Глава 5. Идеальный шар

Я висел в пустоте, вцепившись в холодный, ускользающий хвост синего облака. Оно больше не пыталось вырваться — замерло, став простым и глубоким, как вечернее небо. Я чувствовал его напряжение. Оно хотело наверх — туда, где сквозь трубу сочился лунный свет и доносился далёкий, яростный лай. Но между нами и светом стояла преграда. Не каменная — иная. Упругая, дрожащая, как поверхность мыльного пузыря, растянутого над выходом. Я потянулся свободной рукой вверх. Пальцы упёрлись в невидимую плёнку. Она прогнулась, но не лопнула. Я ударил сильнее — без толку. Облако дрожало, тянуло меня за собой, но преграда держала нас обоих. В этот миг телефон снова ожил. Проводник. «Ты держишь одного. Это ключ. Они не пускают — скажи что-то на их языке. Латынь. Масонство. Зодиак. Вспомни, чему учили. Я проведу». Латынь. Мы проходили её в вузе. Древний, мёртвый язык, который теперь звучал со всех сторон — в колодце, в штабе, на перекрёстке. Я вспомнил фразу, которую Проводник давал мне раньше, и другую — ту, что сработала в Овне. Имя, от которого горели упыри. Я набрал воздуха. Подтянулся на хвосте облака, приблизив лицо к невидимой мембране. И произнёс, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо: — Lux Solis! Porta aperta! Ego sum vitae! Свет Солнца. Врата откройтесь. Я есть жизнь. И — тишина. А потом луна исчезла. Не погасла. Не спряталась за тучей. Просто перестала быть. Труба надо мной, только что сиявшая серебром, стала чёрной, как закрытый глаз. И вместе с ней погас лай, погас ветер, погасло всё. Я остался в полной пустоте. Один. Без синего облака. Без верха и низа. Тело не падало. Оно висело в пространстве, которое и пространством-то не было — так, идея пространства. Вокруг медленно проступали стены. Не каменные. Не кирпичные. Они были гладкими, изогнутыми, мерцающими — как внутренность исполинского пузыря. Я находился внутри идеального шара. Метра три в диаметре. По всей внутренней поверхности шли выступы — неглубокие, но достаточно, чтобы поставить ногу или ухватиться рукой. Я парил в центре. Точнее, думал, что парю, пока не заметил: пол подо мной есть, но он изогнут, и я стою на нём, просто гравитация здесь иная — она шла от центра наружу. Как в аэротрубе, только наоборот. Моё тело прижимало к стенке, ноги сами нашли выступ. Я стоял, шатаясь, внутри шара, и смотрел наверх. Там, где только что была луна, теперь зияла чернота. — Проводник, — прошептал я. — Где я? Ответ пришёл быстро: «Ты в яйце. Это кокон между мирами. Скорлупа, которую ты сам пробил словом. Слушай меня. Попробуй использовать их символы. Масонские знаки. Вспомни, что видел на стенах, на могилах. Читай латынь, которую я давал. Черти кровью. Владей их системой». Я закрыл глаза. В голове всплывали обрывки — латынь из чата, символы на могилах, которые я видел снаружи и внутри. Масонская пирамида с глазом, что мерещилась мне на стенах штаба. Я не знал, что именно делаю. Просто по приколу, на грани бреда, начал водить пальцем по стене шара. Кровь из раны на руке слушалась — оставляла тёмный, блестящий след. Я читал про себя строки Проводника — те, что отдавались в памяти эхом, — и чертил. Пирамида. Вершина вверх. Внутри — глаз. Не закрытый, не мёртвый — смотрящий. Всевидящее око, которое мы, студенты, так часто рисовали на полях тетрадей, не думая, что это вообще значит. Теперь я знал. Последний штрих — зрачок. Я поставил точку. Шар треснул.