Глава 2

      Сириус не должен был этого знать.       Никто не должен был. Бабушка тщательно берегла этот секрет многие годы — с тех самых пор, как… с тех пор, как…       Нора помотала головой и пошла быстрее, проваливаясь в сугробы по колено.       Откуда? Её фамилия Селвин. Фамилия отца, фамилия рода, фамилия, которая открывает двери и закрывает вопросы. Про мать — ничего. Только то, что была. Что умерла. Что француженка, если уж кто-то настаивал. Этого всегда хватало. Этого должно было хватать.       Откуда он узнал?       Дверь гостиной ударила о косяк громче, чем Нора хотела.       На диване у камина полусонно сидели Джеймс и Люпин — шахматная доска между ними, фигуры в состоянии вялотекущей войны. Оба подняли головы одновременно. Оба замерли.       Она смотрела на них. Чувствовала, как предательски жжёт глаза — ярость это или слёзы, Селвин ещё не решила, но и то, и другое было одинаково невыносимо.       — Нора, — произнесли они в один голос.       На шахматной доске чёрный ферзь коротко размахнулся и снёс голову белой ладье. Та рассыпалась с тихим звоном.       — Что случилось?       Лили появилась из спальни — растрёпанная, в халате, сонно потирая глаза. Увидела подругу. Проснулась мгновенно.       Нора не ответила. Прошла мимо всех, мимо вытянувшихся лиц и протянутых рук, нырнула в спальню и плотно закрыла за собой дверь.       Она стояла посреди тёмной комнаты и пыталась разобраться, что именно чувствует.       Злость — это точно. Злость была горячей и конкретной, занимала всё пространство за рёбрами и не оставляла места ни для чего другого. Где-то в бабушкиной безупречной схеме зияла дыра — и если эта дыра выйдет на поверхность, если кто-то потянет за ниточку и клубок начнёт разматываться…       Нора закрыла глаза.       Их семья станет изгоями. Не просто изгоями — это слово слишком мягкое для того, что произойдёт на самом деле. Они обманывали чистокровные семьи слишком долго, слишком последовательно, слишком глубоко вошли в этот мир, чтобы им просто махнули рукой и отпустили. Таких не прощают. Таких не забывают.       Будущее Кита. Её собственное. Репутация отца, который и без того едва держится на поверхности в своём добровольном затворничестве.       Перед глазами сам собой возник газетный заголовок — чёрным, жирным, на первой полосе:

«Многолетний обман семьи Селвин раскрыт».

      Ежедневный Пророк. Самая громкая новость недели. Сразу под репортажем о новом Министре — «Минчум обещает твёрдый порядок и усиление охраны Азкабана» — и над светской хроникой с очередного ужина у Малфоев.       Нора медленно опустилась на край кровати.       За дверью было тихо. Ребята не ломились — понимали, что не нужно, или просто не решались.       Она сидела в темноте и думала об одном: Сириус Блэк знает. И Селвин понятия не имеет, что он с этим сделает.       Они дружили много лет. Сириус не предаст её. Не может.       Но и Нора не лучше — она отвергла его. Отказалась идти с ним на бал, выдернула руки из его ладоней и посмотрела на него так, будто он сказал что-то отвратительное. А теперь он знает. И она сидит здесь и гадает — это просто совпадение или Блэк держит это в руках как козырь, как рычаг, как что-то, что можно использовать?       Нора стиснула зубы.       Она должна была ответить иначе. Должна была не растеряться, не замолчать — должна была немедленно, не моргнув глазом, сказать, что он всё выдумал. Что это абсурд. Что она Селвин, и пусть попробует доказать обратное. Если лгать — то лгать до последнего, до конца, не оставляя ни единой трещины.       Вместо этого она просто ушла.       Нора заходила по комнате, не замечая, что уже поздно и что рядом спят люди — что она здесь не одна, что мир не остановился вместе с ней в этой точке. В голове крутилось одно и то же по кругу. Как он узнал? Кто ещё знает? Сириус и Джеймс — одно целое, всегда были, с первого курса. Если Сириус знает, то знает ли Джеймс? А если Джеймс — то Люпин? Питер? Слишком много переменных, слишком много людей, и каждый из них тянул за собой ещё кого-то, и клубок разматывался сам по себе, и она не успевала его поймать.       Как теперь это исправить?       Пальто она сбросила с плеч и бросила куда-то в сторону, не глядя.       Масляная лампа на прикроватном столике вспыхнула.       Селвин вздрогнула и замерла.       — Нора, — шёпотом позвали из темноты.       В тёплом дрожащем свете показалось заспанное лицо Марлин МакКиннон — растрёпанные волосы, примятая щека, глаза, в которых сон боролся с беспокойством и явно проигрывал.       — У тебя всё хорошо?       — Да, прости, я просто… — голос дрогнул на последнем слове.       Марлин не стала ждать продолжения. Она просто встала, подошла и обняла — крепко, молча, без лишних вопросов, как обнимают тогда, когда не знают, что сказать и знают, что слова сейчас всё равно не помогут.       — Всё хорошо, — тихо произнесла она.       От этого простого жеста — такого бескорыстного, такого незаслуженного — у Норы перехватило горло. Она почувствовала себя маленькой и хрупкой в этих объятьях, будто от неё осталась только оболочка.       И вместе с этим — остро, почти физически — пришло то, что она научилась не замечать. Нехватка. Та самая, двенадцатилетняя, никуда не девшаяся.       Мама обнимала именно так. Нора почти забыла это — почти, но не совсем — и сейчас вспомнила с такой ясностью, что зажмурилась. Последнее, что она видела тогда — лицо за медленно опускающейся крышкой гроба. Спокойное, чужое, уже не мамино лицо.       Ей было всего три года. Она не заплакала тогда — не поняла. Но запомнила.       Запомнила с той странной, безжалостной точностью, с какой помнят дети — не смысл, не слова, не то, что происходило вокруг, а только лицо. Каждую едва проступавшую морщинку на зеленовато-бледной коже. Тёмные ресницы. Руки, сложенные слишком правильно.       Только сейчас, в свои пятнадцать, она вдруг поняла, какой молодой была её мать. Совсем молодой. Моложе, чем Нора успела осознать тогда, и моложе, чем позволяла себе думать сейчас.       Селвин мягко отстранилась от Марлин.       — Спасибо, — тихо сказала она.       МакКиннон не ответила ничего лишнего — только кивнула и отпустила. Нора легла поверх одеяла, не раздеваясь, уставившись в потолок.       Сон не шёл.       Девушка лежала и слушала, как за окном утихает метель — постепенно, нехотя, будто и она не знала, когда остановиться. В комнате было тихо, тепло, темно.       А самый большой секрет её семьи был раскрыт.       В самый неподходящий момент. В самом неподходящем месте. Человеком, которому она доверяла — и которому теперь не знала, можно ли доверять по-прежнему.

***

      Сидеть напротив Сириуса за завтраком оказалось совсем не так, как день назад.       Нора наблюдала, как он входит в Большой зал — спокойно, как всегда, с той же ленивой уверенностью в каждом шаге — и садится ровно напротив неё. Смеётся над очередной шуткой Джеймса. Подкалывает Люпина. Тянется за тостом. Изредка бросает на Нору короткие взгляды — такие же, как обычно, ни на секунду не длиннее обычного.       Всё как всегда.       Ни единого следа прошлой ночи. Ни тени. Ни трещины.       Как давно он знает? — крутилось у неё в голове. — Как давно сидит вот так и смотрит вот так — и молчит?       — Нора, — Лили коснулась её плеча. — У тебя всё в порядке?       Селвин тряхнула головой и схватилась за ложку. Принялась за еду, хотя есть не хотелось совсем — каша была тёплой и безвкусной, и Нора механически гоняла её по тарелке, уставившись в стол.       Ребята переглянулись. Все, кроме двоих — Сириуса, который изучал свой тост с преувеличенным интересом, и Норы, которая старательно делала вид, что тоже ничего не произошло.       Лили и Люпин переглянулись ещё раз — быстро, красноречиво.       — Что между вами случилось вчера? — спросил Джеймс.       Эванс с Римусом немедленно загремели приборами, всем своим видом изображая полную непричастность. Эти двое, кажется, уже всё поняли сами. Поттер — как всегда.       — С чего вы взяли, что что-то случилось? — ровно спросила Нора.       — Возможно, потому что ты вчера влетела в гостиную с таким лицом, — терпеливо объяснил Люпин, — с каким обычно влетают, когда что-то случилось.       — Или потому что последние пятнадцать минут ты прожигаешь в Сириусе дыру взглядом, — добавила Лили, не поднимая глаз от тарелки.       Блэк бросил на Нору короткий виноватый взгляд.       Она с громким звоном опустила ложку. Отпила из кубка. Прочистила горло. Потянула ещё несколько секунд — хорошенько взвешивая каждое слово, которое собиралась произнести.       — Сириус предложил встречаться, — сказала она наконец. Громко, спокойно, чётко. — Я отказала.       Римус, который в этот момент как раз отпивал сок, подавился и брызнул в собственную тарелку. Лили издала звук, похожий одновременно на икоту и сдавленный вскрик. Джеймс — единственный из всех — лишь усмехнулся и поддерживающе хлопнул друга по плечу так, словно был не удивлён.       — Да, — подхватил Сириус, — и я слегка вспылил и наговорил лишнего. За что приношу искренние извинения.       Селвин покосилась на него.       Извинения прозвучали настоящими. Без иронии, без того фирменного блэковского прищура, за которым обычно прятался какой-нибудь подвох. Просто — искренне. Она чуть склонила голову набок, изучая его лицо в поисках того, что за этим стоит.       Ничего не нашла.       — Ну ты козёл, Сириус, — с чувством произнесла Эванс, подняла бровь и приобняла Нору за плечи. — Отказ нужно уметь принимать достойно.       — Это да, — согласился Джеймс, всё ещё с усмешкой. — Это — да.       Люпин молча вытер тарелку салфеткой и с большим интересом уставился в окно.       — Короче говоря, — Джеймс внезапно поднял палец вверх с таким видом, будто только что принял важное государственное решение, — предлагаю всем забыть ссоры и споры. Хотя бы на сегодняшнем матче. Особенно потому, что играем против Слизерина, — потёр он ладони, и по лицу его было совершенно ясно, что победа в матче занимала его куда больше, чем сохранение дружеской атмосферы в компании. Впрочем, для Поттера это всегда было примерно одно и то же.       — Нора их всех уделает, — небрежно бросил Сириус.       — С чего это вдруг вся ответственность ложится на мои плечи? — тут же возмутилась Селвин. — Сам будь добр не оплошать, Блэк.       Тот посмотрел на неё — долго, чуть прищурившись, будто взвешивал сказанное. Гриффиндорка в его сторону так и не взглянула. Не совсем игнорировала — скорее, смотрела чуть мимо, туда, где его не было.       Она потянулась за миской с тостами.       Кто-то дёрнул её за плечо.       Ароматные кусочки хлеба веером разлетелись по столу.       — Ёшкин боггарт, — выдохнула она, разворачиваясь. — Ну дайте спокойно позавтракать, в конце концов! Что за привычка дёргать меня, когда я ем?! — громко, на весь Большой зал возмутилась она и осеклась.       Перед ней стоял запыхавшийся Питер. Судя по виду, бежал долго.       — Нора, там… — начал он.       Договорить не успел.       Из каменного пола между ними стремительно выскользнул Кровавый Барон — весь в серебристых пятнах, с выражением полупрозрачного лица, которое у привидений могло считаться за крайнее нетерпение.       — Мисс Селвин, — произнёс он, не утруждая себя приветствием, — профессор Слизнорт желает видеть вас в своём кабинете.       Призрак уже разворачивался, собираясь исчезнуть по каким-то своим мёртвым делам, когда Нора окликнула его:       — Можно спросить, по какому поводу?       Барон медленно обернулся. Пауза получилась театральной.       — Вопрос касается вашего младшего брата, мисс.       Нора поднялась с места и тяжело выдохнула — без слов было ясно, что день окончательно перестал быть простым.       — Питер, — тихо спросила Лили, пока призрак растворялся в воздухе, — ты знаешь, что случилось?       Петтигрю пожал плечами так, словно либо действительно не знал, либо очень старался показать, что не знает.       Вся компания проводила Селвин взглядами — она шла через Большой зал не торопясь, с прямой спиной, засунув руки в карманы мантии, и только по тому, как крепко они были сжаты в кулаки, можно было догадаться, как сильно ей хотелось сорваться на бег.

***

      Она никогда не любила подземелья Хогвартса.       Холод здесь стоял особый — не тот, что снаружи, живой и сырой, а другой, каменный, застоявшийся, будто впитавшийся в стены за несколько столетий и решивший остаться навсегда. Даже жарким летом тут было зябко. Зимой — откровенно враждебно. Нора каждый раз жалела, что не взяла пальто, хотя Кит никогда на это не жаловался — за три года он так и не избавился от привычки бегать по замку в одной мантии поверх рубашки, как будто холод его попросту не касался.       Их отец учился здесь. Иногда рассказывал — редко, коротко, с той особой полуулыбкой, которая означала, что воспоминание скорее неприятное, чем дорогое. Чаще Нора узнавала об этом из его рукописей. Старший Селвин писал о Слизерине охотнее, чем говорил — во всех красках, с беспощадной точностью, которая отличала его прозу: промозглые коридоры, зеленоватый свет, особая разновидность одиночества, которое умеет быть незаметным среди людей.       Он никогда не был своим здесь. Нора это инстинктивно чувствовала между строк — раньше, чем научилась чётко формулировать свои ощущения. По духу отец всегда был ближе к Пуффендую, пожалуй. Во всяком случае, именно такой вывод она каждый раз делала, вчитываясь в его ровный, почти каллиграфический почерк.       Эдмунд Аларик Селвин — прославленный автор магических романов. Каждая его книга неизменно вызывала споры в волшебном обществе и неизменно становилась бестселлером — из тех, которые обсуждают вполголоса, покупают, оглядываясь через плечо, а выходя из книжного прячут под мантией. Нора до сих пор не знала, откуда в нём столько смелости. Во времена, когда тёмные волшебники вербовали чистокровных магов едва ли не открыто, отец писал о том, как спорна и преувеличена сама идея чистоты крови. Формулировки в его текстах были намеренно неоднозначными — он никогда не высказывался прямо, никогда не подставлялся под удар слишком очевидно. Но Эдмунд был именно тем человеком, который умел сказать всё, не сказав ничего: его романы пестрели правительствами, принимающими неверные решения, и людьми, которые за это платили. Читатели всё понимали сами.       Нора остановилась перед дверью.       На тёмном дереве зияла табличка с именем декана Слизерина. Она коротко постучала.       — Войдите, — голос из-за двери прозвучал глухо, как из-под воды.       В кабинете было почти темно — свечи горели вполсилы, и зеленоватый свет, просачивавшийся сквозь узкие окна, за которыми колыхались воды Чёрного озера, делал всё вокруг чуть зыбким, ненастоящим. За массивным столом, в окружении высоких стопок свитков, сидел профессор Слизнорт. Напротив него — двое. Кит, уставившийся в пол с таким видом, будто тот был невероятно интересным. И его однокурсник — Эван Розье, кажется. Нора видела его прошлым летом в поместье Лестрейндж, на очередном приёме, где все улыбались слишком широко и говорили слишком тихо.       Кит поднял взгляд, едва она переступила порог. На лице — робкая полуулыбка, вызванная ощущением собственной вины, чистой и незамутнённой. Той самой, которую он с детства совершенно не умел скрывать.       — Ах, мисс Селвин, — мягко произнёс профессор, откладывая перо и жестом приглашая её присесть.       Нора шагнула ближе и наконец разглядела всё чётче. На скуле Кита набухал синяк, наливался тёмным. На лице Розье красовалось фиолетовое пятно, которое явно ещё не решило, каких размеров ему стоит достичь.       Она схватила брата за мантию.       — Что случилось, Кит?       — Как раз об этом я и хотел с вами побеседовать, — профессор поднялся и неспешно прошёл в дальний угол кабинета, где фарфоровый чайник самостоятельно и деловито наполнял его чашку. — Мистер Селвин ударил мистера Розье. Мистер Розье ударил в ответ.       Слизнорт вернулся к столу и тяжело опустился в кресло. За свою карьеру он видел подобное уже слишком много раз.       — Но зачем? — Нора обращалась скорее к брату, чем к декану.       — Он назвал Мэри грязнокровкой! — Кит ткнул пальцем в Розье с таким возмущением, что, кажется, готов был ударить ещё раз прямо сейчас.       — Потому что нечего чистокровному путаться с магглами! — Немедленно откликнулся Эван — не столько со злобой, сколько с той особой слизеринской заботой, которая выглядит как нападение, но на самом деле не совсем ею является. — Ты предаёшь свой род, Кит. Так нельзя.       — Защищать даму сердца — дело благородное, — тихо и задумчиво произнёс Слизнорт, глядя в чашку. Потом поднял взгляд на Нору. — Именно по этой причине, мисс Селвин, я вынужден просить вас самостоятельно уведомить родных. Кит будет отстранён от занятий и на рождественских каникулах останется в школе — на отработке. Как и Эван.       — Это нечестно! — Тут же вскинулся Розье. — У меня нет старшей сестры, которая смягчит удар и уговорит родителей не убивать меня сразу!       Нора помолчала секунду. Потом положила руку ему на плечо — осторожно, почти сочувственно.       — Не переживай, Эван. Я напишу и твоим родителям тоже.       Розье уставился на неё с подозрением, явно не зная, как реагировать на внезапную доброту.       Она убрала руку. Эван и Кит дружили с первого курса — оба слизеринцы, оба из старых семей. Кит периодически выкидывал что-нибудь совершенно несовместимое с чистокровным воспитанием, Эван его одёргивал — грубо, по-слизерински, без лишних нежностей, но это работало. По-своему, по-дурацки, но работало. Нора это знала и была ему за это негласно благодарна.       Все трое покинули кабинет. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.       Селвин остановилась.       — Больше. Не. Делайте. Так, — раздельно и очень спокойно произнесла она.       — Но, Нора, он же назвал Мэри… — начал было Кит.       Она громко цокнула языком, развернулась к маленьким слизеринцам в полный рост и упёрла руки в бока. Оба немедленно замолчали.       — Эван. — Она посмотрела на него так, что тот слегка отступил назад. — Это слово ты больше не произносишь. Никогда. Ни в отношении Мэри, ни в отношении кого бы то ни было ещё. Кит понимает, что ты пытался помочь. Но такими словами не помогают — ими ранят.       Эван открыл рот.       Закрыл.       Кивнул.       — Кит. — Она перевела взгляд на брата. — Ещё одна драка — и я лично попрошу профессора Слизнорта запретить тебе посещение бала. Ты меня понял?       Кит посмотрел на неё так, словно его приговорили к чему-то страшному.       — Понял, — буркнул он.       — Хорошо. А теперь — скажите волшебное слово и идите на уроки.       — Спасибо, Нора, — хором, как по команде, произнесли оба и кинулись прочь по коридору, только изумрудные мантии мелькнули за поворотом.

***

      Оглушительный рёв трибун разносился по полю, смешивая крики гриффиндорцев и слизеринцев в одно неразборчивое, живое месиво. Нора стояла в раздевалке и слышала их сквозь каменные стены — приглушённые, но настойчивые, как прибой.       Она никогда не волновалась перед матчами. Наверное, потому что так и не научилась считать квиддич чем-то по-настоящему важным — в отличие от Джеймса, который за сутки до игры переставал нормально спать, или Сириуса, который делал вид, что совершенно спокоен, но начинал говорить чуть быстрее обычного. Для них квиддич значил всё. Честь факультета, личный счёт, что-то, ради чего стоит разбиться о бладжер и встать снова.       Нора играла хорошо. Это был просто факт, без гордости. Тело знало, что делать в воздухе — быстрее, чем голова успевала сформулировать команду. Но квоффл, влетающий в кольцо, никогда не заставлял её сердце биться так, как того, кажется, требовал весь смысл этой игры.       Сегодня, впрочем, ей было не до квиддича вообще.       Мысли крутились по одному и тому же кругу — Кит и его синяк, письмо, которое нужно написать отцу, Слизнорт и его усталые глаза, и поверх всего этого, как заноза — Сириус. Сириус, который знает. Сириус, который извинился так искренне, что это было почти невыносимо. Сириус, который сидел за завтраком и вёл себя как ни в чём не бывало, пока она не могла заставить себя смотреть в его сторону дольше секунды без неприязни.       Раздевалка опустела незаметно — команда вышла, голоса стихли, и Нора вдруг обнаружила, что они с Блэком остались вдвоём.       — Не оплошай, Селвин, — произнёс он и небрежно, почти снисходительно постучал её по плечу.       Нора не успела подумать.       Просто — раз, и его спина уже прижата к стене, её ладонь на его горле, палочка направлена прямо в лицо, и в голове тихо и очень ясно всплыло одно заклинание — то самое, Непростительное. Она, наверно, не произнесла бы его. Наверно.       — Прекрати вести себя так, — процедила она сквозь зубы, — словно ничего не произошло.       Хватка сама собой ослабла.       Сириус смотрел на неё. Спокойно, внимательно, словно просвечивая насквозь, тем взглядом, который она терпеть не могла именно потому, что тот работал. Блэк видел её. Слишком хорошо видел, и именно это сейчас было больнее всего.       Нора злилась. Злилась так, что за этой злостью почти не оставалось места ни для чего другого — ни для здравого смысла, ни для того, чтобы подобрать слова. Сириус стоял перед ней и, кажется, искренне не понимал, что сделал тем вечером в Визжащей хижине. Не понимал, что не просто задел. Оголил. Вскрыл самый глубокий, самый тщательно охраняемый страх, который у неё был, и теперь тот лежал между ними на холодном полу раздевалки, и она не знала, как его подобрать обратно.       — Я извинился, Нора, — тихо сказал Блэк. Взял её руку, ту, что с палочкой, и мягко опустил вниз, не выпуская. Пальцы сжались вокруг её ладони крепко, но осторожно, как держат что-то, что боятся сломать. — Это была ошибка. Я просто хочу, чтобы всё было, как прежде.       — Как прежде уже не будет.       Она выдернула руку. Пересекла раздевалку в три шага, подхватила метлу и вышла наружу, не оглядываясь.       Холодный воздух ударил в лицо сразу и жёстко.       Почему он такой? Мысли неслись быстрее, чем она шла. Почему всегда именно такой — раздражающий, самоуверенный, думающий только о себе. Она любила его — как лучшего друга, как человека, который был рядом с первого курса, который тащил её на тренировки, и на ночные прогулки, и на все эти безумные авантюры, благодаря которым Хогвартс стал местом, где можно было дышать. Благодаря которому она выживала на чистокровных приёмах — зная, что есть кто-то, кто тоже ненавидит всё это, кто поможет сбежать, кто поймёт.       Он был своим. Самым своим из всех.       А сейчас казался совершенно чужим.       — Готова? — Окликнул Джеймс.       Нора не ответила. Просто опустилась на метлу и рванула вперёд — пулей, на максимальной скорости, туда, где поле и воздух, и можно было хотя бы на пару часов перестать думать.       В уши ударил рёв толпы — оглушительный, живой, со всех сторон сразу.       Нора со свистом пролетела над трибунами Гриффиндора, и те откликнулись восторженным воплем, от которого, казалось, задрожал сам воздух. Она чувствовала это всем телом — не слышала, именно чувствовала, как тысяча голосов становится чем-то единым и горячим.       Здесь всё просто.       Здесь она — урождённая Селвин, чистокровная волшебница, унаследовавшая дар, который не подделаешь и не выучишь по учебнику. Здесь на неё смотрят так, как она хочет, чтобы на неё смотрели — с восхищением, без вопросов, без копания в родословных. Здесь она может быть именно той, которой её видят. Не больше и не меньше.       Почти.       Потому что с другого конца поля на неё смотрели иначе.       Она не видела его лица с такого расстояния — только силуэт, только направление взгляда, — но чувствовала его так же отчётливо, как чувствуют чужое присутствие за спиной в тихой комнате. Серые глаза, которые слишком много знают. Которые смотрят не на Селвин — а на неё, настоящую, ту, что очень давно и очень старательно притворяется.       Нора стиснула рукоять метлы.       И рванула вперёд.       Она врезалась в слизеринский строй как нож в масло — резко, без предупреждения, почти раскидывая игроков в стороны одним только напором. Те шарахались, уходили с траектории, и она уже неслась дальше, туда, где зеленели мантии с другой стороны поля.       Регулус заметил её раньше, чем она поравнялась с ним.       Посмотрел — спокойно, без удивления. Так, как смотрел всегда: на подругу. Не на Селвин с безупречной родословной, не на полукровку с тайной, не на девушку, которая только что чуть не придушила одного из своих лучших друзей в раздевалке.       Просто на Нору.       Она пронеслась мимо — и почему-то именно это сейчас было труднее всего вынести.

[Заблудиться можно и под звёздным небом.]