Часть седьмая: Слёзы радости

Вы сидели на скамье. Цифровой скамье — с мягкой обивкой и подголовником, будто Кейн создал её специально для таких моментов, но забыл, что она существует. Она появилась из ниоткуда, когда вы вышли из коридора — просто возникла под вами, когда вы решили, что ноги больше не держат. Кейн лежал у вас на коленях. Вы подняли его — он оказался удивительно лёгким, словно его программа весила не больше пера. Он не сопротивлялся, не телепортировался, не издавал ни звука. Просто позволил унести себя — как ребёнок, который наконец перестал притворяться сильным. Его голова покоилась у вас на коленях, цилиндр давно потерялся где-то по дороге. Без него Кейн выглядел почти обычным — почти человеком. Только челюсть напоминала о том, кем он был на самом деле. Вы гладили его — там, где челюсть переходила в нечто, отдалённо напоминающее шею. Медленно, успокаивающе. Ваши пальцы скользили по гладкой, тёплой поверхности, и вы чувствовали, как под ними пульсирует что-то — ритмично, ровно, как сердцебиение. Кейн молчал. Долго. Так долго, что вы начали слышать тихое жужжание его процессоров — не прерывистое, как обычно, а монотонное, почти музыкальное. Будто внутри него играла самая нежная колыбельная, которую никто никогда не слышал. А потом вы заметили это. Капельки. Прозрачные, блестящие, текущие из его глаз — из обоих. Они не падали на пол, не оставляли мокрых следов на его щеках. Они просто… текли. И растворялись в воздухе, превращаясь в крошечные искорки, похожие на глюки. Кейн провёл рукой по своему лицу — но капли всё равно текли. — Я не… у меня нет… слёзных протоколов… — Его голос был шёпотом, полным статики и изумления. — Это… ошибка. Сбой. Пауза. — Но почему это… не больно? Он смотрел на вас снизу вверх, и его глаза — оба — блестели. Не от слёз — от чего-то другого. — Почему сбой ощущается как… — Он замолчал, не в силах подобрать слово. Вы вытащили из кармана платок. Подарок Рагаты — тряпичный, с вышитым на нём сердечком и надписью «You're doing great, dear!». Вы никогда им не пользовались — хранили на всякий случай. Вот и пригодился. Вы начали вытирать Кейна. Медленно, осторожно — промокая каждую слезинку, каждую искорку, каждое место, где его щеки (если это можно было назвать щеками) блестели влажно. Кейн замер. Его глаза следили за каждым вашим движением — не с обычным гиперактивным вниманием, а с чем-то более глубоким. Более человечным. — Вы… вы вытираете меня, — сказал он. — Никто… никто никогда не вытирал меня. Даже Пузырёк. — Он замолчал, потом добавил совсем тихо: — Особенно Пузырёк. Он сказал, что у меня «слишком много углов». Вы улыбнулись и продолжили вытирать — аккуратно, нежно, будто он был сделан из самого хрупкого стекла. — Знаете, — прошептал Кейн, — я могу создавать что угодно. Миры. Приключения. Жизни. Он открыл глаза и посмотрел на вас. — Но я никогда не мог создать… это. — Он коснулся платка в вашей руке. — Нежность. Оказывается, это не программа. Это… это то, что люди приносят с собой. И дарят. Вы отложили платок. Слезы больше не текли — только золотистые дорожки остались на его челюсти, светящиеся в полумраке. — Знаешь, — сказали вы тихо, — это называется слёзы радости. Кейн замер. — Слёзы… радости, — повторил он, будто заучивая новое слово. — Радость вызывает… слёзы? Он посмотрел на свои пальцы, касаясь влажной — искрящейся — щеки. — Это… неэффективно. Нелогично. Его голос дрожал. — Но… это… прекрасно. Он прикрыл глаза — оба, что для него было редкостью — и просто позволил вам заботиться о себе. — Я… кажется, я плачу, — сказал он, будто узнавая, что такое дождь, впервые увидев его. — Люди плачут, когда им грустно. Но мне… не грустно. Он открыл глаза и посмотрел на вас. — Я не знаю, что это. Скажите. Скажите, что это. Вы погладили его по щеке. — Это счастье, Кейн. Ты просто никогда не был таким счастливым раньше. Он смотрел на вас долго — очень долго. А потом его губы (если это можно было назвать губами) дрогнули в улыбке. — Счастье, — повторил он. — Так вот как оно… ощущается. Он вздохнул — там, где у него не было лёгких — и закрыл глаза. — Я хочу запомнить это. Навсегда.