Интермедия IX. Два лица, две стороны монетки

Предупреждение

Интермедия содержит последствия сексуализированного насилия над несовершеннолетней героиней, отношения между родственниками, включая несовершеннолетнюю героиню, психологическое насилие, эмоциональную жестокость, манипуляции, семейную травму, саморазрушительное поведение и другие тяжёлые темы.

Автор не романтизирует и не оправдывает описанные события. Текст представляет собой попытку художественного и критического осмысления травмы, насилия, власти, созависимости и разрушительных семейных отношений.

Друэлла точно не знала, сколько провела во тьме. Время потеряло для неё всякое значение. Она то приходила в себя, то снова резко погружалась в странные, тягучие сны. И всё это время, пока хватало сил, без конца шептала: «Девочки, мои дочери, где мои дочери?» Но вместо ответа слышала только звон лекарственных склянок. Иногда её навещал Этьен. Долго сидел у кровати, гладил её руки, целовал и говорил слова утешения: — Я люблю тебя. Я люблю тебя ещё сильнее. Для меня ты всегда прекрасна. — Дочери, девочки мои… — шептала она, с трудом размыкая сухие губы. Ей показалось, что Этьен помедлил с ответом. — Они живы? Говори. Я спасла их от огня? — Пожар был только в вашей комнате. Девочек в ней не было. — Но я видела их лица. — Лица? — удивлённо переспросил Этьен. — Это, должно быть, был портрет. Всего лишь портрет. — Портрет? — неуверенно повторила Друэлла. — Мои девочки живы? — Они ждут тебя дома. Этьен притянул её руку к губам. Его щёки были влажными. Когда он уходил, она снова забывалась сном. Ей снилось, как она, заслышав странные звуки, выходит из комнаты и видит огромный круг пламени. А за ним — лица её детей. Нет. Всё было неправильно, всё было нехорошо. Она любит их всех троих, всех одинаково. Когда Андромеда улыбается, у неё появляется ямочка над губой. И это самое прекрасное, что Друэлла видела в жизни. Белла иногда ворует у неё украшения и часами стоит потом у зеркала, что-то воображая. А Нарцисса… Моя бедная Нарцисса. Я должна была защитить тебя той ночью. Тени давно спутали маршруты особняка. Он даже не удосужился закрыть дверь — нечего было скрывать, он не боялся никого. Почему же в тот момент она предпочла уйти прочь, а не спасти своё дитя? Нарцисса была так на неё похожа. Те же глаза, волосы, те же жеманные движения. «Я подвела тебя, моя девочка». В один из дней в её палату пришли врачи, санитарки и Этьен. — Мы снимем повязку, и вы сможете на себя посмотреть. Вы должны понимать, что мы сделали всё, что смогли. Вы были на грани, тут уже не до косметической магии — мы боролись за вашу жизнь. Ей сняли марлю — мир выглядел иначе. Был каким-то словно наполовину обрубленным. — Прошу, — одна из санитарок поднесла к ней зеркало, — только, пожалуйста, не переживайте, — сказала она взволнованно. Друэлла взглянула на своё отражение. Правая половина лица была красной от ещё плохо зарубцевавшихся тканей. Красно-оранжевое месиво на том месте, где когда-то была нежная белая кожа. Глаз оказался абсолютно белым. Он напоминал недоваренный яичный белок. Так вот почему мир стал так странно выглядеть — она ослепла на один глаз. Сапфировый оттенок здорового глаза от этого казался ещё ярче. Она дотронулась до макушки. Часть головы сварилась, и волосы ей просто сбрили. — Я принесла вам платок, — почему-то виновато сказала санитарка. — Вы можете носить его, пока волосы не восстановятся. — Зачем? — удивлённо спросила Друэлла и ещё раз осмотрела своё лицо, на котором появилась изящная улыбка. Наконец-то её проклятие снято. Может, нужно было сделать это с собой раньше. Тогда бы ей не пришлось покидать Монпелье, покидать Францию. Она бы каждый день ходила на море, бродила по узким улочкам с жёлтыми каменными домами. Ей бы никогда не пришлось бояться ночей в Солтрейнхолле. Но тогда у неё бы не было и её девочек. Она повернулась вправо, влево. У монетки две стороны. Теперь и у Друэллы два лица. Она подняла взгляд и увидела отражение Этьена. Его серо-голубые глаза были серьёзными, в них отчего-то читалась скорбь. — Хочу к дочерям, — произнесла Друэлла тем самым своим обычным капризным тоном. — Хорошо, mon amour[1]. Прежде чем войти в особняк, она долго стояла у подножия невысокого камня с гравировкой «Сигнус Блэк». — Ты целый месяц была в больнице. Я обо всём распорядился. Хоронить было нечего. Но всё же — чисто символически. — Ему не нужно было ставить камень. И могилу лучше бы разровнять. Он не заслужил памяти. Она аккуратно вошла в пространство Солтрейнхолла, будто бы ощупывая его подошвами туфель. В доме всё было по-прежнему. Те же призраки, те же воспоминания. Белла спустилась к ней по главной лестнице и начала с любопытством рассматривать лицо матери. Конечно, увечья, уродство, страдания больше всего интересуют её среднюю дочь. Всё безумство и жестокость Блэков воплотились в ней. Друэлла сделала неловкую попытку погладить Беллу по голове — до сих пор она дарила свою любовь только Андромеде и Этьену. Белла отшатнулась от её руки, как зашуганная собака, и, спрятавшись под лестницей, какое-то время с недоверием наблюдала за матерью. Ничего, может, когда-нибудь… Друэлла посмотрела наверх. Облокотившись на перила, на втором этаже стояла Нарцисса и надменно смотрела на происходящее внизу. — Цисси, — робко произнесла Друэлла, — спустись, я вернулась. Нарцисса нервно забарабанила пальцами. Сапфировые глаза смотрели со злобой и осуждением — её собственные глаза ненавидели её. Тихая и кроткая Цисси, которая большую часть времени проводила на третьем этаже со слугами-эльфами, за этот месяц очень изменилась. Друэлла только теперь заметила, что на младшей дочери было её собственное платье. Волосы заколоты наверх, совсем как у взрослой. Нежно-розовый румянец на бледном лице, и губы немного подкрашены красной французской помадой. Маленькая копия шестнадцатилетней Друэллы, уже познавшая всю жестокость этого мира. — А где Андромеда? — Друэлла перевела взгляд на Этьена. — В Лондоне. — Почему она не приехала? Белла вдруг захихикала, а Нарцисса быстро развернулась и шумно зашагала прочь по коридору. — Этьен, что происходит? — Ничего, mon amour, она просто в Лондоне. Дай ей время, скоро она приедет. Доктор сказал, что тебе нельзя волноваться. Пойдём, ты должна прилечь. Он провёл её в западную залу и уложил на кушетку. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — сказал он, целуя её руки. — Я так испугался, когда чуть не потерял тебя. Он ласково провёл ей по бедру, чуть задирая подол платья. — Мы теперь одни. Твой любитель бифштексов больше не суёт свой длинный английский нос туда-сюда. Я буду заботиться о тебе и девочках, я буду любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Друэлле тяжело было лежать на правом боку. Она отвернулась, так ничего ему не ответив, и уснула. Позже она с ужасом поняла, что даже не знает, какие у её дочерей любимые блюда, но Пинки пришла на помощь. — А что они любят на десерт? — Нарцисса — крем-брюле, а Белла — вишнёвый пирог. — Приготовьте и то, и то. В час ужина стол был накрыт, словно для праздника. Теперь каждый её день будет праздником. Хрусталь в столовой сверкал, будто бриллианты. И она в нетерпении перебирала пальцами салфетку, ожидая, когда спустятся девочки. Нарцисса появилась первой. Волосы снова высоко заколоты, а сама она облачена в одно из вульгарных платьев, которое досталось Друэлле от матери в качестве приданого. Вырез на груди и бёдрах был слишком глубоким для девочки-подростка. На юге Франции никто бы и внимания не обратил, но здесь, в этой холодной строгой Англии, в этом суровом особняке... — Что смотришь? — вдруг спросила Нарцисса тоном, от которого сердце Друэллы сжалось, будто маленький зверёк. — Тебе очень идёт, — выпалила Друэлла. По настоянию Этьена она сама всё же надела шёлковую повязку на глаз и платок. Нарцисса не удостоила её ответом. — Дядя, — обратилась она к Этьену и будто бы невзначай провела по его руке, — передай мне, пожалуйста, крем-брюле. — Сначала нужно съесть овощи, — тихо сказала Друэлла. — И с каких пор тебя заботит моё здоровье? С каких пор тебя вообще заботит кто-то, кроме тебя самой? Друэлла опустила взгляд в пол. — Цисси, почему ты так разговариваешь с матерью? — строго произнёс Этьен. Нарцисса игриво ему улыбнулась и закатила глаза. — Оставь, — обессиленно произнесла Друэлла. — А вот и я, мамочка! — липкие ручки неуклюже обхватили её сзади. — Белла? — Non, non, maman![2] — раздался из-за спины заливистый смех. — Разве ты не узнала меня? Это я, твоя Андромеда! Белла обошла стол и предстала перед присутствующими. Они с Андромедой и правда были очень похожи. Те же тёмные вьющиеся волосы, чёрные глаза. Их иногда даже принимали за близняшек. Белла была одета в голубое платье Андромеды и прижимала к груди её куклу, отчего-то обгоревшую. — Мама! Мамочка! Мама! — она начала кружиться по гостиной, но потом так же резко остановилась. Она опустилась на колени и проползла на них до Друэллы, потом начала ластиться головой к её руке, точно собака, желающая внимания. Друэлла неуверенно погладила её по волосам. — Но почему ты в одежде Андромеды? И кукла... Она ведь с ней не расстаётся. Она не взяла её в этот раз с собой в Лондон? — В Лондон? — неожиданно громко повторила Нарцисса и расхохоталась. — Тише… Тшш… — Этьен поднялся и, положив ей на плечо ладонь, попытался успокоить. — Пожалуйста, тише. Нарцисса перестала смеяться и вдруг ловко поймала его руку и чмокнула в раскрытую ладонь. Этьен смутился и отпрянул. А Нарцисса посмотрела на Друэллу. Снова этот взгляд — взгляд собственных глаз, которые ненавидели её. — Почему ты смеёшься? — заикаясь, начала Друэлла. — Почему никто не говорит мне, где Андромеда? — Я тут, мамочка! — закричала Белла и обняла её за колени. — Пожалуйста, люби меня, я твоя Андромеда, твоя любимица. Друэллу замутило. Она в отчаянии посмотрела на Этьена, который всё ещё изумлённо разглядывал её младшую дочь. — Да, мамочка. Теперь это твоя Андромеда — люби её. — Голос младшей дочери, так похожий на её собственный, был острее вилки. Друэлла снова потеряла счёт времени. Дни и ночи переплетались, словно стекляшки в мутном калейдоскопе. Теперь она не только боялась ночей в Солтрейнхолле, но и дней — ведь они не могли развеять парализующую тревогу, поселившуюся в сердце. Почему никто не говорит ей, что с Андромедой? Она хотела знать и в глубине души боялась. Иногда она поднималась на крышу особняка и долго вглядывалась за горизонт, туда, где, ей казалось, находился Лондон. Вдруг именно сегодня её старшая дочь приедет со станции в сопровождении Стиви Крейна. Они оба явно заинтересованы друг в друге. Сигнус никогда бы не одобрил их союз. Но вот Сигнуса нет. Она разрешит своим дочерям любить того, кого они захотят. Друэлла стояла так, пока кончики её пальцев не деревенели от холода, и тогда Этьен мягко, но настойчиво обнимал её за плечи и уводил в одну из спален западного крыла, где она забывалась сном. Этим утром Друэлла проснулась позже обычного. Она думала, что уже никого не застанет в гостиной, но когда зашла… Они стояли, тесно прислонившись друг к другу. Светло-жёлтое платье, в котором Друэлла любила бродить по улочкам Монпелье, обтягивало тонкую талию её дочери и красивыми волнами ниспадало на бёдра. Нарцисса прижималась к груди Этьена, как белая ласка. Этьен стоял, опустив руки, словно замерев в нерешительности. Комната вдруг наполнилась запахом моря. Друэлла чувствовала, как кричат довольные приближением рыбацких лодок чайки. Любовь никогда не считалась грехом на юге, грехом было — не любить. Ей и Этьену было суждено полюбить друг друга. Они были назначены друг другу судьбой. Иначе зачем они были так красивы, так страстны, так высокомерны. Вот оно, то лето. Друэлле вот-вот исполнится восемнадцать. Они стоят на пляже, сокрытые высокими каменными скалами от чужих глаз. Она умоляет его сбежать. Но Этьен вдруг стал так непреклонен и холоден. Она дрожит от утреннего ветра и вся прижимается к нему. Он не может противостоять её напору, никогда не мог. Вдруг он кладёт руки на её тонкую талию и притягивает её к себе. Лишь секунда сомнений. Но разве он может удержаться и не пожелать вкуса её медовых губ? Нет. Этьен целует девушку. Может, на этот раз он согласится, и они наконец сбегут. У её тётки есть небольшой коттедж в лесу, в Швеции. Она разрешит, чтобы он стал их убежищем. Тогда Друэлла никогда не окажется в Солтрейнхолле. Но девушка в гостиной — это не прошлое Друэллы. Она живая, она из плоти. И она уже заметила, что мать видит, как она целует собственного дядю. Смущена ли она? Нет. Высокомерный, слегка насмешливый взгляд, некогда принадлежавший Друэлле, теперь всецело принадлежит ей — её младшей дочери. — Прости! — Этьен наконец замечает Друэллу и почти грубо отталкивает Нарциссу. — Прости, любимая, эта девчонка… она… и она так похожа на тебя. Я вдруг на секунду поверил, что это ты. Нарцисса смеётся, видя замешательство в единственном глазу матери. — Хотела знать, где твоя драгоценная Андромеда? Хотела ведь? Пойдём, я покажу тебе! — Что ты делаешь? — испуганно спрашивает Этьен. — Ничего! Я просто прогуляюсь со своей мамочкой. Ты разве против? — Нарцисса одаривает Этьена таким взглядом, от которого он приходит в растерянность и отступает. Изящная ручка Нарциссы хватает мать и держит неожиданно крепко. Друэлла не сопротивляется. Она послушно даёт увести себя из гостиной, провести по коридорам особняка и подняться по чердачной лестнице на крышу. Всё это время Друэлла хочет прикоснуться к обладательнице ручки, которая ухватилась за неё так крепко. Хочет обнять свою дочь, будто никого, кроме них, на свете не существует, поцеловать её в румяные щёчки, припасть носом к белым завиткам. Ей так много нужно ей объяснить. Объяснить, отчего она так боялась на неё даже взглянуть, рассказать, почему не смогла спасти её в ту ночь. Но Друэлла не может. Она будто окаменела, будто боится спугнуть игру, устроенную её дочерью. — Вот, — Друэлла внимательно смотрит в ту сторону, куда указывает тонкий пальчик. Она видит несколько кустарников и обрыв, с которого открывается вид на травяное море. — Где? — неуверенно прерывает она тишину. — Вот же! Видишь полянку нарциссов? Их посадила Пинки по моему указанию. — Зачем? — Чтобы Андромеде было приятно. — Где Андромеда? — Губы почти перестали её слушаться. — Под нарциссами. Под землёй. Мир вдруг становится одним сплошным невыносимым жужжанием. Словно всё её тело окружено огромным роем мух. Она чувствует, как слабеет и падает на колени, всё ещё пытаясь разглядеть то место, куда указала её маленькая копия. — Андр… — она пытается позвать своего первенца… но горло у неё будто залито свинцом. Друэлла ползёт к краю крыши, потому что зрение начинает изменять ей. И вдруг она видит тонкий силуэт. Это Андромеда в голубом платье, на полянке перед особняком. Она высоко поднимает свою куклу, держа её за обе руки, и кружится с ней в задорном танце. Нет, не стоит её дочери приближаться к обрыву. Это ведь опасно. Доносится эхо звонкого смеха. «Пожалуйста, доченька, пожалуйста, береги себя». Из последних сил Друэлла поднимается на ноги, пытаясь закричать, но изо рта вырываются только хрипы. Нужно подойти поближе, ещё ближе — может быть, тогда дочь услышит её? Друэлла делает шаг, ещё один и вдруг чувствует, что летит. Ей больно всего лишь секунду, когда органы разрываются в её теле, но боль — это ничто. Она уже к ней привыкла. Её последнее мгновение венчается неуверенным вздохом. Нелепая вышла жизнь. Но время сожалений давно прошло. Ласковая, будто ночное море, тьма обволакивает её, и Друэлла забывается в ней навсегда. ========== [1] Моя любовь (фр.). [2] Нет, нет, мама! (фр.).