Часть 17

Наглость второе счастье, а первое — вовремя успеть воспользоваться наглостью. — Тодороки, ты что делаешь? Шепчет, ядом плюётся, а сама льнёт. Я растерялся и ахнул бесстыдно в её губы — слишком мне нравятся ладони эти маленькие на своей груди. — Ты… Ты же воняешь! Тут я рассмеялся хрипло. То есть, её смутило только это? Да, не совсем романтично я сейчас попахиваю, зато она… — Зато ты благоухаешь. Вот это я выдал, конечно, под влиянием момента… Но я был искренним в своём порыве, я ни капли не врал! Она же так сладенько ванилью немножко пахла, карамельками, что ли. Что-то такое сладкое, но не шлейф удушья тяжёлого, а тоненький аромат. Юркий такой, он меня путал, да собой вёл и я искал его губами по её лицу. За ушком спрятался, и я туда полез. Он был на её волосах, в изгибе шеи, где я беспризорным котом повёл носом. Мне нравилось, как она пахнет. Мне она вся нравилась. Удача была на моей стороне в тот день — коридор пустой, все шли куда угодно, только не в нашу сторону. Я слышал шаги, но все как один удалялись от нас. Подстегнуло меня это, бензина в мой огонь подлило — в шумном выдохе я поднял её за бёдра. Она послушно замкнула в замок лодыжки на моей талии. Твою мать, как же горячо… Я забирал всё, что мне причиталось за долгое терпение — целовался долго, специально прикусывал её губы. Пусть вспухнет их аппетитность, я на них ещё раз нападу. Пусть она запомнит меня и мою жадность. Топливо моё — адреналин победы на площадке и победа личная. Она же была в моих руках! Наконец-то, блять! Как самому себе врать? За всей искрящейся моей и бурлящей ненавистью пряталось желание её познать. Отчего она колючая такая? Почему не верит мне, почему со всеми добра, а мне в душу плюёт и волком смотрит? Что я сделал ей? Это коробило меня и моё, чёрт подери, эго. Да, я тщеславен. Да, я эгоистичен. Но в эгоизме моём виновата была только она. Заграбастать её и захватить себе. Ладонями я скользнул ей на талию, в рывке очередном вжал в себя. Она охнула — да, после игры ладони у меня горели огнём, и даже сквозь ткань обжигали кожу. — Хватит… Она мягко упёрлась ладонями мне в грудь и я прислушался послушно. Губы в покое оставил, но я будто под кайфом был — осыпал поцелуями её виски, скулы. Несдержанно за мочку прикусил. — Даби! Я с улыбкой отстранился, взглядом окинул её лицо. Красавица. Щёки полыхают маком, ресницы опустила, скромница. Смотреть на меня стесняется. А губы припухли и я возгордился собой — ну, ещё бы, моя работа! Мои старания! ~~~~ Мы вышли из коридора. Я крепко держал её за талию и гордо молчал. Она молчала из шока. В груди цвела эйфория, на губах отпечатался слабой сладостью её ягодный блеск. Я не шёл — летел. Опьянённый какой-то нежностью, что ли. Или тем, что дал выхода всему скопившемуся напряжению? Не знаю, я думать особо глубоко не хотел, просто нравилось ощущение. Но, если честно, было страшновато за тем, что последует дальше. Надеюсь, она не отбросит теперь мою ладонь. Пожалуйста, хватит мной пренебрегать… Дальнейший наш диалог был полон нежности и романтики. — Я тебя побью, если ты кому-то обо этом расскажешь. Она поправила на ходу волосы деловито. Не смотрит уже на меня, гадюка. Сейчас исправим ситуацию. — О нашем мордобое с поцелуями? Она вспыхнула до корней волос, а я заржал, как скотина последняя. Я бы ещё кольнул её шуткой, но за за углом раздался голос Томуры. — Даби! Ты где? Мы уходим! — Ага! Идите, мне в душ надо! Это кошка дикая дёрнулась из моих объятий, толкнула в грудь. — Никому ни слова! — шипит, глазами сверкает якобы яростно, а мне так смешно! Щёки у неё краснющие, губы надула. — Иначе я тебя кастрирую! Ох, фурия! — Э? То есть, ты угрожаешь теперь, что меня там потрогаешь? Обещаешь? Я же только «за»! А когда ты…? Она ахнула от возмущения и отступила. Убежала, пигалица, а я так хотел ещё поглумиться над ней. Блять. Я был так счастлив. Я так влюбился сильно…