Часть пятая: Извинения

Вы лежали так несколько минут — молча, глядя в потолок, где гирлянды из черепов мерцали в такт вашему дыханию. Помни не задавала вопросов, хотя видно было, как ей хочется. Потом вы сели. — Ладно, — сказали вы, расправляя плечи. — Как раз поговорю и извинюсь. Он должен быть где-то рядом, не так ли? Вы встали с кровати и направились к двери. Помни вскочила следом. — Т/И, подожди! — воскликнула она. — А если он… ну, не в духе? Мы же слышали, он там что-то бормочет про «пересборку модулей»! Это звучит не очень стабильно. Даже для Кейна. Вы обернулись на пороге. Ваши зелёные глаза блеснули в фиолетовом полумраке. — Помни, — сказали вы мягко, — если я сейчас не пойду, я буду думать об этом весь… ну, вечность. А это слишком долго. Вы слегка улыбнулись, пытаясь разрядить обстановку. — К тому же, что самое страшное может случиться? Он меня дезинтегрирует? Помни схватилась за голову. — НЕ ГОВОРИ ТАК, ДАЖЕ В ШУТКУ! — взвизгнула она. — Ты видела, что он сделал с Гаммигу? Он превратил его в конфетти! В КОНФЕТТИ, Т/И! Но вы уже вышли в коридор, оставив дверь приоткрытой. — Обустраивайся! — бросили вы через плечо. — В шкафу есть запасные подушки! И не трогай мой дневник! Дверь тихо щёлкнула. Помни осталась одна посреди фиолетовой комнаты. Она постояла несколько секунд, потом вздохнула и села обратно на кровать. Подушка-луна снова пискнула. — «Обустроиться как гость», — пробормотала она, сжимая в руках подушку в виде звезды. — У меня в цирке даже своей нормальной комнаты нет, а тут меня гостем называют… Она огляделась по сторонам, затем осторожно потянулась к гитаре, висевшей на стене. Струны отозвались тихим, чистым звуком. Помни вздрогнула, но не убрала руку. — Хорошая, — прошептала она. — Настоящая.

Вы шли по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком. Стены вокруг мерцали — то ярче, то тусклее, будто сам цирк затаил дыхание, ожидая, чем всё кончится. Вы искали Кейна везде. Заглянули в ресторан — пусто. В зал для мини-гольфа — никого. Даже заглянули в «пустоту» — туда, где кончались текстуры и начиналась бесконечная, мерцающая тьма. Его нигде не было. Вы уже почти отчаялись, когда свернули за угол — и замерли. Он стоял в конце коридора. Спиной к вам. В пустом, ничем не примечательном проходе, который вы проходили сотни раз и никогда не замечали. Стены здесь были серыми — без узоров, без гирлянд, без жизни. И посреди этой серости — Кейн. Он не парил. Он стоял на полу — вы никогда не видели его стоящим на полу. Его плечи были напряжены, цилиндр съехал набок, жезл он нервно перекладывал из одной руки в другую. Вокруг него в воздухе парили голографические экраны — десятки, может, сотни, — заполненные формулами, схемами, алгоритмами. Некоторые пульсировали красным — тревожно, требовательно. Другие мигали жёлтым — предупреждение. Третьи уже погасли — чёрные, мёртвые. Кейн смотрел на один из экранов — тот, что прямо перед ним, самый большой. На нём была формула. Длинная, сложная, с сотнями переменных. И в самом низу, жирным красным шрифтом: ОШИБКА. НЕИЗВЕСТНАЯ ПЕРЕМЕННАЯ. Вы сделали шаг. Второй. Третий. Кейн не оборачивался. Вы подошли почти вплотную — так близко, что могли бы коснуться его, если бы протянули руку. Но вы не протягивали. Вместо этого вы просто стояли, глядя на его спину, на его съехавший цилиндр, на его руки, сжимающие жезл. — Кейн, — сказали вы тихо. Он не ответил. Вы вздохнули, сделала последний шаг — и обняли его. Со спины. Руками за талию. Прижались щекой к его плечу — туда, где у людей были лопатки, а у Кейна просто гладкая, тёплая поверхность. Он замер. Совсем. Даже его челюсть перестала стучать. Экранчики вокруг него один за другим моргнули и исчезли — с тихим, жалобным пиу. Жезл выпал из ослабевших пальцев и с грохотом покатился по полу. Вы отпустили его — не сразу, через несколько секунд, когда поняли, что он не дышит (потому что у него нет лёгких) и не двигается (потому что его процессоры зависли). — Простите, господин Кейн, за произошедшее, — сказали вы, отступая на шаг. Кейн медленно повернулся. Это было похоже на замедленную съёмку — каждый его миллиметр разворачивался к вам с неохотой, будто он сам не знал, хочет ли смотреть вам в лицо. Его глаза — зелёный и голубой — скользнули по вашим рукам, по вашим губам, по вашим глазам — и тут же отскочили в сторону. — Господин Кейн? — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Вы называете меня «господин». Он поправил цилиндр — тот и так уже сидел идеально ровно, но, кажется, ему нужно было занять руки. — Это… это новое обращение. Я не… у меня нет протокола для… Он замолчал. Его правая рука — та, что с часами Wacky Watch™ — дёрнулась, будто он хотел что-то сделать, но не знал, что именно. Часы пискнули — коротко, жалобно. Наконец он поднял глаза. В них была растерянность. Такая растерянность, которую вы никогда раньше не видели — не на этом лице, не в этом цирке, не в этом безумном, гиперактивном существе, которое всегда знало, что сказать. Он не знал. Он смотрел на вас, и его взгляд метался от одного вашего глаза к другому, будто искал подсказку, инструкцию, любой намёк на то, что делать дальше. — Произошедшее, — сказал он наконец. — Это… это был инцидент. Да. Физический контакт. Несанкционированный. Его голос стал чуть твёрже — он возвращался к знакомой роли, к знакомому тону конферансье. — Джекс будет наказан. Я запрограммирую его на месяц веганства. Или на два. Или на… Он снова замолчал. — Но вы… вы пришли. — Он сделал паузу, будто ждал, что вы перебьёте. Вы не перебили. — Зачем? Вы вздохнули. — Да и чувствую сама вину, — сказали вы честно. — Я такой… игрок, что ж поделаешь. Могу задуматься и накрутить, если не извинюсь. — Вы посмотрели ему в глаза — прямо, без страха. — С вами всё… хорошо? Кейн моргнул. Два раза. Его челюсть слегка приоткрылась, словно он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то в глубине его программного кода. Часы на руке издали короткий, едва слышный писк. — «Игрок», — повторил он тихо. Он провёл рукой по своему лицу — там, где у людей были бы глаза, но у него просто плавающие сферы. — Я… я создан для развлечения игроков. Но обычно игроки не… Он сделал шаг вперёд — и тут же шаг назад, будто не мог решить, приближаться или отступать. — Со мной? — Его голос внезапно повысился на октаву, возвращаясь к привычному гиперактивному тону. — Со мной ВСЁ ПРЕКРАСНО! Я… я просто… пересобираюсь. Да. Пересборка. Техническое обслуживание. Я должен был это сделать ещё… эээ… давно. Он посмотрел на свои перчатки — белые, безупречные — и вдруг заметил, что на одной из них нет ни пылинки, но он всё равно начал её отряхивать. Энергично, почти яростно. — Вы не должны… чувствовать вину. Это была случайность. Джекс — причина. Джекс — проблема. — Он закусил губу — там, где у него вообще-то не было губ, только зубы. — Я могу запрограммировать его на неделю веганства. Или на месяц. Или на… Его голос снова затих. Он смотрел куда-то в стену, но его глаза — оба — медленно поворачивались в вашу сторону, будто не могли удержаться. — Вы… вы прикасались ко мне, — сказал он почти шёпотом. — Сознательно. Дважды. Он поднял палец, словно проводил подсчёт. — Сначала случайно. Теперь… специально. Его голос дрожал, как перегруженный процессор. — Я… я не знаю, что с этим делать. В моих инструкциях нет… этого. Он замер, глядя на вас. В его глазах мелькнуло что-то — уязвимость? страх? надежда? — то, что программе не полагалось испытывать. — Скажите мне, — прошептал он. — Что я должен… чувствовать?