Ревнуууешь

***

      В понедельник у Кристины было окно между историей музыки и общим хором. Вместо того чтобы сидеть в столовой с Алисой, она пошла в библиотеку.       Книгу Кирнбергера нужно было вернуть.       Сергей Александрович сидел на своем обычном месте — у окна, с газетой в руках и чашкой чая. Увидел ее, отложил газету. — А, Павлова. С книгой? Уже начитались? — Не дочитала, но срок возврата сегодня, — Кристина положила фолиант на стол. — Можно продлить? — Можно, — он взял книгу, проверил сохранность. — Вы аккуратная. Это редкость среди первокурсников. — Я умею ценить старые вещи, — Кристина села напротив. — У меня дома рояль прабабушки. Ему почти сто лет. — Немецкий? — Да. Bechstein.       Сергей Александрович присвистнул. — Хорошая машина. Играете на нем? — Каждый день. Он меня слышит лучше, чем люди.       Она сказала это без жалобы. Просто констатировала факт. Но Сергей Александрович посмотрел на нее с той теплотой, от которой у Кристины каждый раз сжималось сердце. — Вы одна дома? — спросил он мягко. — Мама на гастролях, — Кристина пожала плечами. — Она много работает. — А отец? — Я его не помню, — она улыбнулась — той самой улыбкой-щитом. — Он ушел, когда мне было три. Мама говорит, музыка заменила мне отца. Не знаю, правда ли это.       Сергей Александрович молчал. — Простите, — Кристина опустила глаза. — Я опять говорю лишнее. — Ты не говоришь лишнего, — он впервые назвал ее на «ты». — Ты говоришь правду. Это редкость.       Кристина подняла голову. — Сергей Александрович, можно спросить? — Спрашивай. — Вы говорили, что у вас взрослый сын. Он музыкант? — Да, — в голосе — гордость, смешанная с горечью. — Преподает гармонию. Очень талантливый, но… сложный. — В каком смысле? — Он не умеет показывать, что чувствует. Боится, наверное. Как я когда-то.       Кристина кивнула. — Мой педагог по гармонии тоже такой, — сказала она. — Холодный, жесткий, занижает оценки. Но иногда… мне кажется, что он просто боится. — Чего? — Не знаю, — Кристина помолчала. — Может быть, того, что я окажусь лучше, чем он думает.       Сергей Александрович усмехнулся. — Умная девочка. Хорошо видишь людей. — Это от одиночества, — она сказала это спокойно, без саможалости. — Когда ты один, учишься читать других быстро. Иначе не выжить.       В библиотеке стало тихо. Где-то за стеной шуршали страницы, в коридоре кто-то прошел. — Кристина, — Сергей Александрович наклонился ближе. — Твоя мама… — Я не могу назвать ее имя, — перебила Кристина. — Извините. Я не называю его вообще. Не потому что не доверяю вам. А потому что если начну, то кто-нибудь узнает, и мне будут завышать оценки. Или, еще хуже, — занижать из принципа. — Понимаю, — он кивнул. — Но ты можешь сказать мне хотя бы, кем она работает?       Кристина помолчала. Посмотрела на его руки — длинные пальцы, музыкантские, несмотря на возраст. На его глаза — теплые, понимающие. — Пианистка, — сказала она тихо. — Известная. Концертирует по Европе. Я… я хочу быть как она. Но боюсь, что не смогу. — Почему? — Потому что она — гений. А я просто талантливая.       Сергей Александрович взял ее за руку. Легко, по-отечески. — Послушай меня, — сказал он негромко. — Гений и талант — это разные вещи. Гений — это дар. Талант — это труд. Ты можешь не быть как она. Ты можешь быть собой. И этого достаточно.       Кристина почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я не умею быть собой, — прошептала она. — Я умею быть удобной. Улыбаться, когда больно. Молчать, когда хочется кричать. — Тогда научись, — он сжал ее пальцы. — Ты еще молодая. У тебя все впереди.       Она кивнула. Улыбнулась — на этот раз не щит, а благодарность. — Спасибо, Сергей Александрович. — Да ладно тебе, не за что. Приходи, когда тяжело. Мой кабинет — 304. Я всегда там.

***

      В тот же день, примерно в это же время, Арсений стоял у окна своего кабинета.       Он ждал, когда остынет кофе, и смотрел во двор. Птицы, редкие прохожие, студенты, бегущие с пары.       Его взгляд зацепился за скамейку у входа в библиотеку.       На скамейке сидели двое: его отец и Павлова.       Арсений замер.       Они разговаривали — отец наклонился к ней, что-то говорил. Кристина слушала, не перебивая. Потом улыбнулась — не той своей защитной улыбкой, а другой. Настоящей. Открытой.       Сергей Александрович взял ее за руку.       Арсений почувствовал, как внутри что-то оборвалось.       Зависть. Горячая, липкая, несправедливая. Отец касался ее так легко, так свободно. А он не мог даже посмотреть на нее без того, чтобы не надеть маску холода. — Черт, — прошептал он.       Отец обнял Кристину за плечи. Она не отстранилась. Приняла объятия, как что-то привычное и желанное.       Арсений отвернулся от окна.       Он стоял посреди кабинета, сжимая кружку с остывшим кофе, и пытался дышать. Вдох. Выдох. Еще раз. — Это ничего не значит, — сказал он себе. — Она просто студентка. Он просто старый добрый профессор. Они встретились случайно.       Но он не верил себе.       Потому что видел, как она смотрела на отца. Как доверяла ему. Как улыбалась.       И понимал: эту улыбку он у нее еще ни разу не видел.

***

      Вечером Кристина вернулась домой. Села за рояль, открыла ноты Третьего концерта.       Пальцы сами нашли первые аккорды. Она играла — чисто, сильно, почти без ошибок.       В голове крутился разговор с Сергеем Александровичем.       «Ты можешь быть собой. Этого достаточно». — А кто я? — спросила она пустую квартиру.       Рояль не ответил. Но ей показалось, что клавиши стали чуточку теплее.

***

      Арсений же не спал до трех ночи.       Сидел в темноте на кухне, смотрел на телефон. Два раза открывал чат с отцом, два раза закрывал.       «Ты видел Павлову сегодня?» — хотел написать. И не написал.       Потому что боялся услышать правду. Что они разговаривали. Что она ему понравилась. Что отец, который никогда не проявлял столько тепла к нему самому, вдруг нашел его для чужой девушки. — Идиот, — сказал он себе. — Ты ревнуешь ее к собственному отцу.       Он засмеялся. Коротко, надрывно.       И уткнулся лбом в холодную столешницу.

***

      На следующий день на лекции Кристина вошла в аудиторию 405 с улыбкой. Не щитом. Удовлетворенной. Теплой.       Арсений заметил это сразу. — Павлова, — спросил он, когда она села за парту. — Вы вчера были в библиотеке? — Да, — она подняла глаза. — А вы откуда знаете? — Видел, — сказал он сухо. — Вы разговаривали с профессором музыковедения. — С Сергеем Александровичем, — кивнула Кристина. — Он очень приятный человек. Помог мне с книгой.       Арсений сжал мел в пальцах так, что тот чуть не треснул. — Он мой отец, — сказал он ровно.       В аудитории повисла тишина.              Кристина не изменилась в лице. Ни тени удивления. Только легкое, почти незаметное движение бровей. — Я догадалась, — сказала она спокойно. — Вы похожи.       Он отвернулся к доске. Начал писать тему лекции, но мел ломался в руках.       А Кристина смотрела на его спину и думала: «Как же вы оба не умеете говорить о важном».       Лекция прошла как обычно. Арсений ни разу не посмотрел в ее сторону.       Но когда Кристина выходила из аудитории, он тихо сказал: — Павлова.       Она обернулась. — Не рассказывайте отцу обо мне. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» прозвучало так, будто он выдирал его из себя зубами.       Кристина кивнула. — Я вообще не рассказываю никому ничего лишнего, Арсений Сергеевич. Это мой принцип.       И ушла.       Он смотрел на дверь, сжимая в руке кусок раздавленного мела.       «Она знает», — подумал он. — «Она знает, что я боюсь. Она видит меня насквозь».       И это было страшнее любой контрольной.