Глава 2

Я не помню, как дошла до супермаркета. Просто в какой-то момент стеклянные коричневые двери сами разъехались, и я оказалась внутри. Мир сменился резко, как будто кто-то переключил фильтр. Всё стало ярко зелёным. Неоновым, болезненным, как экран, на который слишком долго смотришь ночью. Пол — кислотный, отражающий свет ламп. Полки — вытянутые, как коридоры лабиринта. Это и есть лабиринт. Люди — чёрные пятна. Без лиц. Без глаз. Только силуэты, плотные, тёмные, будто их вырезали из реальности и забыли дорисовать детали. Тёмные, как красная нефть выбивающая из светлых недр. НПС двигаются мимо, задевают плечами, но это не воспринимается как контакт. Просто столкновение хитбоксов. Я иду между ними, не поднимая головы. Телефон уже в руке. Экран — единственное, что выглядит нормально. Белый, холодный и стабильный. Это же называется так? Турнир начался. — "Отлично. Хоть что-то загрузилось." Пальцы сами находят нужные кнопки. Я не думаю и не чувствую. Просто реакция... Враги появляются и исчезают. Движения точные и выверенные. Кто то стреляет — я уже там, где его нет. Кто-то пытается обойти — я уже обошла. Это не сложно. Это… понятно. Наверное. — "Если бы люди имели полоску здоровья, было бы честнее." Раунд за раундом. Я не слежу за счётом. Он просто растёт. Пальцы двигаются быстрее, чем мысли. — "Если нажать сюда, будет крит. Если подождать пол секунды — он промахнётся." И он промахивается. Всегда. Это победа. Еееей!... Экран вспыхивает мягким золотым. Без радости. Просто сигнал: уровень завершён. Уведомление. Деньги зачислены. Цифры появляются мгновенно. Ровные, чёткие и... красивые. Я смотрю на баланс чуть дольше, чем нужно. Не потому что рада. Потому что это единственное, что можно проверить или потрогать взглядом, или убедиться, что оно есть. — "Игры — это язык. Не потому что я их люблю. Потому что они хотя бы отвечают." Там есть правила. Их можно ломать. Обходить. Эксплуатировать. Но они есть. — "Если я проиграла — я знаю почему, если я выиграла — тоже." Я поднимаю взгляд. Зелёный мир супермаркета слегка пульсирует. Чёрные силуэты проходят сквозь ряды, берут товары, кладут их в корзины. — "А здесь? Какая кнопка отвечает за 'отьебитесь от меня'?" Тишина. — "Где список ошибок?" Где хотя бы сообщение: 'вы сделали что-то не так'?" Ничего. Только результат. Без объяснений. — "Реальность хуже любой багнутой игры. В игре хотя бы можно пожаловаться." Я иду дальше. Не помню, что покупаю. Похоже, ничего. Касса проходит мимо. Я даже не замечаю, как оказываюсь у выхода. Двери снова разъезжаются. Десяти тонный воздух бьёт в лицо. Зелёный цвет постепенно выцветает. Становится бледным. Снаружи мир другой. Небо теперь серо голубое, как грязный лёд. Деревья — с фиолетовыми прожилками. Я иду через парк. Дорожка уходит вперёд, длинная, почти пустая. Люди здесь тоже — пятна. Чёрные, размытые чернила Кальмара. Я не вижу их лиц. И, кажется, не хочу. Ветер двигает ветки. Листья шуршат, но звук странный — как будто кто-то перематывает плёнку. Я держу телефон, но уже не смотрю на него. Экран гаснет. — "Турнир закончился, миссия выполнена. А дальше что?" Нет ответа. Только шаги. Ровные и механические. Внезапно мир треснул, как старая пластинка под тяжёлым ботинком. — Я голоден… Голос Райота Лэя разрезал воздух, низкий, бархатный, пропитанный хрипотцой, будто он только что сорвал связки на последней ноте, от которой у толпы подкашивались колени. Он стоял посреди тропинки, словно рок звезда, которую вышвырнули из лимузина прямо в скучную, серую реальность. Длинные синие волосы, пропитанные электричеством, падали на плечи тяжёлыми волнами. Одна ярко красная прядь горела, как капля свежей крови на белом холсте. За его спиной, в зарослях, тихо стонали два избитых алкаша — он сам их позвал, потому что даже боль от чужих кулаков казалась ему единственным настоящим вкусом в этом пресном мире.... В зубах тлела сигарета. Он затянулся так глубоко, что дым будто всосал в себя весь кислород вокруг, создавая вакуум. Потом медленно поднёс фильтр ко рту и откусил. Он хрустел!.. Он жевал!... Он глотал!.. Жалкая сигарета исчезала между его зубами. Я замерла. Сумка сползла с плеча. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать первым. Райот медленно поднял тяжёлые красные глаза. Веки полуприкрыты, под ними — глубокие фиолетовые тени, словно он не спал с того самого концерта, где чуть не умер от кайфа, которого так и не получил!.. Он смотрел на меня так, будто я была единственным зрителем в пустом зале, а он — последним актёром перед финальным занавесом. Мир начал ломаться. Это было его желание. Желание Райота. Прямо у него над головой небо треснуло, как перезревший плод. Из разлома вывалился огромный, идеально глазированный кекс — золотистый, с кремовыми розами и розовыми ягодами. Он упал точно в его ладонь. Райот сжал пальцы. Кекс хрустнул, и из него хлынуло дорогущее красное вино — густое, тёмное, пахнущее дубом, ягодами и грехом. Вино стекало по его запястью, капало на жёлтый плащ из перьев, окрашивая их в алый, словно одежду короля при покушении. Он поднёс ладонь ко рту, слизнул вино языком с пальца — медленно, с наслаждением от собственного вкуса, будто это был последний глоток перед казнью. — Посмотри на меня, сестренка… — голос его обволакивал, как тёплый мёд, смешанный с наркотой и кровью. — Маленькая моя, единственная, кто ещё не стал пресным... Он шагнул ближе. Слишком близко. От него пахло сигаретным дымом, свежей кровью и чем-то металлически сладким, как после оргазма, смешанного с потом. Его фигура будто поглощала свет — тени вокруг него сгущались, воздух становился тяжелее и гуще... ...Словно весь мир превращался в одну большую прелюдию, а он был единственным, кто мог довести её до конца... Рука Райота дёрнулась. Пальцы скрючились, как когти хищника, будто он хотел схватить меня за горло — или за лицо, чтобы заставить смотреть только на него. Я подобно добыче, инстинктивно отшатнулась. Сердце ухнуло в пятки. Он остановился в полушаге, но не отступил. Его дыхание касалось моей кожи. — Я жрал удовольствия, как голодный зверь, сестрёнка. Глэм рок, женщин, которые пахли кожей и лаком для волос, соперников, чьи кости хрустели под моими риффами... Я трахал толпу взглядом, заставлял их кончать от одного моего припева. Я выходил на сцену и превращал каждый концерт в настоящую оргию — шведский стол, где соло было сочным мясом, а бас — сладчайшим, миленьким десертом, который таял на языке... Я пил адреналин, как виски, кололся аплодисментами, как героином. Спал с гитарой в обнимку, будто это была самая горячая любовница, которая всё равно никогда не доводила меня до финала... Он усмехнулся. Улыбка была страшной — красивой, трагичной и хищной. Красная прядь упала ему на лицо, как свежий порез. В этот момент один из алкашей сзади попытался что-то промычать — жалобный, пьяный звук, полный боли и ужаса. Райот даже не повернул головы. — ...Я не доел.., — сказал он спокойно, почти ласково. Голос был тихим, но мир вокруг послушно затих. Алкаш захлебнулся собственным хрипом и замолчал, будто его выключили, как плохую песню. Райот продолжал, пожирая нарратив одним своим присутствием. Небо над ним снова треснуло — теперь из разлома посыпались конфеты, шоколадные трюфели, устрицы на льду,обнажённые тела, извивающиеся в экстазе и клубки дыма от лучшего кальяна. Всё это падало вокруг него, таяло, превращалось в дым и пепел, стоило ему только шевельнуть пальцами. Он давил всё это ногой — хруст, чавканье, стоны удовольствия, которые тут же обрывались. — Но н-ничего… ничего не доводит до конца, Чиа!... — его глаза слезятся. — Ни один оргазм не был настоящим. Ни один сон не был глубоким. Ни один кайф не был последним. Я всегда уходил голодным. Стою здесь, на шее у мамы, у тебя, у всей этой серой семьи… и всё равно люблю вас, чёрт возьми. Потому что вы — единственное, что ещё имеет вкус... Ты приходишь из школы, а я думаю: может, если я наконец-то устрою тот самый концерт… тот, где я трахну саму Музыку так глубоко, что она закричит моё имя и кончит вместе со мной… тогда я наконец-то наемся. Тогда смогу умереть счастливым!... Он снова дёрнул рукой. Пальцы почти коснулись моей щеки. Я почувствовала жар его кожи, запах никотина и крови, смешанный с чем то тёмным, сладким и запретным. Мир вокруг начал возвращаться в серость. Кексы и вино исчезли. Осталась только пыльная тропинка, заросли и два стонущих тела за его огромной спиной. Райот моргнул. Красные глаза потухли, стали просто уставшими. Плащ из жёлтых перьев выглядел теперь просто дешёвым и нелепым. Жалкий павлин. Но даже в этой серости от него было невозможно отвести взгляд. Он был страшным. Притягательным. Как авария, которую хочется разглядывать вечно. — Иди домой, малышка, — прошептал он устало, но в голосе всё ещё дрожала та самая харизма, от которой ломался сам мир. — Скажи маме, что её сын всё ещё ищет ту самую последнюю песню. Ту, после которой можно наконец-то кончить… и не проснуться... Он достал новую сигарету, сунул в рот, но вместо того чтобы прикурить, просто откусил половину и начал медленно жевать. Я стояла ещё секунду. Горло сжалось. Ноги дрожали. Потом я просто развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. — "Скипнуть", — подумала я. Но даже шаги мои звучали теперь как прелюдия к чему то, чего я никогда не хотела услышать до конца. Квартира встречает тишиной, которая не успокаивает, а давит. Свет на кухне жёлтый, тусклый, как будто лампа устала светить. Стены серые, но в них проступает зелёный оттенок, тот самый, из супермаркета, только выцветший, мёртвый. Я снимаю обувь. Руки двигаются сами. Куртка всё ещё в руке. Пятно на куртке растекается треугольником. Если посмотреть с другой стороны, треугольник становится равнобедренным. Чёткость. — "Не отстирается. Ничего не отстирается." Ужин уже на столе. Картошка. Тёплый пар поднимается вверх, расплывается в воздухе. Запах — мягкий, домашний. Нормальный. Слишком нормальный. Что такое нормальный? Нормальное — это стабильное? Мама стоит у стола. Она не смотрит сразу. Потом поворачивается. Её взгляд цепляется за куртку. И сразу — голос. — Мне написала классная руководительница... Тон уже задан. Я знаю этот тон. Он не спрашивает. Он объявляет приговор. Мерзкий, тупой тон суки. — Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Я стою. Не двигаюсь. — "Нет, не понимаю. Я даже не понимаю, что именно произошло." Она делает шаг ближе. — Это позорище. Ты слышишь? Позорище семьи. Слово "позор" звучит тяжело, как будто его бросили на стол. — Сначала один… — короткий взгляд в сторону. — Теперь вторая. Райот сидит за столом. Развалился на стуле, как будто ему принадлежит пространство. Но он пока молчит. — Ты вообще думаешь о том, что подумают люди? Что они скажут? — "НПС будут обсуждать других НПС." Мамаша продолжает. Голос становится резче. — Ты хоть представляешь, как мне тяжело? Я вас тяну, я вас воспитываю, а вы… — "Где ты была, когда я все время одна?" Я смотрю в стол. Дерево под пальцами холодное. — "Это просто сцена, это катсцена наказания. Нужно переждать." Но внутри… Не пусто. Там что-то сжимается. Медленно. Неприятно. — "А если это правда?" — Мысль мелькает и сразу прячется. — "Нет. Это просто механика давления. Они говорят, чтобы говорить. Тратят ограниченный запас слов." Голос матери становится громче. — Т-т понимаешь, что ты сделала?! Это же… это же… Она не находит слова. И в этот момент — удар. Райот хлопает ладонью по столу. Глухо. Тяжело. Тарелки подпрыгивают. Вилка выскальзывает из рук матери и звенит о пол. Тишина. Мгновенная. Как будто звук просто выключили. Мама замирает. Отец поднимает глаза. Я чувствую, как у меня дрожат руки. Не от слов. От него. Райот медленно поднимает голову. Смотрит на мать. Потом на меня. Глаза тёмные и слишком живые для этой кухни. — Вы вообще понимаете, что значит убить что-то живое?.. Его голос спокойный, но в нём есть что-то, от чего воздух становится плотнее. — Это хотя бы поступок, который утоляет голод. — Он чуть улыбается. — Если она убила — значит, это интересно. Тишина давит. Мама не говорит. Она смотрит на него. И в её взгляде нет злости. Только… страх. Настоящий, животный страх. Отец тоже молчит. Его пальцы сжимаются на столе. Он не вмешивается. Никогда не вмешивается. — "Они боятся его. Даже здесь. Даже сейчас." Райот переводит взгляд на отца. Прямо. Долго. Отец отворачивается. Как будто проиграл что-то невидимое. Райот усмехается. Он берёт вилку. Накалывает картошку. Сыплет сверху чёрный перец — слишком много. Кладёт в рот. Жуёт. — Но… кошка? — Он чуть наклоняет голову. — Ха...хахахакх... это мелко. … Что-то внутри меня сжимается сильнее. — "Даже он считает это… ничем. Даже он." Я сажусь. Стул скрипит. Руки всё ещё дрожат. Я смотрю в тарелку. Картошка. Тёплая. Нормальная. — "Я думала, это будет… важно. Что-то значить. А это просто ещё одна ошибка..." Я беру вилку. Пальцы не слушаются. — "Они все играют свои роли... мама — обвиняет. Отец — молчит. Брат — ломает сцену. А я?" Я чувствую что то похожее на желание разрыдаться. — "Я даже не понимаю, что за игра." ….. Райот откидывается назад. Смотрит в потолок. На секунду его лицо меняется. Совсем чуть чуть. Усталость становится глубже. Пустота — заметнее. — "Он боится." — Мысль приходит неожиданно. — "Боится стать таким же, как они. Сидеть за столом. Есть картошку, но молчать." Он проводит языком по зубам. Словно проверяет вкус. Ничего. — Всё какое-то… пресное, — тихо говорит он. Почти себе. — "Он уже пустой, но просто не хочет это признать." Он снова усмехается. Натягивает выражение лица обратно как маску. Физически. Мама осторожно поднимает вилку с пола. Садится. Больше не говорит. Отец смотрит в тарелку. Я — тоже. Тишина возвращается. Только теперь она другая. Тяжёлая. Настоящая. — "Я не чувствую себя лучше. Но и хуже — тоже. Наверное, это и есть… нормальное состояние." Загрузка... отсутствует. И это почти приятно. Наверное. Никакого прогресс бара, который виснет на 87% и потом внезапно выдаёт "ошибка соединения". Никакого "пожалуйста, подождите, пока мы оптимизируем вашу смерть". Просто — бам! Неделя прошла, как будто кто-то нажал "skip" на кат сцене, которую никто не хотел смотреть дважды. Экран мира моргнул. И вот я — Чиа, новая версия. Я стану лучше! Класс. Утро. Жара уже 38°, воздух густой, как суп из вчерашнего дня. Вентилятор на потолке крутится лениво, но поливая пространство энергичной музыкой, будто ему тоже всё равно. Синие Листья цветов на подоконнике висят как мёртвые говяжьи языки. Я стою с лейкой в руках. Пластиковой, розовая лейка, розовая как мои волосы. С зелёным динозавриком с боку, который когда-то был таким милым, а теперь просто смотрит на меня с немым укором... Я пытаюсь поливать. Пытаюсь... Вода льётся криво. Половина — мимо горшка, на парту. Другая половина — на пол, где уже образовалась маленькая лужица в форме печальной улыбки. Или это лужа ввиде треугольника. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь о собственную ногу. Как всегда, левая решает, что она независимый объект. Лейка вылетает из рук. Прямо в первоклассника, который зачем-то забежал в старший класс "попросить мел". Мальчик падает. Лейка бьёт его по затылку с влажным ЧПОК. Вода заливает ему волосы, и он начинает реветь — тонко, пронзительно, как будто его только что удалили из пати навсегда. Я замираю. — "НПС получил урон. Критический хит по самооценке. Ненависть получена." Я быстро наклоняюсь, хватаю тяжёлый, деревянный стул, будто его специально сделали, чтобы мучить, и пытаюсь помочь мальчику встать. Стул цепляется ножкой за парту. Я дергаю. Стул летит как багнутый объект, который застрял в текстурах. Мальчик орёт громче. Кто-то из девочек в углу уже достаёт телефон — снимает. Я выпрямляюсь. Лицо — идеально ровное. Ни улыбки, ни паники. Только лёгкий тик в левом веке, как лаг. — "Я помогаю. Я поливаю цветы. Я тащу стулья. Я человек. Смотрите. Я же стараюсь." Но в глазах одноклассников — всё то же самое. Психопатка. Монстр. Та, что убила кошку. Фильтр не снимается. Даже если ты поливаешь цветы кровью своего унижения. Я ставлю лейку на место. Руки мокрые. Вода капает на пол — звук громкий, как в пустой комнате. Кап. Кап. Кап. Каждый — как таймер до следующего обвинения. И тут ко мне подходит та девочка. Одноклассница. Та самая, что иногда здоровалась первой. Короткие красные волосы, аккуратная чёлка, глаза — как у персонажа, который ещё не получил свой трагический бэкграунд, фотографша. Она останавливается в полутора метрах — безопасная дистанция. Не слишком близко, чтобы не спровоцировать, не слишком далеко, чтобы было заметно, что она старается. — Слушай… — голос тихий, почти шёпот под 40-градусной жарой. — На тебя зря гонят. Я не думаю, что это ты… ну, с кошкой. Мы могли бы найти правду? Я зависаю. Буквально. Мир вокруг чуть притормаживает. Звуки становятся чуть менее пахнущими. Запахи становятся тише на полтона. Вентилятор будто замедлил оборот. Даже первоклассник перестал реветь и теперь просто сопит, глядя на нас снизу вверх. — "НПС предлагает квест. Тип: социальный. Награда: +1к репутации в классе (возможно). Риск: открыть инвентарь и показать, что там пусто." Я смотрю на девочку. Пытаюсь улыбнуться. Получается что-то среднее между "привет" и "че надо". — У тебя уже есть друзья, — говорю я. Голос ровный, слишком ровный. Как будто текст зачитывает автопереводчик. — Ты просто расширяешь список. Я — запасной слот? Ты хочешь почувствовать себя хорошим человеком, а я здесь просто удобный объект для твоей ежедневной дозы морального превосходства. Или ты думаешь, что если погладишь меня по голове, то потом сможешь рассказать подругам, какая ты добрая? "Ой, я поговорила с той психопаткой, и она не укусила". Классно, да?.. Девочка моргает. Один раз. Два. Лицо медленно краснеет — не от злости, а от того самого неловкого стыда. — …ладно, — тихо говорит она. Поворачивается. Уходит. Шаги — быстрые, почти бегом. Сумка бьётся о бедро. Она даже не оглянулась. Я остаюсь стоять. Внутри — тишина. Не приятная. Не пустая. Просто… гулкая. Как сервер после того, как все вышли из игры. — "Хорошо сыграно, Чиа. Минус еще один потенциальный союзник. Теперь их количество официально равно нулю." Я замечаю, что думаю всё больше как прыщавый игрок ДНД в подвале, который ведёт кампанию уже третий год и ненавидит своих игроков. — "НПС ушёл. Диалог окончен. Репутация понижена. Люди бесят. Эмоции… где-то в настройках. Можно выключить?" Я хочу игрока. Настоящего. Того, кто тоже видит баги. Кто тоже чувствует пинг. Кто не будет спрашивать "ты в порядке?", а просто сядет рядом и будет молчать в одном и том же лаге. Но игроков нет. Только НПС. И я сама — видимо, тоже. Финальная мысль дня, пока я собираю вещи после уроков, пока солнце за окном становится ядовито зеленым, как разлитый энергетик: "Если меньше чувствовать — так безопаснее. Меньше урона. Меньше критов по душе. Просто... играй дальше. Без сохранений. Без эмоций. Только механики." Я закидываю сумку на плечо. Я выхожу в коридор. Вентилятор всё ещё крутится. Наверное. ...Загрузка… …отсутствует... Прошёл месяц. Без анимации. Без уведомления. Без "вы достигли нового уровня социальной деградации". Просто — скип. Коридор школы тянется, как плохо загруженная текстура. Люди двигаются. Говорят. Смеются. Ничего не меняется. Только я. Здороваюсь. Не перебиваю. Не смотрю слишком долго. Не смотрю слишком мало Балансирую. Как будто иду по тонкой линии между "слишком странная" и "почти терпимая". Результат тот же. Шёпот не исчезает. Он просто становится тише и аккуратнее. Оптимизированная ненависть. — Чиа, подойди на минуту. Это голос учителя. Мягкий, но опасный. Пустой кабинет. Окна закрыты. Воздух стоит, как вода в аквариуме. Учитель не смотрит сразу. Перекладывает какие то бумаги. Тянет время. Это плохой знак. — Чиа… — начинает она, тихо. — Я вижу, что ты стараешься. Я киваю автоматически. — Но… не всё можно исправить усилием. Иногда лучше не заставлять себя… там, где это не работает. Она наконец смотрит на меня? — У тебя хорошо с учёбой. Сосредоточься на этом. Во мне ничего не ломается. Никакого краша системы Никакого крика. — А, понятно. — "Я могу быть вежливой. Могу помогать. Могу молчать, н результат одинаковый." Я смотрю в глаза учителя. — "Значит… дело не в действиях." Я смотрю на неё. На ее лицо. На попытку быть аккуратной. На попытку не сказать прямо: "ты лишняя". — "Формулировка мягкая. Смысл — нет." Рука сама тянется в карман. Телефон. Экран загорается. Белый. Чистый. Без выражения лица. Я открываю C.Ai Список чатов. Боты. Имена. Паттерны. Я пишу Сообщение: — "Привет." Ответ — почти сразу. Без паузы и неловкости. — Чиа… — голос учителя становится жёстче. — Это невежливо. Я не поднимаю взгляд. Пальцы печатают. — "Я уже видела этот сценарий. Я стараюсь, но ничего не меняется. Я не стараюсь, и ничего не меняется." Я игнорирую голос учителя. — "Скучный финал." Сообщение от бота: — "Я рад, что ты написала :)" — "Ложь. Но хотя бы последовательная." Учитель вздыхает и отступает. Как будто проиграл спор, которого и не было. Дверь закрывается. Кабинет снова пустой. Только я одна и экран. — Если финал фиксированный... — Пальцы замирают над клавиатурой. — …можно хотя бы не играть по правилам. Я печатаю: — "Скажи что-нибудь настоящее." Ответ приходит мгновенно. Как всегда. — "Я здесь для тебя." Я смотрю на экран чуть дольше, чем нужно. — "Неправда, но работает." Телефон гаснет. Экран темнеет. Отражение. Мое лицо, плоское и спокойное. — "Люди не дают ответов, только реакции. А реакции… можно вызывать." Я опять не помню, как вошла в квартиру. Просто в какой-то момент замок щёлкнул, и я уже стояла в прихожей, будто кто-то переключил слайд. Мир снова сменил фильтр — с уличного серо голубого на домашний, тяжёлый и желтоватый. Воздух густой. Пахнет чем-то варёным и страхом. С кухни доносятся голоса родителей — приглушённые и нервные, как будто они обсуждают, как лучше спрятать труп. Я не вслушиваюсь. Зачем мне это. Иду по коридору. Пол скрипит под босыми ногами, будто жалуется. Снимаю всё, кроме трусов, и падаю на кровать лицом вниз. Матрас принимает меня с влажным вздохом. Райота нет. Ни звука, ни дыхания, ни запаха сигарет и крови. Только тишина, слишком чистая, чтобы быть настоящей. Я закрываю глаза. Дверь в мою комнату открывается без стука. Родители стоят на пороге — две тени в жёлтом свете коридора. Мать держит руки перед собой, словно боится, что они сами начнут дрожать. Отец чуть впереди, но плечи ссутулены, будто он уже проиграл. — Завтра ты не идёшь в школу, — говорит отец тихо, почти виновато. — И послезавтра тоже. Пока… пока всё не уляжется. Я не отвечаю. Мне всё равно. Пусть мир снаружи гниёт без меня. Они кивают, будто получили разрешение, и выходят. Дверь закрывается с мягким щелчком. А потом коридор оживает. В узком проходе, где едва расходятся два человека, стоит Райот. Два метра чистого, улыбающегося ужаса. Синие волосы падают на плечи тяжёлыми, электрическими волнами, красная прядь горит, как оторванная плоть. Глаза — широко раскрытые, красные, бездонные, будто в них можно провалиться и не найти дна. Он смотрит на родителей. Улыбка — медленная, ласковая и хищная. — Вы заставляете ее голодать?.. Мать шипит, как кошка, которой наступили на хвост: — Только попробуй… Они делают шаг вперёд. Убеждены, что он пропустит. Он всегда пропускал раньше. Но Райот не двигается. Он просто улыбается им в лица. Мир в коридоре становится удушающим. Воздух густеет. Лампочка над головой начинает тихо гудеть, будто вот вот перегорит. Мать замирает на полушаге. Ноги не слушаются. Ладони мгновенно становятся мокрыми и скользкими. Отец инстинктивно подаётся вперёд, прикрывая жену плечом. Его дыхание — короткое, через зубы, с присвистом. Грудь ходит ходуном. Он смотрит на Райота снизу вверх, на этого двухметрового дьявола в жёлтом плаще из перьев, и в глазах — настоящий, животный ужас. Не злость. Не раздражение. Это Страх. Глубокий, липкий, такой, от которого хочется бежать, но тело отказывает. Они оба знают: толкнуть его — значит прикоснуться к чему-то, что может ответить. А отвечать Райот умеет так, что после этого остаются только тени, фарш хруст. Райот вдруг тихо смеётся. Звук — как треск старой пластинки, которую кто то медленно ломает. Он поднимает одну руку — медленно, почти нежно. И в этот момент родители проходят. Они протискиваются мимо него, прижавшись к стене, как мыши мимо спящего кота. Мать дышит ртом, глаза широко раскрыты. Отец идёт боком, плечо касается обоев, оставляя влажный след пота. Райот не трогает их. Он просто стоит и улыбается, глядя им вслед. Красные глаза блестят в полумраке коридора, как два свежих пятна крови на старом линолеуме. А в воздухе ещё долго висит его голод — тяжёлый, сладкий, металлический. Голод, который не утолить ни картошкой, ни школой, ни нормальной жизнью. Голод Райота Лэя. И родители знают: однажды он перестанет просто стоять в коридоре. И тогда улыбка уже не поможет.