В гостях

***

      Мама осталась до Нового года.       Кристина боялась, что будет неловко — слишком долго они жили порознь, слишком привыкли к тишине в телефонных разговорах. Но первые дни показали: они еще умеют быть рядом.       Утром мама варила кашу (Кристина забыла, как это — просыпаться под запах овсянки с яблоками). Днем они гуляли по городу — мама надевала темные очки и низкую шапку, чтобы не узнали. Вечером играли в четыре руки или просто сидели на кухне, пили чай с корицей и молчали. Хорошо. Тепло.       Кристина не рассказывала про Арсения больше, чем сказала в первый вечер. И мама не спрашивала. Но иногда, когда Кристина уходила на консультацию, мама смотрела на дверь дольше, чем нужно.

***

      В пятницу Кристина пришла домой сияющая. — Мам, Паша приглашает нас завтра на ужин! Ляйсан будет печь блинный торт, дети хотят меня видеть. А ты… ты можешь наконец познакомиться с ними. — С Пашей? — мама подняла бровь. — Твоим преподавателем по специальности? — Да. Он замечательный. Ты ему понравишься. — Я ему? — Вы похожи, — Кристина улыбнулась. — Оба тепло любите музыку и не умеете долго злиться.       Мама усмехнулась. — Передай, что мы придем. И спроси, что принести.       

***

      Суббота. Семья Воли.       Квартира встретила их запахом выпечки и детским смехом. Ляйсан открыла дверь — в фартуке в горошек, с мукой на щеке. — Крис! — она обняла ее, потом посмотрела на маму. — А это… та самая мама? — Елена, — мама протянула руку. — Можно просто Лена. — Ляйсан, — та пожала ладонь.       Из кухни вылетел Роберт, поправляя очки на ходу. — Крис! А ты нам джаз принесла? А эта тетя кто? — Моя мама, — Кристина погладила его по вихрастой голове. — Она тоже пианистка. — Две феи? — Роберт округлил глаза. — Мама, у нас теперь две феи?       Ляйсан рассмеялась. — Похоже на то.       София выглянула из-за угла, держа в руках игрушечного зайца. — А моя фея? — спросила она строго. — Твоя — вон, — Роберт ткнул пальцем в Кристину. — А эта — мамина. — У меня уже есть мама, — София нахмурилась и утащила зайца обратно в комнату.       Елена посмотрела на детей, потом на Кристину. В ее глазах блестело что-то влажное. — Вы тут как в сказке, — тихо сказала она Ляйсан. — Привыкайте, — Ляйсан подмигнула. — Мы теперь ваши.       Паша пришел через полчаса — с огромным пакетом мандаринов и бутылкой хорошего вина. — Извините, задержался, — он поставил пакет на стол и повернулся к маме. — А вы, наверное, та самая… — Елена, — она встала. — Можно Лена. — Паша, — он протянул руку. — Приятно познакомиться. Кристина о вас много рассказывала. — О вас тоже, — мама улыбнулась. — Говорит, вы единственный, кто не боится хвалить. — Критика тоже важна, — Паша сел напротив нее. — Но хвалить, когда человек играет душой — это не слабость. Это честность.       Мама посмотрела на него долгим взглядом. — Вы знаете, кто я? — спросила она тихо.       Паша кивнул. — Догадался. Когда она впервые сыграла в моем классе. У нее ваши руки и ваше дыхание. Но она не хотела, чтобы я знал, — он пожал плечами. — Я не спрашивал. — Спасибо, — мама выдохнула. — За нее. За то, что вы рядом. — Она особенная, — Паша посмотрел на Кристину, которая в это время показывала Софии, как играть «дожд» одним пальцем. — Таких одна на миллион. Я просто помогаю ей не сломаться по дороге. — А Попов? — мама спросила это негромко, но Паша услышал. — Арс — сложный, — он помолчал. — Он ее не сломает. Она сильнее. Но… он может сделать ей больно. Не специально. Просто потому что сам не знает, чего хочет.       Мама сжала кружку с чаем. — Вы знаете, что они встречаются по средам? — Знаю, — Паша кивнул. — Он помогает ей с Рахманиновым. И с третьим концертом. Это выше ее уровня, но она тянет. — А вы не ревнуете? Как педагог?       Паша усмехнулся. — Немного. Но если честно — я рад, что она нашла того, кто видит ее потенциал. Даже если этот кто-то — замкнутый, холодный и упрямый баран.       Мама невольно улыбнулась. — Вы его другом называете? — Был, — Паша вздохнул. — Недавно поссорились. Из-за нее. Я сказал, что он ее занижает. Он обиделся. — И теперь? — И теперь я жду, пока он одумается. Арс умный. Он поймет. Просто ему нужно время.       Мама посмотрела на дочь, которая уже сидела за пианино рядом с Робертом и показывала ему, как ставить пальцы на клавиши. — Времени у нас много, — сказала она тихо. — Лишь бы не опоздать.       Вечер прошел тепло.       Ляйсан накормила всех блинным тортом с творожным кремом и ягодами. Роберт съел два куска и уснул прямо за столом, уронив голову в тарелку. София нарисовала портрет «обеих фей» — два разноцветных пятна с волосами и коронами. — Это мы? — спросила мама, рассматривая рисунок. — Ты — красная, потому что строгая, — объяснила София. — А Крис — зеленая, потому что она любит зеленый чай. — Я пью черный, — улыбнулась Кристина. — А на рисунке — зеленый, — не сдалась София. — Потому что так красивее.       Паша провожал их до двери. — Лена, — сказал он тихо, пока Кристина прощалась с Ляйсан. — Не переживайте за нее. Мы присмотрим. — Я знаю, — мама кивнула. — Теперь знаю.       Она обняла его на прощание — крепко, как родного. — Спасибо вам. За все.       Паша смутился. — Да не за что. Она наша.

***

      Домой ехали в такси. Кристина сидела, прижавшись плечом к маме, и смотрела в окно на новогодние огни. — Хорошие они, — сказала мама. — Очень, — Кристина улыбнулась. — Я их люблю. — А он? — Кто? — Попов.       Кристина замолчала. — Я не знаю, — сказала она честно. — Но мне кажется… если бы он разрешил себе быть мягче, мы бы могли… — Могли? — Не знаю, мам. Зачем нам мечтать о том, чего не случится?       Мама обняла ее за плечи. — Мечтать не вредно, зайка. Вредно не делать.       Они замолчали.       За окном падал снег. Большими хлопьями, как в детстве. Кристина закрыла глаза и представила, что завтра — среда. И он снова будет сидеть рядом с роялем, смотреть на ее пальцы, говорить: «Не торопитесь, Павлова».       «Павлова».       Она так хотела, чтобы он сказал «Кристина».

***

      В это же время Арсений сидел в своей пустой квартире с нотами в руках и смотрел на календарь.       Четверг.       До среды еще шесть дней.       Он ненавидел себя за то, что считал дни до встречи с ней. — Идиот, — сказал он пустой комнате.       И открыл Рахманинова — тот самый пассаж, который она никак не могла взять на прошлой консультации.       Он сел за свое старенькое пианино и сыграл его. Легко, чисто, привычно.       И подумал: «Когда она научится, я больше не буду ей нужен».              От этой мысли стало тошно.       Он закрыл крышку рояля, выключил свет и лег в темноте.       «Что ты со мной делаешь, Павлова?»       Он не знал ответа. Но очень хотел узнать.