Мама

***

      В консерватории началась предсессионная лихорадка.       Коридоры гудели, как растревоженный улей. Кто-то зубрил билеты, кто-то плакал в туалете, кто-то таскал шпаргалки в узких рукавах. Алиса ходила зеленая — перед ней был зачёт по гармонии.       Кристина не боялась. Но сегодня она устала.       Устала так, как не уставала давно.

***

      Все началось утром, на паре гармонии.       Арсений вошел в аудиторию 405 с лицом, которое обещало грозу. Вчера у них была консультация, и Кристина сыграла почти идеально — почти. Он нашел одну ошибку, маленькую, незначительную, сказал: «Опять вы торопитесь. Рахманинов не терпит суеты». Она кивнула, улыбнулась, пообещала исправить.       Сегодня он будто забыл об этом. — Павлова, к доске, — сказал он вместо приветствия.       Она вышла. Решила задание — сложную модуляцию с альтерированными аккордами, почти олимпиадного уровня — за пять минут. Написала на доске, повернулась, готовая к его обычной реплике: «Неплохо, но можно лучше».       Арсений посмотрел на доску, потом на нее. — Это неправильно, — сказал он ровно.       В аудитории зашумели. — Проверьте еще раз, — она не поняла. — Я проверил, — он взял мел и красным зачеркнул половину ее решения. — Голосоведение нарушено здесь, здесь и здесь. Оценка — три.       Кристина смотрела на зачеркнутые строки и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, незнакомое. — Я могу объяснить, — сказала она тихо. — Не нужно, — он отвернулся к доске. — Садитесь. Тему продолжим.       Она села за парту. Рядом Алиса сжала ее руку под столом. Кристина улыбнулась — привычным щитом — и раскрыла тетрадь.       Но внутри все дрожало.

***

      После пары Алиса поймала ее в коридоре. — Крис, это было нечестно. Ты решила идеально. — Я знаю. — Почему ты молчишь? — Потому что бесполезно, — Кристина пожала плечами. — Он все равно поставит то, что хочет. — Может, пожаловаться завкафедрой? — Нет, — Кристина остановилась. — Не надо. Я справлюсь. — Ты всегда говоришь «я справлюсь». А когда ты просто скажешь «мне больно»?       Кристина не ответила.       В столовой к ним подсела Тома — та самая хмурая девочка-теоретик, которая всегда сидела молча и ни с кем не общалась. Сегодня она заговорила. — Павлова, — сказала она, жуя бутерброд. — Не обращай внимания на Попова. Он со всеми так. Я на втором курсе у него чуть не вылетела. — Спасибо, Тома. Легче не стало, но спасибо. — А я на что? — Тома усмехнулась. — Если что, приходи, разберем вместе. Я по теории сильна.       Кристина улыбнулась — чуть теплее. — Спасибо, правда.

***

      К концу дня она чувствовала себя выжатой.       Она шла по вечернему городу, сжимая в руках тяжелую папку с нотами, и думала: «Почему он так со мной? Что я ему сделала?»       Она знала ответ, но боялась его признать: потому что он боится.       Боится, что она станет лучше, чем он ожидал. Что она докажет — он не прав. Что она заставит его чувствовать что-то, кроме холода.       Она подошла к дому, достала ключи, поднялась на лифте.       Дверь в квартиру была не заперта.       Кристина замерла на пороге. Из кухни пахло чаем и корицей. В коридоре горел свет. На вешалке висело чужое пальто — элегантное, черное, с меховым воротником.       И из кухни вышла мама.       Елена Павлова — высокая, стройная, в домашнем свитере, без макияжа, с распущенными темными волосами. Домашняя. Не концертная. Живая. — Привет, зайка, — сказала она, и сердце Кристины пропустило удар.

***

      Кристина стояла в прихожей, не снимая куртки, и смотрела на маму. Губы дрожали.       Она не знала, от чего — от усталости, от неожиданности или от того, что внутри уже несколько часов копилось что-то, чему не было выхода. Только улыбка. Только щит.       Мама посмотрела на нее внимательно — и все поняла. — Иди сюда, — сказала она тихо, раскрывая объятия.       Кристина шагнула вперед, уткнулась лицом в мамино плечо и выдохнула. Выдохнула все, что держала внутри. — Мне тяжело, мам, — прошептала она. — Очень тяжело.       Мама гладила ее по спине, не спрашивая, не торопя.       Они сидели на кухне. Чай с корицей. Печенье, которое мама привезла из Парижа. За окном — темное небо, первый снег.       Кристина держала кружку в руках и смотрела в стену. — Рассказывай, — сказала мама.       И Кристина рассказала.       Все. Как на первой лекции он занизил ей оценку. Как потом — снова и снова. Как она улыбалась, когда хотелось плакать. Как он позвал на консультации, но на парах продолжал давить. Как она играла Рахманинова в пустом классе и шептала: «Неужели я правда не смогу стать как мама».       Мама слушала молча. Только иногда сжимала кружку так, что костяшки белели. — А потом… — Кристина запнулась. — Потом я познакомилась с его отцом. Сергей Александрович. Он работает в библиотеке. Хороший человек, теплый. Мы с ним подружились. Он не знал, кто я. И я не знала, кто он. — Теперь знаешь? — Да. Арсений Сергеевич сказал. Попросил ничего не рассказывать отцу.       Мама покачала головой. — Какой клубок, — сказала она тихо. — Ты, Кристина, вляпалась в историю похлеще моих молодых лет. — Мам, я не знаю, что делать, — Кристина подняла глаза. — Он занижает мне оценки. На консультациях он другой — серьезный, сосредоточенный, почти… человеческий. А на парах — лед. Я не понимаю, чего он хочет. — А чего хочешь ты?       Кристина задумалась. — Я хочу, чтобы он видел меня, — сказала она наконец. — Не «дочку известной пианистки». Не «выскочку с абсолютным слухом». Не «проблемную студентку». А меня. Кристину. Которая играет потому, что не может иначе.       Мама молчала долго. — Крис, — сказала она осторожно. — Ты уверена, что дело только в оценках?       Кристина покраснела. Впервые за весь разговор. — Я не знаю, — прошептала она. — Он запретный. Он старше. Он мое все в этой консерватории — и враг, и учитель, и… и кто-то, без кого я уже не представляю свои среды.       Мама протянула руку, накрыла ее ладонь своей. — Ты влюблена, зайка. — Может быть, — Кристина не стала отрицать. — Но это ничего не меняет. Я ничего не могу с этим сделать. — Не можешь сейчас, — мама пожала плечами. — Но время покажет.       Они допили чай. За окном снег падал все гуще. — Ты на меня злишься? — спросила Кристина. — Что я скрывала? Что не сказала про него? — Нет, — мама покачала головой. — Я злюсь на себя. Что меня не было рядом. — Ты работаешь. Это твоя жизнь. — Ты моя жизнь, — мама посмотрела ей в глаза. — И я хочу, чтобы ты это знала. Всегда.       Кристина улыбнулась — впервые за день по-настоящему. — Я люблю тебя, мам.

***

      Ночью они играли в четыре руки. Старый Бах, легкий, почти детский. Кристина на высокой партии, мама — на басу. Смеялись, когда пальцы сталкивались. Сбивались, начинали заново.       А потом Кристина легла спать, и мама поцеловала ее в лоб, как в детстве. — Все будет хорошо, зайка. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — моя дочь. А мы, Павловы, не сдаемся.       Кристина закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без кошмаров.

***

      А в это время Арсений сидел в своей пустой квартире, смотрел на телефон и думал.       Он был на нее зол сегодня. Не за ошибки. За то, что она вышла к доске с таким спокойным лицом. За то, что улыбнулась, когда он поставил тройку. За то, что не заплакала. Не закричала. Не пожаловалась.       Если бы она заплакала — было бы легче. Он бы понял, что делает что-то правильно. Что она — обычная, как все. Что ее можно сломать.       Но она не ломалась.       Она улыбалась — и это сводило его с ума. — Павлова, — прошептал он в пустоту. — Что ты со мной делаешь?       Он выключил свет и лег в темноте. Долго смотрел в потолок, прежде чем сон пришел.       И приснилась ему она. Не на паре. Не за роялем. С чашкой чая на кухне, с распущенными волосами, без улыбки-щита. С настоящей, уставшей, родной улыбкой.       Он проснулся в три ночи и больше не заснул.