Не лед

***

      Вторая половина декабря выдалась снежной и суетной.       Консерватория готовилась к Новому году — в коридорах повесили гирлянды, в фойе поставили елку, студенты украшали аудитории самодельными снежинками. Даже Арсений на лекциях стал чуть мягче — или Кристине просто казалось.       Она почти привыкла к его холодности. Почти. Улыбалась, отвечала, получала четверки вместо пятерок — и шла дальше. Консультации по средам стали ее тайным островом. Там он был другим. Не теплым — нет. Но… внимательным. Смотрел на ее пальцы, поправлял, иногда говорил «лучше». Никогда «хорошо», но «лучше» — уже было много.       Она не рассказывала маме про эти среды. И мама не спрашивала. Только иногда, когда Кристина возвращалась домой с чуть раскрасневшимися щеками, мама улыбалась в чашку с чаем и молчала.       Но был еще один преподаватель.       Виталий Сергеевич — седой мужчина лет пятидесяти, с холеными руками и масляным взглядом. Вел у первокурсников камерный ансамбль. Не главный предмет, но обязательный.       Поначалу Кристина не придавала значения его “случайным” прикосновениям — брал за локоть, когда поправлял посадку за роялем, клал ладонь на плечо, “помогая” расслабить спину. Нормальная педагогческая практика, говорила она себе. Старые преподаватели часто бывают тактильны.       Но к декабрю это стало нормой. Он задерживал ее после пар “разобрать сложное место”. Просил остаться, когда остальные уходили. Однажды сказал: «Павлова, у вас такие музыкальные пальцы. Я бы сказал — чувственные».       Она тогда сделала вид, что не расслышала. Улыбнулась — щитом — и быстро ушла.       Дома ничего не сказала. Мама бы заволновалась. Паша бы пошел разбираться, а она не хотела шума. — Я сама справлюсь, — прошептала она в зеркало.       И справлялась. Спокойно. С улыбкой. До той пятницы.

***

      В пятницу у них было последнее занятие перед каникулами.       Виталий Сергеевич объявил, что хочет “индивидуально поработать” с каждой парой. Кристина осталась последней. Аудитория опустела, за окном темнело. — Павлова, подойдите, — он стоял у рояля, поглаживая клавиши. — У вас дисбаланс в ансамбле. Вы подавляете партнера. — Я стараюсь играть тише, — Кристина подошла, держа дистанцию шаг. — Тише — не значит мягче. Нужно чувствовать партнера, — он шагнул к ней. — Может быть, вам не хватает мужского влияния?       Она не поняла сразу. А когда поняла — внутри похолодело. — Виталий Сергеевич, я… — Тсс, — он поднял руку, коснулся ее плеча. — Я ничего плохого не предлагаю. Просто советую. Вы красивая девушка, талантливая. Но слишком зажатая. Надо быть открытее.       Его пальцы спустились по ее руке ниже. Кристина отступила. — Извините, мне пора. — Павлова, — голос стал жестче. — Я не закончил.       Она замерла у двери, сжимая в руках ноты. — Останьтесь. Это важно для вашей успеваемости.       Успеваемость. Он пригрозил оценкой.       Кристина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Но она не заплачет. Не побежит жаловаться. Она улыбнется, как всегда, и уйдет. И больше никогда не останется с ним наедине.       Она повернулась, чтобы сказать: «Я подумаю» — вежливо, безопасно.       Но дверь открылась.       В проеме стоял Арсений Попов. — Виталий Сергеевич, — голос — лед, нож, сталь. — У Павловой консультация по гармонии. Вы не против, если я ее заберу?       Виталий Сергеевич дернулся, отступил на шаг. — А, Арсений Сергеевич… конечно. Мы уже закончили. Да, Павлова? — он смотрел на Кристину, и в его взгляде было предупреждение.       Кристина кивнула, не поднимая глаз. — Да. Спасибо за занятие.       Она вышла в коридор. Арсений — следом. Дверь за ними закрылась.

***

      Он шел быстро, она едва поспевала за ним. — Арсений Сергеевич, спасибо, но я… — Молчите, — бросил он, не оборачиваясь.       Он привел ее в свой кабинет — тот самый, угловой, где она играла Рахманинова. Закрыл дверь. Повернулся к ней. — Что он делал? — Ничего, — Кристина улыбнулась — щитом. — Он просто… — Не врите мне, — Арсений шагнул к ней. — Я видел, где лежала его рука. И видел ваше лицо. Еще раз: что он делал?       Кристина смотрела на него — на его побелевшие скулы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых горело что-то страшное, не преподавательское. — Он… прикасался. Говорил, что я зажатая. Что мне нужно быть открытее. Сказал… — она запнулась. — Что это важно для моей успеваемости.       Тишина.       Арсений отвернулся, подошел к окну. Кристина видела, как дрожат его плечи. — Давно? — спросил он глухо. — С октября, — она ответила честно. — Но ничего серьезного не было. Я избегала… — С октября? — он резко повернулся. — Три месяца он к тебе приставал, а ты молчала? — А кому бы я сказала? — впервые ее голос дрогнул. — Вам? Вы бы мне тройку поставили за то, что отвлекаю от занятий.       Он замер. Как будто она ударила его. — Павлова… — Кристина, — перебила она. — Меня зовут Кристина. Если уж вы собираетесь меня спасать, делайте это хотя бы не как преподаватель.       Слезы навернулись на глаза, но она не дала им пролиться. Улыбнулась — последним усилием — и отвернулась к стене.       Он подошел ближе. Не коснулся. Просто встал рядом. — Кристина, — сказал он тихо. — Я не…       Не договорил.       Потому что не знал, что сказать. Не умел — никогда не умел — подбирать слова, когда нужно утешать. Он умел только требовать, поправлять, занижать оценки.       Но сейчас — впервые — ему хотелось быть другим. — Я разберусь с Виталием Сергеевичем, — сказал он наконец. — Он больше к тебе не подойдет. — Как? — она подняла голову. — Нажалуетесь? — Нет, — Арсений покачал головой. — Я поговорю с ним по-мужски.       Кристина посмотрела на него. На его прозрачные глаза, в которых сейчас не было холода. Была усталость. И гнев. — Вы не обязаны, — сказала она тихо. — Обязан, — он выдохнул. — Потому что… потому что ты одна из лучших студенток. И я не позволю кому-то портить тебе жизнь.       Это было не совсем то, что он хотел сказать. Но лучшее, что смог. — Спасибо, — Кристина кивнула. — Я… пойду? — Иди, — он отвернулся. — И… Кристина?       Она замерла у двери. — Если он еще раз… если кто-нибудь еще… ты говоришь мне. Сразу. Поняла? — Поняла, — она улыбнулась — в этот раз не щит. Усталую, благодарную улыбку.       И вышла.       Он стоял посреди кабинета, сжимая край стола так, что костяшки побелели.       Он хотел убить Виталия Сергеевича. Спокойно, методично, не оставляя следов.       Он хотел обнять Кристину — просто прижать к себе и сказать: «ты не одна».       Он не сделал ни того, ни другого.       Только сжал кулаки и прошептал в пустоту: — Чудовище. Ты — чудовище.       Потому что она была права. Он бы поставил ей тройку, если бы она пожаловалась. Он бы решил, что она привлекает к себе внимание. Он бы не поверил.       Он никогда ей не верил.       А она все это время улыбалась — и терпела.

***

      В понедельник Виталий Сергеевич не вышел на работу. Говорили, он взял больничный до конца семестра. Студенты шептались, но быстро забыли.       Кристина знала правду: Арсений сдержал слово.       Она хотела его поблагодарить. Но на лекции в понедельник он снова был холоден, как лед. Не смотрел в ее сторону. Поставил четверку за домашнее задание, которое она сделала идеально.       Она улыбнулась. И подумала: «Я знаю, какой ты на самом деле. И я подожду».

***

      На следующий день мама поймала ее на кухне. — Крис, ты вчера пришла бледная. Что случилось? — Ничего, — Кристина налила себе чая. — Просто… один преподаватель перешел границы. Но другой его поставил на место. — Какой другой? — Так. Неважно. Все хорошо.       Мама посмотрела на нее долгим взглядом. — Это тот, про кого ты говорила? Попов? Кристина молчала. — Он тебя защитил? — Да, — Кристина кивнула. — Он меня защитил.       Мама не стала спрашивать подробностей. Только обняла и сказала: — Значит, не лед.       Кристина прижалась к маминому плечу и закрыла глаза. — Нет, мам. Не лед.