Часть 38

Глава 38. Вкус настоящего На шестой день Башня перестала быть просто физической угрозой, окончательно превратившись в психическую заразу. Все началось с едва уловимого шёпота: солдаты на постах оборачивались, ловя пустоту, будто кто-то звал их по имени. Техники в лабораториях замирали, прислушиваясь к голосам, которые проникали не в уши, а сразу в сознание. Тихая паника накрыла базу плотным саваном. В казармах рядовой Ли, парень лет девятнадцати, внезапно вскочил с койки с диким криком: «Мама!». Он бился головой о стену, пытаясь заглушить голос, звавший его из-под завалов дома, разрушенного в первые мгновения появления Башни. Его держали трое сослуживцев, пока медик вводил успокоительное, но даже в беспамятстве его губы продолжали шептать имя матери. В лаборатории анализа аномалий доктор Чжан, всегда считавшийся образцом хладнокровия, вдребезги разбил дорогостоящий спектрометр. Он не мог объяснить свой поступок, лишь твердил, что слышал плач дочери. Маленькая девочка, погибшая при эвакуации, просила папу найти её куклу, и этот плач был громче любого здравого смысла. Сектор D погрузился в морок. Обычно молчаливые и сосредоточенные орки вели себя неадекватно. Молодой Гарк часами сидел, уставившись в стену и поскуливая, как брошенный щенок. Другие агрессивно рычали на пустые углы, размахивая оружием перед невидимыми тенями. Урхаг, запершись в своей камере, непрерывно бормотал заклинания-отрицания. Пот стекал с его висков — он слышал голоса павших шаманов, обвинявших его в предательстве рода. В командном центре Хэ Цзиньянь слушал доклады, и его лицо казалось высеченным из мрамора. Уровень небоевых потерь рос: дезертирство, самоубийства, случаи членовредительства. Старший техник по связи, чей голос скрипел от напряжения, объяснял природу происходящего. Башня излучала сигнал на частоте, резонирующей с долговременной памятью. Единственной твердой точкой в этом качающемся мире оставался вопрос Хэ Цзиньяня о решении. Техник замялся, предположив, что это можно заглушить более мощным, структурированным акустическим полем. Но источник такого поля должен был быть эмоционально заряженным и достаточно «громким» в метафизическом смысле. Взгляд Хэ Цзиньяня упал на Е Сюаня. Тот стоял у карты, бледный, с подрагивающими руками. Он уже давно слышал шёпот, и этот шёпот становился невыносимым. Его вой обладал силой, способной воздействовать на саму реальность. Е Сюань медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова — он слышал слишком много и слишком отчетливо. Его привели в звукоизолированную студию Бюро. Стоя перед микрофоном, он содрогался от внутренней борьбы. Голоса в его голове слились в унисон: друзья по группе, однокурсники, погибшие под обломками общежития. Они звали его, смеялись и просили спеть еще одну песню. Е Сюань выдохнул, чувствуя, как они подступают совсем близко. Холодный голос Хэ Цзиньяня напомнил, что если не заглушить их сейчас, они сведут с ума всех. Е Сюань закрыл глаза и завыл. Это не было песней. Это был чистый, нефильтрованный крик души, вопль, рвущийся из глубины его существа. Трансляция пошла по всем громкоговорителям, внутренним радиоканалам и проводной связи. На первый взгляд это казалось какофонией, но эффект последовал незамедлительно. В казармах солдаты, зажимавшие уши, вдруг выпрямились. Надрывный плач в их головах отступил, затих, поглощенный этим яростным звуком. Это был «белый шум» для израненной души. Орки в Секторе D затихли, прислушиваясь к первобытной, чистой силе, которая не пыталась обмануть, а просто существовала. Психоз остановился. База сделала глубокий, свободный вдох. На крыше административного корпуса Е Сюань сидел на самом краю парапета, лицом к Башне. Разорванные наушники валялись у его ног. Его собственный вой, ставший щитом для других, для него самого был бесполезен — запись не могла заглушить голоса, звучащие внутри него. Он не плакал, а просто смотрел вдаль на шпиль, беззвучно шевеля губами. Он отвечал на вопросы, которые слышал один, вспоминая старые концерты. Его голос был тихим и нежным, и от этой нежности становилось страшно. Я села рядом, не касаясь его. Е Сюань заговорил, не поворачивая головы. Он сказал, что они не злые — им просто одиноко, и они не понимают, что мертвы. Они звали его, потому что он всегда был тем, кто заполнял тишину. Теперь он мог только кричать, чтобы не дать им забрать остальных. Интерфейс мигал тревожным алым, фиксируя критическое падение психической целостности Е Сюаня. Я взяла его ледяную руку и тихо сказала, что он не просто заглушает мертвых — он дает голос живым. Его вой — это звук настоящего времени, за которое стоит бороться. Он медленно повернул ко мне лицо. В его помутневших глазах дрогнул огонёк ярости живого существа, отказывающегося сдаться. Он не ответил, но его пальцы слабо сжали мои. Внизу продолжал литься записанный вой, охраняя покой базы, а на крыше, лицом к лицу с кошмаром, сидели двое. Один слушал голоса прошлого, а другая держала его за руку, пытаясь быть спасением в мире, который рушился изнутри. Все обитатели базы еще страдали от напряжения после вчерашней акустической атаки Башни. По приказу свыше, на базу спешно эвакуировали семьи высшего командного состава и ключевых гражданских специалистов. Я пробиралась через главный холл, теперь напоминавший переполненный эвакопункт, чтобы добраться до лаборатории. Мне нужно было сверить показания датчиков с теми аномальными паттернами, что фиксировал Урхаг. И именно в этот момент, огибая группу испуганно жмущихся друг к другу детей, я столкнулась с ней. Буквально. Я шла, уткнувшись в планшет, и на полном ходу врезалась в кого-то невысокого. Планшет едва не полетел на пол. — Ой, девочка моя, осторожнее! — раздался звонкий, полный жизни голос, совершенно не вязавшийся с окружающей обстановкой всеобщего ужаса. Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, одетая в аккуратный, хоть и поношенный, спортивный костюм. В её руках была огромная сумка-тележка, битком набитая контейнерами, свертками и даже подушкой в цветной наволочке. Её лицо, с живыми, лукавыми глазами и аккуратно уложенными седыми волосами, излучало энергичную доброту. — Простите, я не заметила, — пробормотала я, поднимая планшет. — Ничего, ничего, все мы тут как на иголках, — махнула она рукой, окидывая меня оценивающим, но не враждебным взглядом. Её взгляд скользнул по моей форме Бюро, задержался на моих волосах, и в её глазах загорелся неподдельный интерес. — Подожди, милая, не спеши, — она ловко перехватила мою руку, её хватка была удивительно сильной для такой хрупкой на вид женщины. — Я тут новенькая, всех знать не могу. Меня зовут Гу Вэньси, но все зовут тетя Вэнь. А тебя? «Гу Вэнь». В мозгу что-то щёлкнуло. У Гу Юя фамилия Гу. Мать? — Сун Синь, — автоматически ответила я. — Сун Синь... Очень милое имя, — она покачала головой, не отпуская мою руку. — А сама-то вся бледная, худющая. Ты тут давно? Родителей твоих тоже эвакуировали? Вопрос, заданный с неподдельным участием, ударил в самое незащищённое место. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Да… Родителей да. Её лицо мгновенно смягчилось, в глазах мелькнуло настоящее сочувствие. — У тебя тут друзья есть? Мой Юйцзы, например? Гу Юй, — уточнила она, и в её голосе зазвучала материнская гордость, смешанная с вечной тревогой. «Юйцзы». Уменьшительно-ласкательное от «Юй». У меня в голове на секунду возник образ Гу Юя — высокого, опасного — и это домашнее прозвище. Я едва сдержала непроизвольную улыбку. — Мы... в одной команде, — осторожно подтвердила я. Лицо тети Вэнь озарилось. — Вот как! Ну значит, свои люди! — Она потянула меня за собой к скамейке у стены, решительно усадила и принялась рыться в своей сумке. — Так, стой тут. Раз уж ты с моим сыном в одной команде, значит, голодная ходишь точно. Он вечно забывает поесть, когда чем-то увлечётся! Держи. Она сунула мне в руки ещё тёплый контейнер. Сквозь прозрачную крышку было видно идеально слепленные пельмени. — Тетя, я не могу... — попыталась я возразить. — Молчи и ешь! — приказала она, и в её тоне было столько непререкаемого материнского авторитета, что я автоматически открыла контейнер. Запах домашней еды, настоящей, не из армейского пайка, ударил в нос, вызывая неожиданный приступ ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Пока я осторожно пробовала пельмень, тетя Вэнь устроилась рядом и начала свой допрос. Её вопросы сыпались как из рога изобилия, полностью игнорируя военную обстановку: — Сколько тебе лет, Синь? Девятнадцать? Двадцать? А родители... А на кого учишься? Ой, на инязе! Умница! А это... — она указывала пальцем на мои волосы, — это мода сейчас такая? Зелёный цвет? Хм... тебе идёт, конечно, очень необычно, но моему Юйцзы, наверное, нравится, а? Он же любит всё необычное. Я поперхнулась. Гу Юй, «любящий всё необычное»... В контексте его личности это звучало дьявольски двусмысленно. — Тетя, это просто... эксперимент, — выдавила я. — Ты, в поиске, а … понятно, — кивнула она, как будто это объясняло всё. Потом наклонилась ко мне ближе и понизила голос до конспиративного шёпота: — Скажи честно... у вас с ним что-то... есть? Он мне ничего не рассказывает, вечно отмалчивается! Мне же внуков хочется, пока  эта башня, — она с небрежностью, достойной королевы, махнула рукой в сторону окна, за которым зловеще маячил шпиль, — не развалила всё к чертям. В этот момент из-за поворота коридора появился сам Гу Юй. Он шёл быстрой, раздражённой походкой, видимо, разыскивая кого-то из командования. Увидев нас, сидящих на скамейке, с контейнером пельменей у меня в руках, он замер как вкопанный. Вся его самоуверенность на секунду испарилась, сменившись выражением крайнего, почти панического смущения. — Мама! — его голос прозвучал не как обычно — низко и властно, а выше и с ноткой беспомощного раздражения. — Что ты... Сун Синь, ты чего тут...? — А, Юйцзы, подойди! — тетя Вэнь сияла. — Я тут с Сун Синь познакомилась! Прелесть какая девочка, вы её совсем не кормите, кожа да кости! Гу Юй покраснел. Я никогда не видела, чтобы он краснел. Это было милое зрелище. Он подошёл, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Мама, у нас тут не пикник. У неё дела. — Какие дела, какие дела! Все дела подождут, пока человек не поест! — отрезала тетя Вэнь. — Ты сам-то поел? На, держи, — и она сунула ему точно такой же контейнер. Гу Юй взял его, глядя на блестящую пластиковую коробку. Потом он перевёл взгляд на меня. В его глазах читалась целая гамма эмоций: смущение, раздражение, и где-то глубоко — тёплое, невольное удивление. Он видел, как я, Сун Синь, сижу рядом с его матерью и покорно ем пельмени, слушая рассказы о нём. — Спасибо, тетя! Пельмени. Бесподобные! — ­ сказала я. Лицо тети Вэнь расплылось в счастливой улыбке. — Видишь, Юйцзы? А ты вечно ворчишь! Ладно, ладно, не буду вам мешать, идите по своим «делам», — она встала, погладила меня по голове и, кивнув сыну, покатила свою тележку дальше. Я стояла рядом с Гу Юем в тишине, нарушаемой лишь гулом генераторов. Он всё ещё держал в руках контейнер. — Извини, — наконец пробормотал он, не глядя на меня. — Она... она такая. — Она замечательная, — честно сказала я. — У тебя... хорошая мама, Гу Юй. Он резко поднял на меня глаза. В них не было насмешки или анализа. Было что-то сложное, почти уязвимое. Он кивнул. — Да. Она такая. — Потом взглянул на контейнер в своих руках и на мой. — Построение. Через час. Не опаздывай. Он развернулся и ушёл, но его спина теперь казалась не такой непробиваемой. Я почувствовала невероятную теплоту в груди. Система молчала.