Часть 13

Я знаю о себе одно точно — если мне что-то очень сильно нравится, и я коснусь этого хоть как-то своими намерениями, желаниями, то я испорчу это непременно. Сейчас мне нравилось это тепло, я был готов лежать молча и ждать, пока она проснётся, но шевеления в штанах решили подставить меня. Классический приём. Прекрасно, Тодороки, продолжаем в том же духе, блять. Мы оба замолчали, пристыженные моей физиологией. Я глубоко вздохнул, она заморгала вдруг, отведя взгляд в сторону. Я даже буквально прочувствовал, как пульсирует жар от её щёк. Странно и не похоже совсем на неё — крики пропали, стыд сорвал её голос будто напрочь. Почему она так реагирует, будто святоша, будто грешница. Либо она к чему-то готовится и слишком много знает, либо у неё... Был ли у неё вообще хоть кто-то? Единственное истинное на тот момент было то, что на диване были только мы: никакого шума за окном, никакого утра и похмелья вчерашнего дня. Никаких мыслей о том, что нужно мчаться на тренировки или бежать на репетицию. Всё померкло на фоне простого человеческого тепла. Я чуть не взвыл внутри, чёрт подери! Ужасно, я так нуждался в тактильности, я хотел сжамкать эту дурынду, мой тактильный голод хотел сожрать её с потрохами, аж узлом всё внутри связалось. И я честно-честно скажу — я жуть как надеялся, что она не увидела всё же моего давления в штанине и ещё минуты две хотя бы полежит со мной рядом. Дохрена хочешь, Тодороки. Она словно мысли мои прочла, отползла вдруг, наконец-то высвободив мою руку. Неуклюже зашевелилась, спустила босые ноги на пол. По комнате поползло тяжёлое, неловкое молчание и я, чтобы его замять, начал разминать предплечье. Она же пыталась пригладить свои волосы. Я почувствовал себя так стрёмно. Будто я не притащил её пьяную и блюющую к себе домой, чтобы никто её не смел тронуть, а будто мы с ней по пьяни сексом занялись. Ничего не было, а по ощущениям будто было... Она, пошатываясь, поднялась и, не глядя на меня, побрела в сторону душа, наступив по дороге на свою же сумку. — Осторожнее будь. — я убавил сарказма и колючести в голосе, буркнул ей вслед с дебильной, не свойственной мне заботой. — Да, я... Ага. Дверь в ванную захлопнулась за ней, а я уставился в потолок. В висках стучало до сих пор. Я всей кожей в руке, там, на сгибе, где лежала её голова, пропах её духами и теперь бесстыдно вдыхал этот запах. Мне грудь защемило — странное, смутное чувство заскреблось, и это явно не из-за похмелья было. Не знаю вообще, что это такое — ярость или отвращение это? Или же тупое, самое простое осознание пустоты, которую нечем было заполнить, кроме как вспоминать теперь, как её волосы лезли мне в рот, а нога упиралась мне в голень? Я питался крохами её хорошего отношения, даже не полноценного внимания, а просто... Чем-то бытовым? Как назвать теперь всё это? «Твою мать, что со мной... Соберись, ебалай!!» — я мысленно наорал на себя и швырнул подушку на пол в сердцах. Сел, с ненавистью уставился на очертания под джинсой. Лёг, поганец. Испортил момент и дал теперь по съёбам!!! Мне вдруг неуютно стало. Я хотел, чтобы она сейчас же вернулась и легла сюда, мне под бок, как кошка. Да, пусть царапается и орёт, но тогда, может быть, у меня перестанет колотиться так сильно сердце. — Тодороки. Я могу принять душ? — услышал я вдруг и подскочил на месте. — Э, ну. Ну да! — А есть полотенце? — Ну там есть, да, на полке чистое. Синее. — Ага... Спасибо. «Спасибо». Я залыбился, как придурок. «Спасибо». Обалдеть, я запомню этот день. А ещё я запомню ту самую игру в бутылочку, где по закону подлости бутылка выбрала нас.