Утро, которое он любил больше всех

Солнечный свет пробивался сквозь тонкие занавески спальни их маленького домика в пригороде Лондона, окрашивая комнату в мягкий золотисто-медовый цвет. Северус Снейп проснулся первым, как всегда. Он никогда не спал долго — привычка, выработанная годами войны, ночных дежурств и постоянного напряжения. Но теперь, когда война давно закончилась, а в доме пахло свежесваренным кофе и её любимыми булочками с корицей, он позволял себе лежать ещё несколько минут просто так. Рядом, уткнувшись носом в подушку, спала Гермиона. Её кудри, обычно собранные в строгий пучок или хотя бы заплетённые в косу, сейчас представляли собой настоящее буйство. Они торчали во все стороны, как растрёпанное птичье гнездо, несколько прядей прилипли к щеке, одна упала прямо на нос. Лицо было чуть помятым ото сна, на левой щеке отпечатался след от складки наволочки, а на виске виднелась маленькая красная отметина — видимо, она спала, подложив под голову кулак. Рубашка (его старая чёрная рубашка, которую она давно присвоила) сбилась, обнажив плечо и кусочек ключицы. Северус смотрел на неё и не мог отвести глаз. Она была… до невозможности прекрасной. Не той идеальной, отполированной красотой, которую он когда-то видел у Нарциссы или даже у Лили в юности. Нет! Гермиона была живой, настоящей: сонной, растрёпанной, немного сердитой на весь мир по утрам, с лёгкими морщинками у глаз от постоянного прищуривания над книгами и с той самой упрямой складкой между бровями, которая появлялась, даже когда она спала. И она была его. По какой-то невероятной милости судьбы — или, скорее, по ошибке — эта женщина уже почти двенадцать лет каждое утро просыпалась рядом с ним. Северус всё ещё иногда ловил себя на мысли, что когда-нибудь она проснётся, посмотрит на него трезво и скажет: «Что я вообще здесь делаю с тобой, Снейп?». Но пока она просто тихо посапывала, чуть приоткрыв рот, и иногда тихо бормотала что-то неразборчивое. Он осторожно протянул руку и убрал прядь волос с её лица, и пальцы коснулись тёплой щеки. Гермиона недовольно сморщилась, но не проснулась, только повернулась на бок и придвинулась ближе, уткнувшись носом ему в грудь. Северус замер, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти болезненное счастье. «Моя, — подумал он в который раз. — Моя растрёпанная, ворчливая, невероятная жена». Гермиона проснулась минут через десять. Сначала приоткрыла один глаз, потом второй. Увидела, что он смотрит на неё, и сразу же смущённо попыталась пригладить волосы рукой. — Мерлин… я, наверное, выгляжу ужасно, — пробормотала она хриплым со сна голосом и попыталась отвернуться к стене. — Не смотри. Я сейчас приведу себя в порядок. Северус мягко поймал её за запястье и не дал спрятаться. — Не надо, — тихо сказал он. — Мне нравится. Ты прекрасна! Она фыркнула, но в голосе уже слышалась привычная неловкость. — Конечно. Ты просто издеваешься. Я знаю, как я выгляжу по утрам. Как будто в меня попал ураган. Нарцисса, наверное, даже во сне выглядит идеально. А Лили… Лили вообще вне конкуренции. У неё волосы, наверное, всегда лежали красиво, даже после сна. А у меня… — она потянула за особенно торчащую прядь и вздохнула. — У меня просто копна соломы. Северус молчал. Он давно заметил, что Гермиона иногда сравнивает себя с другими женщинами из его прошлого. Особенно с Лили. Она никогда не говорила об этом прямо, но он видел, как она чуть напрягается, когда кто-то упоминает рыжую гриффиндорку. И каждый раз ему хотелось сказать ей правду. Но он боялся, что слова прозвучат слишком… слишком много. Сегодня она не выдержала. Гермиона села в постели, обхватив колени руками, и вдруг всхлипнула. По-настоящему, с дрожью в плечах. — Я знаю, что ты когда-то любил её, — тихо проговорила она, не поднимая глаз. — И я понимаю. Она красивая, яркая, настоящая леди… А я… я всегда такая. Сонная, помятая, с этими дурацкими кудрями, которые не поддаются никаким заклинаниям. Я стараюсь, правда. Но по утрам… я просто не могу выглядеть идеально. И мне стыдно, что ты видишь меня такой. Каждый день. Уже столько лет. Северус почувствовал, как внутри всё сжимается от боли. Он никогда не думал, что она так переживает из-за этого. Он осторожно сел рядом, обнял её за плечи и притянул к себе. Она не сопротивлялась, только уткнулась лицом ему в шею и тихо всхлипнула ещё раз. — Гермиона… — начал он хрипло и замолчал, собираясь с мыслями. — Послушай меня. Пожалуйста. Она кивнула, не отрываясь от его кожи. — Я действительно когда-то думал, что люблю Лили. Очень долго думал. Но это было… как желание чего-то светлого в моей тёмной жизни. Красивый мираж. А ты… ты — настоящая. Живая. Каждое утро я просыпаюсь и вижу тебя — сонную, растрёпанную, с этими невозможными кудрями, которые торчат во все стороны, с морщинкой на щеке от подушки, с чуть припухшими губами… И я думаю: как мне повезло. Как невероятно, безумно повезло, что именно ты лежишь рядом со мной. Он осторожно взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. Глаза Гермионы были красными от слёз, но она слушала. — Мне не нужна идеальная леди по утрам. Мне нужна ты. Такая, какая есть. Та, что бормочет во сне формулы зелий. Та, что ругается, когда не может сразу найти очки. Та, что выглядит… живой. Настоящей. Моей. Я люблю тебя несмотря на то, как ты выглядишь по утрам. Я люблю тебя именно за это. За то, что ты не притворяешься. За то, что ты — это ты. Гермиона всхлипнула уже тише и прижалась лбом к его лбу. — Правда? — прошептала она. — Правда, — ответил он серьёзно. — Если бы ты знала, сколько раз я просыпался раньше тебя только для того, чтобы просто посмотреть на тебя. Сколько раз думал: «Как же мне повезло, что эта женщина выбрала меня. По ошибке судьбы, наверное. Но я не собираюсь её исправлять». Она тихо засмеялась сквозь слёзы — тот самый смех, от которого у него всегда теплело в груди. — Дурак, — пробормотала она ласково и ткнула его кулачком в плечо. — Я не по ошибке. Я тебя выбрала сама. И буду выбирать каждое утро. Даже с этой копной на голове. Северус улыбнулся — той редкой, мягкой улыбкой, которую приберегал только для неё. — Тогда не прячься от меня по утрам. Позволь мне любить тебя именно такой. Сонной. Помятой. Прекрасной. Гермиона долго смотрела на него, а потом кивнула. Она придвинулась ближе, обняла его за шею и прижалась всем телом. — Хорошо, — прошептала она ему в шею. — Но если ты когда-нибудь посмеёшься над моими кудрями… — Никогда, — пообещал он и поцеловал её в макушку. — Они мои любимые. За окном уже совсем рассвело. В кухне тихо булькала кофеварка, которую Гермиона когда-то зачаровала, чтобы она работала без электричества. А в спальне, на широкой кровати, Северус Снейп обнимал свою жену — сонную, растрёпанную, с копной непокорных кудрей, торчащих во все стороны, — и думал, что это и есть самое настоящее счастье. То самое, которое он когда-то не надеялся получить. И которое теперь каждое утро дарилось ему просто так. За неведомые заслуги, или, может, всё-таки не по ошибке.