Глава 4. Красная бездна

Я бежал в Овен. Хромой, безоружный, с кровью, запекающейся на руке. Кинжал остался позади — я слышал, как он дрожит, воткнутый в невидимую преграду проёма, но не оборачивался. Впереди был только красный сумрак и удаляющийся смех. Арка Овна дышала жаром. Я перешагнул порог, и камень под ногами сменил цвет — серые плиты стали багровыми, прожилки в кладке пульсировали, как вены. Воздух сгустился, наполнился горьким запахом гари и старой крови. Я шёл, припадая на раненую ногу, вытянув вперёд пустую руку. Коридор оборвался внезапно. Я вышел на карниз — узкий, скользкий от копоти, нависающий над пропастью. Она была глубокой. Бездонной, насколько хватало глаз. Из глубины поднималось багровое зарево, и в нём плавали тени — ленивые, огромные, как доисторические рыбы. Жар бил снизу, хлопая по лицу горячими ладонями. Я замер у края. Сердце колотилось где-то в горле. Где-то там, внизу, прятался источник смеха, который теперь стих. Тишина. Только гул бездны и треск остывающего камня. Я сделал шаг назад. И пропасть ответила. Ударная волна — молча, без предупреждения — поднялась из глубины и швырнула меня обратно в коридор. Я пролетел несколько метров и рухнул на камни, обдирая локти. Дыхание выбило. Перед глазами плясали красные круги. Когда я поднялся, Овен был тих. Пропасть никуда не делась — она висела в конце коридора, открытая, жаркая, но теперь между нами стояла тишина. Я попятился, не поворачиваясь спиной, и вышел обратно в зал зодиака. Там всё изменилось. Пентаграмма в центре больше не лежала на полу — она стояла вертикально, проецируясь на синие облака, которые кружились по-прежнему быстро. Камень был на месте, в центре, вшитый в пол. Проход Водолея перекрыт плитой. Рыбы сужены. Стрелец горел ровным рыжим пламенем. Лев скрежетал. Овен за моей спиной мерцал и молчал. Я доковылял до центра. Встал над пентаграммой. Телефон в руке снова ожил — Проводник. «Ты не можешь пройти. Ударная волна отбросила. Ты весь в их крови, в их знаках. Очистись. Сотри грязь, плюнь, разотри. Я проведу». Я посмотрел на себя. Одежда превратилась в лохмотья, пропитанные колодезной водой, слизью, кровью — моей и, кажется, не только. Я стянул остатки рубашки, вытер лицо, плечи, шею. Содрал присохшие комья грязи с рук. Набрал слюны — той малой, что осталась в пересохшем рту, — и растёр по ладоням. Простейший ритуал. Не магия. Гигиена. Потом я вытянул руку и снова сжал свежую кровь из раны. Нарисовал на ладони знак Овна — перевёрнутую V с закруглениями. Прижал ладонь к воздуху перед собой и произнёс: — Я живой. Огонь и плоть. Пропусти. Ничего. Тишина. — Не работает, — прошептал я в телефон. Ответ пришёл быстро. «Если стена не пускает — вернись в центр. Встань на пентаграмму. Снова. Ты — таран». Я выдохнул. Пентаграмма ждала. Я доковылял до самого центра, где в пол был вшит желтовато-белый камень, встал над ним. В прошлый раз кровь лишь окрасила синие облака. В этот раз… Я прыгнул. Не вверх — вниз, в центр, всем весом. Здоровой ногой ударил в камень. Пол ушёл из-под ног. Я полетел. Не вверх, как надеялся, а вниз, в красное, сквозь камень, сквозь плиты, сквозь смех и гул. Кинжал остался в проёме Овна — я видел его удаляющуюся серебряную точку, когда тьма сомкнулась. Вокруг свистел воздух, или не воздух — что-то упругое, холодное и горячее одновременно. Я падал в красную бездну, и вокруг меня смыкался идеальный шар. Сколько длилось падение — не знаю. Минуту? Час? В сознании осталась только вспышка: я лечу вниз, а надо мной, в круге света, проплывают синие облака. Одно из них я схватил за хвост. Рука выбросилась сама, инстинктивно, как хватаются за верёвку. Пальцы сомкнулись на чём-то холодном, дымчатом, ускользающем. Облако дёрнулось, замерло. Перестало быть радужным. Стало синим — простым, глубоким, как в самом начале. Я держал его, и мы вместе взмыли вверх. Не вниз. Вверх. К лунному лучу, к трубе, к лаю собак. Но что-то мешало. Облако тянуло вверх, а меня словно держала невидимая рука, и чем ближе мы подлетали к своду, тем плотнее становился воздух. Я висел в пустоте, сжимая ледяной хвост, и не мог пробить мембрану. Где-то рядом, за каменной толщей, залаяли собаки. — Близко, — прошептал я. — Слишком близко. Облако дрожало. Я не отпускал.