — Кирнбергер, — он кивнул на полку, которую она разглядывала. — Эта книга хранится в спецфонде. Нужно разрешение от кафедры. Вы студентка? — Первый курс. Фортепиано. — Павлова? — он прищурился. — Вы меня знаете? — Я всех знаю, — он усмехнулся. — Шучу. Я слышал вашу игру на вступительных. Сидел в жюри.       Кристина напряглась. Она не помнила его лица среди комиссии. Пятый член? Или кто-то из приглашенных? — Сергей Александрович, — представился он. — Я на кафедре музыковедения. Редко бываю на вступительных, но в этом году пришел послушать пианистов. — Очень приятно, — Кристина улыбнулась. — Вы знаете, как можно получить доступ к спецфонду?       Сергей Александрович посмотрел на нее поверх очков. — Я могу попросить для вас. Если вы пообещаете читать книгу в библиотеке и не выносить. — Обещаю! — Тогда пройдемте, — он махнул рукой. — У меня есть ключ.       Они прошли в маленькую комнату за стойкой выдачи. Здесь было тесно — стеллажи под потолок, пыльные корешки, запах старой бумаги и тишина.       Сергей Александрович легко нашел нужную книгу, протянул Кристине. — Держите. Только бережно. Ей жутко много лет.       Кристина взяла фолиант в руки, открыла первую страницу. Старинный шрифт, ноты, нарисованные от руки. Пальцы задрожали. — Это невероятно, — прошептала она. — Для вас это трактат по полифонии, — сказал Сергей Александрович, садясь на стул у окна. — Для меня — молодость. Я писал диплом по Кирнбергеру. — Серьезно? — Кристина подняла голову. — А я думала, что он забыт. — Забыт незаслуженно. Вы играете старинную музыку? — Не столько играю, сколько интересуюсь. Моя мама говорит, что без Баха нельзя понять ни Моцарта, ни Шопена. — Ваша мама права, — он посмотрел на неё внимательно. — Она музыкант?       Кристина замялась на секунду. — Да. Пианистка. — И как к вам относятся преподаватели? Не завышают ли из-за фамилии? — Я… — она запнулась. — Я не называю фамилию.       Он понял. — Умница, — кивнул Сергей Александрович. — Это правильно. Музыка не знает родства, только талант и труд.       Кристина выдохнула. Он не спрашивал лишнего. Не лез в душу. Просто сидел и смотрел на нее с легкой, теплой улыбкой. — Вы давно на кафедре музыковедения? — спросила она. — Тридцать семь лет, — он усмехнулся. — Мальчишкой пришел, а теперь вот — седой дед. — Вы не дед. — У меня взрослый сын. Так что дед.       Кристина улыбнулась. — Вы с ним близки?       Сергей Александрович помолчал. — Сложный вопрос, — сказал он наконец. — Мы оба… не очень умеем говорить о важном. Но я его люблю. Он хороший человек. Просто закрытый. — Мой папа тоже закрытый, — неожиданно для себя сказала Кристина. — Но он ушел, когда я была маленькой. Так что я не знаю, умеет ли он говорить о важном.       Тишина. — Простите, — Кристина опустила глаза. — Я не должна была… — Все в порядке, — мягко сказал Сергей Александрович. — Иногда проще говорить с незнакомцами. Я никому не расскажу.       Кристина подняла голову и посмотрела на него. В его глазах — не жалость. Понимание. — Спасибо, — сказала она. — Приходите еще, — он встал, отряхнул брюки. — Я здесь бываю почти каждый день. Если нужна книга или… просто поговорить. — Я приду, — пообещала Кристина.       Она вышла из библиотеки, сжимая в руках раритетное издание, и чувствовала странное тепло в груди.       Сегодня она встретила хорошего человека.

***

      Арсений сидел в своем кабинете, когда в дверь постучали. — Да, — не поднимая головы.       Вошел Сергей Александрович. — Сынок, — он закрыл за собой дверь. — Ты занят? — Как обычно, — Арсений отложил ручку. — Что-то случилось? — Нет, — отец сел напротив. — Просто хотел спросить… у тебя на первом курсе есть студентка Павлова?       Арсений замер. Сердце пропустило удар. — Есть. А что? — Ничего. Встретил ее сегодня в библиотеке. Умная девочка, хваткая. И одинокая, — Сергей Александрович покачал головой. — Говорит, мать пианистка, а отца не знает. — Знает. Он ушел, когда ей было три. — Откуда такие сведения? — удивился отец.       Арсений понял, что сказал лишнее. — Паша рассказывал. Она к ним в гости ходит. — К Воле? — Сергей Александрович кивнул. — Хорошо. Хоть кто-то о ней заботится. А то девушка одна, мать на гастролях… — Папа, — Арсений перебил резче, чем хотел. — Она моя студентка. Я не могу… — Не можешь что?       Арсений промолчал.       Сергей Александрович посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Ты на нее давишь? — спросил он тихо. — Я знаю твой метод — холодом, строгостью. Слабых отсеиваешь, сильных закаляешь. Но она не слабая. Она уже закаленная. Жизнью. — Я просто учу. — Учишь или ломаешь?       Арсений встал из-за стола, прошел к окну. Смотрел на вечерний двор, на фонари, которые один за другим зажигались в сумерках. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я сам не понимаю.       Сергей Александрович молчал. — Она… — Арсений запнулся. — Она не такая, как другие. — Я заметил, — отец усмехнулся. — Иначе ты бы не смотрел на нее так. — Как? — Как на что-то, что может сделать тебя живым.       Арсений резко обернулся. — Пап, хватит. Ты ничего не знаешь. — Ничего, — согласился Сергей Александрович. — Но я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.       Он встал, положил сыну руку на плечо. — Твоя мать ушла, потому что я боялся. Боялся показать, что люблю. Не повторяй.       Он вышел.       Арсений остался один. Стоял у окна, смотрел на фонари и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое.       «Она моя студентка», — думал он.       «Но она приходит ко мне по средам».       «И я жду этих сред».       «Я жду».       

***

      В тот же вечер Кристина сидела за своим роялем, играла первую часть Третьего концерта и улыбалась.       Не щитом. Просто так. — Кажется, у меня появился друг-музыковед, — сказала она пустой квартире.       И заиграла громче.