Часть 11

Глава 11 Первая волна Треск прозвучал снова. Громче. Жёстче. Как будто кто-то невидимый провёл ножом по натянутой плёнке прямо посреди спортзала. На этот раз вскрикнул уже не один человек. Сразу трое. Я резко обернулась. У дальней стены парень, до этого сидевший на полу, вдруг вскинул руку, будто хотел оттолкнуть от себя воздух. В следующую секунду над его ладонью вспыхнуло что-то синеватое, рваное, как оборванная дуга тока. Девушка рядом завизжала и шарахнулась назад. Ещё кто-то споткнулся о брошенный рюкзак, упал, задел бутылки с водой — пластик покатился по полу с сухим грохотом. И этого хватило. Зал сорвался. Одни вскочили, другие попятились, кто-то, наоборот, рванул ближе из любопытства, а кто-то инстинктивно закрыл голову руками, будто это могло хоть что-то изменить. — Назад! Всем назад! — рявкнул один из сотрудников штаба. — Не толкаться! Не толкаться! — почти сразу наложился на него голос преподавателя. Бесполезно. Паника, однажды просочившись в щель, уже не спрашивает разрешения. Я поднялась одновременно с остальными и почти сразу почувствовала, как меня толкнули плечом. Гу Юй выругался сквозь зубы и встал чуть впереди, инстинктивно закрывая меня от самой плотной волны людей. — Стоять, — бросил он. — Я и так стою, — огрызнулась я. — Тогда не дёргайся. В другой ситуации я бы точно ответила что-нибудь ещё. Но не сейчас. Потому что в центре зала происходило именно то, что по книге должно было рано или поздно начаться: первая волна нестабильных реакций. Только в каноне это выглядело чище. Структурнее. Почти красиво. А вживую — грязно, шумно и страшно. Синяя дуга над ладонью у парня погасла так же резко, как появилась, но рядом уже вздрогнул другой студент — и прямо у него под ногами с сухим хрустом пошла тонкая ледяная корка. Девушка у прохода закричала, потому что волосы на её затылке вдруг поднялись от статического напряжения. Ещё кто-то рухнул на колени, тяжело дыша, как будто ему резко не хватило воздуха. Хаос расходился не от одного центра. Сразу из нескольких точек. Вот что делало его по-настоящему опасным. — Разделяйте! — резко приказал Хэ Цзиньянь. — Тех, у кого пошла прямая реакция, уводите отдельно. Остальных прижать к стенам. Не давать сбиваться в кольцо. Он говорил негромко. И всё равно его услышали. Это уже было не про голос. Это было про интонацию человека, который не просит, а сразу встраивает происходящее в нужную ему форму. Я смотрела на него и с болезненной ясностью понимала: да, в книге это было именно так. Не лидер, который вдохновляет. Не герой, который кричит: «Я вас спасу». А человек, который в момент общего распада первым начинает собирать новый скелет порядка. Регрессор. Именно поэтому он двигается быстрее остальных. Не физически. Внутри. Он уже знает, какие пять минут сейчас самые важные. — Сун Синь. Я дёрнулась и повернула голову. Гу Юй смотрел на меня чуть нахмурившись. — Если станет хуже, сразу скажешь. — Что именно станет хуже? — Всё, что ты пытаешься скрыть с самого начала. Ну конечно. Сейчас. Прямо сейчас ему идеально захотелось быть проницательным. — Очень подходящее время для разговора, — процедила я. — Не время. Поэтому и спрашиваю прямо. Я стиснула зубы. К сожалению, он тоже был прав. И именно из-за этого бесил. С другой стороны зала кто-то коротко вскрикнул. Потом раздался тяжёлый удар, будто металлический стул снесли в сторону одним резким движением. Я снова обернулась. И увидела Се Яна. Он двигался через толпу быстро, но не суетливо. Не метался, не хватался за всех подряд, не делал вид, что сейчас героически спасёт мир. Он просто выбрал правильную траекторию — туда, где две перепуганные первокурсницы зажали между собой девчонку, у которой вокруг пальцев то вспыхивали, то гасли тонкие золотистые искры. Се Ян подхватил одну за локоть, вторую оттолкнул в сторону, резко освободил пространство и коротко бросил: — Не трогайте её! Сказал так, будто имел право. Они послушались. Не потому что узнали его. Потому что в такие секунды люди инстинктивно хватаются за того, кто выглядит так, будто знает, что делает. Я следила за ним, не отрываясь. Да. И в книге он был именно таким. Живой. Быстрый. На первый взгляд — почти легкомысленный. Но в кризис входящий в ритм слишком точно для обычного человека. Переселенец. Не регрессор, как Хэ Цзиньянь. Не человек, который уже прожил конец. Но тот, кто пришёл из мира читателей, из мира текста, и потому тоже смотрел на происходящее чуть иначе, чем все остальные. Я бы, возможно, даже оценила это спокойнее, если бы он не появился именно сейчас. Всё это случилось слишком рано, в опасной близости от Хэ Цзиньяня и от меня, да ещё и при недопустимом количестве людей, осведомлённых куда больше остальных. Перед глазами коротко вспыхнуло окно системы. [Уровень нестабильности повествования повышен.] [В зоне одновременно активны: регрессор, переселенец, носитель системы.] Прекрасно. Просто лучше некуда. — Ты опять делаешь это лицо, — сказал Гу Юй. — Какое ещё лицо? — Будто вокруг происходит не катастрофа, а очень раздражающая закономерность. Я на секунду уставилась на него. Потом почти против воли хмыкнула. Чёрт бы его побрал. — Примерно так и есть, — пробормотала я. Он, кажется, услышал. Но переспросить не успел. Потому что в этот момент по залу прокатилась уже настоящая волна. Не психологическая. Физическая. Свет над нами моргнул. Потом ещё раз. Потом по полу пробежала дрожь — не такая сильная, как при первом расколе неба, но куда ближе. У нескольких студентов почти одновременно вырвался крик. Воздух справа вспыхнул красноватыми искрами. У кого-то под ногами с хрустом лопнула плитка. В другом конце зала из-под ладони девушки взметнулась тонкая струя воды и ударила прямо в лицо соседу. Этого оказалось достаточно, чтобы половина спортзала снова качнулась. Теперь люди боялись уже не только Башни снаружи. Они начали бояться друг друга. — Всем сесть! — рявкнул кто-то из преподавателей. — Сесть и не двигаться! — поддержал второй. Бесполезно. Команда, которую нельзя выполнить безопасно, только сильнее разносит панику. И Хэ Цзиньянь понял это сразу. Он шагнул вперёд, поднял руку — не резко, но так, что ближние к нему люди всё равно инстинктивно замолкли, — и произнёс: — Слушайте внимательно. Если у вас нет симптомов, не подходите друг к другу ближе, чем сейчас. Если они начались — не трогайте окружающих. Если рядом с вами кому-то плохо, отойдите на шаг и дайте место медикам. Бежать бесполезно. Последняя фраза ударила по залу почти сильнее, чем все объявления. Потому что была сказана без утешения. Без «всё будет хорошо». Без обмана. Просто как факт. Бежать бесполезно. Люди это услышали. И, возможно, именно поэтому хоть немного, но остановились. Ровно в этот момент я поняла ещё одну вещь. Вот почему прежняя Сун Синь хотела накормить его сладким. Не только потому, что он красивый, сдержанный и холодный. Не только потому, что в какой-то статье было написано: терпеть не может десерты. И даже не потому, что девичье сердце любит глупые романтические фантазии. А потому, что человек вроде Хэ Цзиньяня слишком уж идеально просится в сюжет про редкое исключение. Он никого к себе не подпускал, ничем по-настоящему не дорожил и слишком долго прожил в мире, где нежность стала непозволительной роскошью. И именно поэтому для восемнадцатилетней Сун Синь идея «заставить его впервые полюбить сладкое» выглядела не про еду. А про трещину в броне. Про момент, когда такой человек впервые добровольно принимает что-то мягкое, простое и тёплое. К сожалению, понимание мотива не делало задание менее безумным. Особенно сейчас. Когда этот самый человек стоял в центре разваливающегося спортзала и с абсолютно прямой спиной руководил первым сдерживанием хаоса. Слева от меня кто-то резко пошатнулся. Я машинально повернулась и успела подхватить девчонку с нашего факультета прежде, чем она стукнулась затылком о стену. — Эй! Она часто моргала, губы дрожали. — У меня… у меня перед глазами всё белое… — Не закрывай глаза, — сказала я быстрее, чем подумала. — Смотри на меня. Она вцепилась в мой рукав. — Я не хочу… — Знаю. Голос у меня прозвучал слишком резко. Но сработал. Она действительно уставилась на меня, как утопающий на доску. С другой стороны тут же подскочил один из медиков. — Что с ней? — Белая вспышка в зрении, слабость, почти потеряла сознание, — сказала я. Он кивнул, принимая её у меня, и быстро увёл к столам. Гу Юй бросил на меня быстрый взгляд. — Ты слишком спокойно это сказала. — Что именно? — Как будто уже знаешь, какие вопросы они зададут. Я устало прикрыла глаза на секунду. Ненавижу. Ненавижу людей, которые замечают лишнее именно тогда, когда мне больше всего хочется раствориться в стене. — Может, я просто умею думать, — сказала я. — Может. Но по тону было ясно: нет, он так не считает. Се Ян тем временем уже помогал у другого сектора — не геройствовал, не лез в центр, но всё время оказывался там, где через секунду действительно было нужно пространство, голос или быстрые руки. И что хуже всего — Хэ Цзиньянь это тоже заметил. Я увидела момент, когда их взгляды пересеклись через весь зал. Коротко. Без слов. Но этого хватило. Регрессор увидел переселенца. Переселенец понял, что регрессор его заметил. И оба мгновенно сделали вид, будто ничего не произошло. Вот это уже было по-настоящему скверно. Потому что теперь я была не единственной, кто видит связи внутри сцены. Теперь нас было трое. Система вспыхнула снова. [Критическая точка сформирована.] [Рекомендуется избегать прямого столкновения трёх линий.] — Поздно, — пробормотала я себе под нос. — Что поздно? — тут же спросил Гу Юй. — Моя спокойная жизнь. Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать: у тебя её, кажется, и не было. Но не успел. Потому что в следующую секунду по залу ударил новый звук. Не треск. Не крик. Низкий, глубокий гул, от которого у меня внутри всё мгновенно похолодело. Разлом. Не где-то над городом. Ближе. Гораздо ближе. Люди вокруг тоже это почувствовали. Разговоры стихли сами собой. Несколько человек одновременно подняли головы, хотя звук шёл не сверху, а будто бы отовсюду. Хэ Цзиньянь резко обернулся к западной стене спортзала. Се Ян — почти одновременно с ним. А потом первое стекло не выдержало. Не взорвалось. Не разлетелось красиво, как в фильме. Просто пошло густой сеткой трещин.