Часть 12. Полнолуние

День полнолуния начался слишком обычно, и именно это бесило сильнее всего. Никакой грозы за окном, никакого странного знака, никакого ощущения, что мир хотя бы из вежливости признаёт: сегодня ночью может случиться что-то, после чего я уже не смогу просто вернуться за парту, улыбнуться Эллисон у шкафчика и сделать вид, что обычная жизнь всё ещё держится на месте. Будильник заорал в привычное время, мама что-то двигала на кухне, за окном проехала машина, и всё это было настолько нормальным, что хотелось ударить по телефону сильнее, чем нужно, просто чтобы хоть что-то вокруг соответствовало тому, что творилось внутри. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и не сразу заставил себя встать. Тело чувствовалось странно собранным, будто перед стартом, хотя до ночи оставался целый день. Рёбра после драки с Дереком почти не болели, губа зажила до тонкой полосы, плечо двигалось свободнее, и от этого становилось не легче, а противнее. Раны уходили, а всё, что стояло за ними, оставалось. Дерек был прав в самом мерзком смысле: меня можно было ударить, уронить, прижать к земле, заставить почувствовать кровь во рту, и через пару дней тело уже делало вид, что ничего страшного не случилось. Голова так быстро не заживала. Я спустился вниз уже с готовой фразой, которую мы со Стайлзом вчера проговорили по телефону раза три, и от этого она звучала ещё хуже. Мама стояла у плиты, в домашней футболке, с волосами, собранными кое-как, и выглядела уставшей ещё до того, как день толком начался. Я остановился у входа на кухню, и внутри неприятно сжалось. Она вообще ни при чём. Ни в укусе, ни в лесу, ни в Дереке, ни в этой херне с луной. Она просто пыталась жить, работать и не потерять сына, который последние дни врал ей так часто, что уже начал делать это почти нормально. — Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты сегодня опять рано. — Да, — ответил я, садясь за стол. — Слушай, я сегодня после школы к Стайлзу. Скорее всего, останусь у него на ночь. Она повернулась ко мне сразу, и по лицу стало понятно, что фраза «скорее всего» была ошибкой. — Скорее всего? — Ну, останусь. Мы там проект доделываем, плюс он хотел записи по лакроссу разобрать. Будет поздно, и проще переночевать у него. — Проект по какому предмету? Я ненавидел этот вопрос заранее. — История. — История и лакросс? — Сначала история, потом лакросс. Она поставила передо мной тарелку и несколько секунд смотрела так, что я уже почти сам начал себя подозревать. — Скотт, ты когда врёшь, начинаешь объяснять слишком подробно. Я замер. — Я не вру. — Тогда не нервничай так. — Я не нервничаю. — Конечно. Она взяла телефон со стола. — Я позвоню шерифу. У меня внутри всё провалилось, но лицо я удержал, хотя это стоило отдельных усилий. — Да, конечно. Она набрала номер, и пока шли гудки, я смотрел в тарелку с таким видом, будто завтрак мог меня спасти. Стайлз должен был предупредить отца. Должен был. Если он забыл, я убью его раньше полнолуния, и это будет очень человеческое убийство. — Доброе утро, — сказала мама в трубку. — Простите, что рано. Скотт говорит, что сегодня остаётся у вас, они со Стайлзом делают проект… Да, по истории. Пауза. Мама чуть усмехнулась. — Понятно. Хорошо. Спасибо. Да, я тоже надеюсь, что они хотя бы сделают вид, что учатся. Она сбросила вызов и посмотрела на меня. — Шериф в курсе. Я позволил себе вдохнуть только через секунду. — Я же говорил. — Говорил, — кивнула она. — Но ты последнее время говоришь много странного. Я опустил взгляд. — Знаю. Она села напротив, уже без жёсткости в голосе. — Если это не проект, если это какие-то проблемы с командой, вечеринка, драка, девушка, я не знаю… ты можешь сказать. Я не обещаю, что не разозлюсь, но хотя бы буду понимать, где ты. Я смотрел на неё и почти физически чувствовал, как правда стоит где-то у самого горла, тяжёлая и невозможная. Если бы я сказал, она бы не поверила. Если бы поверила, стало бы хуже. — Я правда буду у Стайлза, — сказал я. — И я постараюсь не влипнуть. — Постараешься? — Это максимум, который я могу честно обещать. Она устало улыбнулась, но тревога в глазах не ушла. — Тогда хотя бы напиши мне вечером. — Напишу. И это уже была правда.

***

Стайлз встретил меня у школы с таким видом, будто сам себе не доверяет, и весь день держался рядом чуть ближе обычного. Он почти не шутил, и я даже пару раз хотел сказать ему, что так только страшнее, но не сказал. День тянулся медленно, вязко, как будто каждая пара глаз в коридоре знала, что сегодня что-то произойдёт, хотя на самом деле всем было плевать. Джексон пару раз пытался зацепить меня взглядом, но не подходил. Позже Эллисон поймала меня у шкафчиков ближе к обеду, когда Стайлз отошёл за водой и оставил меня без прикрытия. Она шла не спеша, с книгами в руках, и выглядела так, будто заранее решила спросить что-то простое, но по лицу уже поняла, что простым оно не будет. — Ты сегодня после школы занят? — спросила она. Я на секунду завис, и она это заметила. — Смотря что ты имеешь в виду. — Ничего страшного, — она чуть улыбнулась. — Я думала прогуляться после уроков. Мне всё ещё надо понять, где здесь вообще нормальные места, а не только школа, парковка и коридор, в котором Джексон делает вид, что он владелец здания. Я почти улыбнулся. — Он не делает вид. Он правда в это верит. — Тем более мне нужна экскурсия от кого-то более адекватного. Вот тут стало особенно паршиво, потому что мне очень хотелось согласиться. Просто пойти с ней после школы, говорить о чём-нибудь нормальном, показать город, сделать вид, что сегодня вечером меня не будут приковывать цепями в гараже Стайлза. — Я бы хотел, — сказал я. — Правда. Но сегодня не получится. Она посмотрела внимательнее. — Проект? Я усмехнулся. — Уже слышала эту версию? — Ты сказал это с лицом человека, который сам себе не верит. — Значит, мне надо тренироваться. — Во вранье? — В формулировках. Она не засмеялась, но уголки губ дрогнули. — Ты сегодня странный. — Я знаю. — И не хочешь говорить почему. Я помолчал, потому что привычное «всё нормально» уже начало звучать даже для меня слишком тупо. — Не могу. Эллисон кивнула. Просто кивнула, без обиды, без этого «ну ладно, тогда я ухожу», и от этого стало легче. — Тогда просто… не пропадай совсем, ладно? Я поднял взгляд. — Я постараюсь. — Опять это слово. — Сегодня оно лучше, чем обещание. Она задержала на мне взгляд ещё на секунду. — Тогда напиши, когда сможешь. — Напишу. Она ушла, а я ещё пару секунд стоял у шкафчика и смотрел ей вслед, пока рядом не появился Стайлз с бутылкой воды. — Она тебя звала куда-то? — Прогуляться. — И ты отказался? — Да. Он посмотрел на меня уже без улыбки. — Вот теперь я точно понимаю, насколько всё плохо. — Спасибо. — Я серьёзно. — Я тоже.

***

Шериф уехал около восьми. До этого мы сидели в комнате Стайлза, делали вид, что занимаемся, и реально открыли учебник, чтобы если кто-то зайдёт, не выглядеть двумя преступниками с плохой легендой. Шериф заглянул один раз, посмотрел на нас, на учебник, на ноутбук, потом на Стайлза. — Вы точно учитесь? — Абсолютно, — сказал Стайлз. — Мы почти страдаем от знаний. — Старайтесь не сломать дом. — Почему сразу мы? Шериф перевёл взгляд на меня. — Скотт, если он предложит что-то глупое, не соглашайся. Я почти рассмеялся. — Постараюсь. — Вот это меня не успокаивает. Перед уходом он остановился у двери и посмотрел на сына уже серьёзнее. — И без леса. Стайлз на секунду застыл. — Пап, ну какой лес? Мы дома. — Вот и оставайтесь дома. — Да. Шериф ушёл, дверь внизу закрылась, потом за окном послышался звук машины, и только когда он стих, Стайлз медленно повернулся ко мне. — Я ненавижу, что он сказал именно это. — Он полицейский. — Он отец. Это хуже. Мы подождали ещё минут десять. Не знаю зачем. Наверное, чтобы у обоих было ощущение, что мы не сразу побежали в гараж, как два идиота, которым дали шанс передумать, а они не воспользовались. Гараж выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз. Не потому что там стало грязнее или страшнее, а потому что теперь всё было подготовлено по-настоящему. Цепи лежали на полу, крепления были усилены, к металлической стойке Стайлз прикрутил дополнительную пластину, рядом стояли инструменты, вода, аптечка, фонарик и телефон. Всё это выглядело так, будто мы сами себе устроили маленькую камеру. — Я добавил второй замок, — сказал Стайлз, стараясь говорить деловым тоном. — И ещё одну цепь на всякий случай. Карабин новый, крепче прошлого. По крайней мере продавец сказал, что им можно удержать мотоцикл. — Отлично. Если я стану мотоциклом, мы готовы. Он посмотрел на меня. — Не начинай шутить раньше меня. Это сбивает баланс. Я снял куртку, положил телефон на верстак и несколько секунд просто смотрел на цепи. — Скотт. — Да. — Мы можем ещё подумать. Я усмехнулся, хотя смешного не было. — О чём? Как красиво отменить полнолуние? Он не ответил. Я подошёл к стойке и сел на старый стул, который мы поставили рядом. Металл цепи был холодным, грубым, и когда Стайлз обернул первое кольцо вокруг моего запястья, меня передёрнуло. Стыд ударил резко, почти злостью. — Я выгляжу как бешеная собака? — спросил я, не глядя на него. Стайлз замер на секунду, потом продолжил застёгивать замок. — Нет. — Тогда почему цепь? Он поднял взгляд. — Потому что завтра я хочу, чтобы ты мог мне сказать, какой я идиот. Я хотел ответить, но слова не нашлись. Он застегнул вторую цепь. Потом проверил крепления. Потом ещё раз. Руки у него дрожали совсем немного, но я заметил. — Ты боишься, — сказал я. — Да, — ответил он сразу. — Очень. От этого стало хуже и лучше одновременно. — Я постараюсь не— — Не обещай, — перебил он. — Просто… постарайся вернуться. Где-то снаружи поднялся ветер. Дом тихо скрипнул, в гараже стало прохладнее, и я вдруг почувствовал, что время, которое весь день ползло еле-еле, теперь начало двигаться слишком быстро. Стайлз посмотрел в телефон. — Луна взойдёт через несколько минут. Я кивнул. Горло пересохло. — Если я начну говорить какую-нибудь херню… — Ты и так часто говоришь херню. — Стайлз. — Ладно. Я понял. Я закрыл глаза и попытался дышать ровно. Первые минуты ничего не происходило, и это было почти хуже ожидания. Сидишь, прикованный к стойке, лучший друг стоит в двух метрах от тебя, вокруг инструменты, цепи и запах металла, а ты ждёшь, когда собственное тело предаст тебя при полной луне. Потом стало жарко. Не резко. Сначала просто под кожей, как после слишком долгого бега. Потом глубже, в мышцах, в груди, в позвоночнике, будто внутри меня кто-то медленно затягивал невидимый узел. Я открыл глаза. Стайлз сразу шагнул ближе. — Что? — Началось, — сказал я. Голос прозвучал ниже. Не сильно. Но мы оба услышали. Он побледнел, но не отошёл. — Смотри на меня, — сказал он. — Просто смотри на меня. Я хотел ответить, что смотрю, что всё нормально, что пока держу, но тело вдруг выгнулось само, цепи резко натянулись, металл ударил по стойке, и боль прошла по запястьям, острая, настоящая. Я сжал зубы, но челюсть свело так, что клыки болезненно надавили изнутри, пытаясь выйти. — Скотт? — Не подходи, — выдохнул я. — Я не— — Не подходи! Цепи снова дёрнулись. На этот раз сильнее. И где-то глубоко внутри, под жаром, страхом и болью, поднялось что-то чужое и упрямое. Не голос. Не мысль. Приказ. Вырваться. Сначала это слово ещё было моим. Грубым, злым, страшным, но всё-таки моим, как мысль, которую можно поймать за край и удержать, пока она не стала действием. Я сжал зубы, попытался уткнуться взглядом в бетонный пол гаража, в трещину возле ножки стула, в собственные кроссовки, во что угодно, лишь бы не смотреть на дверь, потому что дверь вдруг стала самой важной вещью в мире. За ней был воздух. Ночь. Луна. Пространство, где меня никто не держит, никто не говорит «дыши», никто не смотрит так, будто я уже наполовину перестал быть собой. Цепи натянулись сами. Металл врезался в запястья, кожа под ним вспыхнула болью, и я почти обрадовался этой боли, потому что она возвращала в тело, в реальность, в гараж Стайлза, где пахло железом, пылью, бензином и страхом. Страх был не мой. Его я почувствовал сразу, хотя пытался не цепляться за такие вещи. Стайлз боялся. Он стоял в двух метрах, с телефоном в одной руке и ключом от замка в другой, и смотрел на меня так, будто ещё мог придумать правильное слово, ещё мог удержать всё этим своим упрямым «эй, Скотт, ты здесь?». У него дрожали пальцы, но он не отходил. Вот это бесило сильнее цепей. Он должен был отойти. Должен был уйти наверх, закрыть дверь, вызвать кого угодно, забыть, что у него есть друг, который может сейчас сорваться и сделать такое, после чего уже не будет никаких шуток. — Стайлз, — выдавил я, и голос сорвался ниже, грубее, будто слова проходили через чужое горло. — Уйди. Он покачал головой. — Нет. — Уйди, блять. — Нет, — повторил он, уже громче, но голос всё равно дрогнул. — Смотри на меня. Не на дверь, не на цепи, не туда, где у тебя сейчас в башке горит табличка «свобода», а на меня. Я попытался. Правда попытался. Но гараж начал меняться. Не сам, конечно. Просто всё внутри стало другим: свет лампы резал глаза, тени у верстака казались слишком глубокими, звук собственного дыхания стал рваным и густым, а тело перестало сидеть на стуле как человеческое тело. Его тянуло вверх. Плечи свело, спина выгнулась, мышцы под кожей будто налились горячей тяжестью, и я услышал, как ткань футболки натянулась на груди и руках. Это было мерзко, больно и слишком реально, будто кости вспоминали форму, которую я не выбирал. — Скотт, — Стайлз сделал полшага ближе и тут же остановился, когда цепь снова ударила по стойке. — Ты слышишь меня? Я хотел ответить. Вместо ответа из горла вышел хрип. Челюсть свело так, что я едва не прикусил язык. Клыки пошли наружу, давя на дёсны, и рот сразу стал чужим, неудобным, полным металлического вкуса. Пальцы сжались вокруг цепи, и когти вылезли резко, больно, будто кто-то протащил под ногтями тонкие раскалённые лезвия. Я дёрнулся, не выдержав, и стойка скрипнула. Стайлз побледнел. — Ладно, — сказал он быстро, больше себе, чем мне. — Ладно, это плохо. Это очень плохо, но мы пока живы, значит, план ещё не умер полностью. Я услышал слово «живы». И что-то внутри ответило на него не мыслью, а голодным рывком. Живой. Рядом. Мешает. Я резко поднял голову. POV: Стайлз Стайлз всегда думал, что если когда-нибудь увидит что-то по-настоящему страшное, он начнёт говорить. Много. Быстро. Глупо. Так он обычно и выживал: словами, паникой, нервными шутками, которые раздражали людей ровно настолько, чтобы они не замечали, как сильно ему самому хочется свалить. Но сейчас слова застряли где-то в горле, потому что перед ним был Скотт, и при этом уже не совсем Скотт. Это не было похоже на киношную трансформацию, где человек красиво меняется под драматичную музыку. Всё выглядело гораздо хуже. Скотта ломало изнутри маленькими, неприятными движениями: пальцы сгибались слишком резко, плечи становились шире, будто мышцы проступали под кожей сильнее, чем должны, спина выпрямлялась и тянула его вверх, хотя он всё ещё был прикован к стулу. Лицо менялось не полностью, но достаточно, чтобы Стайлз почувствовал, как холод проходит по животу. Скулы стали резче, рот приоткрылся из-за клыков, глаза горели жёлтым так ярко, что лампа в гараже вдруг показалась слабой и ненадёжной. И самое страшное было не это. Самое страшное было в том, что Скотт смотрел на него и будто не узнавал. — Скотт, — сказал Стайлз, стараясь держать голос ровным, хотя ровным он уже точно не был. — Это я. Слышишь? Это я, Стайлз. Тот самый дебил, который сидел с тобой на крыше, когда ты решил, что охота за половиной трупа в лесу — нормальный план на вечер. Скотт дёрнул цепи. Металл взвыл так, что у Стайлза заложило уши. Стойка выдержала, но пластина на креплении дрогнула, один из болтов провернулся в дереве, и это было не предположение, не «может быть не выдержит», а прямой ответ: всё, что они придумали, может сломаться. Стайлз отступил на шаг и тут же возненавидел себя за это. Скотт заметил. Жёлтые глаза задержались на движении, и что-то в его лице стало хуже. Чище. Проще. Почти без человека. Он перестал метаться и смотрел теперь прямо на Стайлза, будто всё лишнее в комнате исчезло: верстак, цепи, старые коробки, велосипед у стены, пыльные банки с краской. Остался выход. И тот, кто стоит на пути. — Нет, — тихо сказал Стайлз, чувствуя, как сердце бьётся так быстро, что слова разваливаются. — Нет-нет-нет, ты не смотришь на меня так. Мы это не делаем. Ты меня слышишь? Мы не делаем сцену «лучший друг становится ужином». Это очень плохой сюжетный поворот, критики будут недовольны. Скотт зарычал. Низко. Глухо. Такого звука не могло быть у парня, который вчера пытался нормально разговаривать с Эллисон у шкафчиков и выглядел при этом как человек, у которого все мысли разом умерли от стресса. Стайлз поднял телефон, пальцы почти не слушались. Он не мог звонить отцу. Не мог. Это приведёт полицию, оружие, людей, которые ничего не знают и полезут в гараж как в обычную семейную проблему. Дереку звонить он не мог, номера нет. Вариант «погуглить, как остановить оборотня в полнолуние, пока он ломает цепи» выглядел не очень перспективно. На экране высветилось последнее сообщение от Эллисон. Она писала Скотту раньше, Стайлз видел уведомление, когда они готовили гараж, но Скотт тогда убрал телефон и сказал, что ответит потом. Стайлз не собирался читать чужие сообщения. Правда не собирался. Просто сейчас чужая личная жизнь стояла намного ниже в списке проблем, чем «мой друг может оторвать мне лицо». Он схватил телефон Скотта с верстака, разблокировка сработала от касания пальца, которое Скотт оставил раньше, когда проверял экран, и Стайлз почти не думал, что делает. — Эллисон, — сказал он громко. Скотт замер. Не полностью. Но рывок оборвался на полсекунды. Стайлз ухватился за это, как за край крыши. — Эллисон, Скотт. Помнишь? Девушка, рядом с которой ты начинаешь говорить как нормальный человек и иногда даже почти не позоришься. Она писала тебе. Она ждёт ответа. Жёлтые глаза дрогнули. Скотт моргнул, и в этом моргании на миг появился он. Тот самый Скотт, испуганный, потерянный, злой на себя, но живой. Стайлз увидел это и сделал ошибку. Он подошёл ближе. — Вот так, — сказал он тише. — Держись. Слышишь? Это ты. Ты не эта штука. Ты Скотт МакКолл, ты вечно опаздываешь, ужасно врёшь, пялишься на Эллисон так, будто мозг у тебя выключили из розетки, и ты мой лучший друг, так что давай без попыток меня сожрать, ладно? Скотт смотрел на него. Дышал тяжело. Цепи дрожали, но уже не рвались. Стайлз сделал ещё полшага. И тогда луна вышла из-за облака. Это было почти смешно в своей тупой жестокости. Никакого драматического света в окно — просто белый холодный отблеск через маленькое стекло гаражной двери, полоска на полу, которая коснулась ноги Скотта. Скотт выгнулся так резко, что стул под ним треснул. — Скотт! Цепь на правой руке натянулась до предела, болт вылетел из крепления с сухим металлическим щелчком, ударился о бетон и покатился к ногам Стайлза. Второе крепление выдержало ещё секунду. Потом карабин лопнул. Стайлз даже не успел испугаться нормально. Скотт оказался перед ним. Не так быстро, как Дерек, но для человека — слишком быстро, нечестно быстро. Стайлз отшатнулся, зацепился пяткой за ящик, упал на спину, ударившись локтем о бетон, и телефон вылетел из руки. Скотт навис сверху, высокий, шире в плечах, с руками, которые уже не выглядели как руки обычного подростка, с когтями, которые царапнули бетон рядом с его головой и оставили белые полосы. Стайлз перестал дышать. На секунду всё стало очень простым. Он умрёт. Не от монстра из леса, не от какого-то неизвестного убийцы, не из-за расследования отца, а здесь, в собственном гараже, от рук человека, который когда-то ел у него хлопья прямо из коробки и спорил, какой супергерой самый бесполезный. — Скотт, — сказал он, и голос сломался. — Пожалуйста. Когти остановились. Скотт склонил голову, рыча уже тише, с какой-то мучительной, рваной злостью. В его лице опять мелькнуло узнавание, но оно было слабым, как лампочка, которая сейчас перегорит. — Эллисон, — выдохнул Стайлз. — Ты обещал написать ей. Это сработало. Скотт не стал человеком за одну фразу, не отступил спокойно, не сказал «прости». Его будто ударило этим именем изнутри. Он резко отшатнулся от Стайлза, схватился когтями за край верстака, оставив глубокие борозды в дереве, и зарычал так, что у Стайлза сжалось горло. Это был не звук угрозы. Это был звук боли. Потом Скотт бросился к двери. — Нет! — Стайлз рванулся за ним, но слишком поздно. Дверь гаража ударилась о стену, холодный ночной воздух ворвался внутрь, и Скотт исчез во дворе, двигаясь низко, быстро, почти на четырёх конечностях в первые секунды, а потом выпрямился и сорвался к улице так, что обычный человек не смог бы даже толком разглядеть направление. Стайлз остался на полу. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок гаража и слушая собственное дыхание. Потом сел. Руки тряслись. Локоть горел болью. На бетонном полу валялись куски крепления, цепь, сломанный карабин и телефон Скотта с треснувшим экраном. Стайлз посмотрел на царапины рядом с тем местом, где была его голова. Четыре полосы. Глубоких. Настоящих. Он попытался сказать что-нибудь, но из горла вышел хриплый смешок, почти истеричный. — Отлично, — пробормотал он. — Просто отличный проект по истории. Он поднялся не сразу. Ноги не слушались, и это злило, потому что Скотт был где-то там, в ночи, в полнолуние, один, и каждая секунда могла стоить кому-то жизни. Стайлз схватил свой телефон, открыл контакты, палец завис над именем отца. Нельзя. Если позвонить отцу, тот приедет с полицией. С оружием. С людьми, которые увидят не Скотта, а угрозу. И, возможно, будут правы. Стайлз сжал телефон так, что заболели пальцы. — Думай, — сказал он себе. — Думай, мать твою. Дерека найти нельзя. Скотта догнать нельзя. Оставаться здесь тоже нельзя. Он схватил ключи от джипа, но у самой двери остановился и посмотрел на сломанную цепь. Металл, который должен был удержать Скотта, валялся на полу как дешёвая игрушка. Стайлз впервые по-настоящему осознал, что все их планы были не планами. Так, попытками подростков не умереть. Он выбежал из гаража, захлопнул дверь и бросился к джипу, уже не думая о том, что скажет отец, если вернётся раньше, что скажет мама Скотта, если позвонит, что будет, если кто-то увидит. Сейчас имел значение только один факт: Скотт ушёл в ночь, и там, за пределами дома, не было ни цепей, ни стен, ни его голоса, который ещё мог на секунду вернуть друга назад.

***

Я не помнил, как пересёк улицу. Помнил холод. Помнил, как асфальт сменился землёй. Помнил ветки, которые били по лицу и не успевали причинить боль, потому что тело неслось дальше, быстрее, жёстче, будто боль стала чем-то второстепенным, не важнее шума под ногами. Ночь вокруг была огромной, открытой, пахла влажной травой, корой, животными, людьми где-то далеко, и всё это не давило, как раньше. Наоборот. Звало. Впервые мир не казался слишком громким. Он казался правильным. И это было страшно уже потом. В те секунды, пока я бежал, страха почти не было. Была свобода. Дикая, грязная, настоящая. В груди что-то гудело, мышцы работали легко, слишком легко, тело стало больше, сильнее, каждое движение толкало меня вперёд с такой мощью, что земля под ногами казалась мягкой и ненадёжной. Я не думал о Стайлзе. Не сразу. Его лицо мелькало кусками: глаза, бетон, телефон, имя Эллисон. Потом всё снова уходило под луну, под жар, под приказ, который тянул дальше. В лес. Туда, где меня ждали. Я остановился уже между деревьями, тяжело дыша, упираясь рукой в ствол. Когти вошли в кору сами, легко, как в мокрую глину, и это движение принесло странное удовольствие. Я выдернул пальцы, посмотрел на следы и попытался вспомнить, зачем я здесь. Стайлз. Я резко поднял голову. Стайлз. На секунду стало больно в груди, и не от бега. Я увидел его под собой, увидел когти рядом с его головой, услышал собственное рычание, и что-то человеческое внутри дёрнулось, пытаясь пробиться наверх. — Нет… — выдохнул я. Слово вышло сломанным, почти нечеловеческим. Где-то впереди щёлкнула ветка. Я повернулся. Свет ударил в глаза. Не лунный. Фонарь. Резкий, белый, направленный прямо в лицо. Я зарычал и отшатнулся, прикрываясь рукой, а потом услышал второй звук — тихий свист, короткий, почти незаметный. Стрела вошла в плечо. Боль была такой, что мир наконец остановился. Не просто укол, не удар Дерека, не царапина. Что-то горячее и ядовитое разлилось под кожей сразу, мышцы на руке свело, колени подломились, и я рухнул на одно колено, пытаясь вырвать древко, но пальцы не слушались как надо. — Есть контакт, — сказал кто-то в темноте. Голос мужской. Спокойный. Слишком спокойный. Слева вспыхнул ещё один фонарь. Потом справа. Меня брали не случайно, не как испуганные люди, которые наткнулись на монстра в лесу. Они знали, где стоять. Один светил в глаза, другой держал расстояние, третий двигался сбоку, перекрывая путь назад. Охотники. Я не знал этого слова тогда так ясно, но тело уже знало: это враги. Я попытался подняться. Вторая стрела ударила в землю рядом с рукой. Предупреждение. — Не двигайся, — сказал другой голос. Я зарычал, но звук вышел слабее, чем должен был. Плечо горело, вены будто наполнились льдом, и сила, которая пару минут назад казалась бесконечной, начала сыпаться кусками. Я рванулся в сторону, но из темноты вылетело что-то тяжёлое, обвилось вокруг ног, и я снова упал, ударившись боком о землю. Сетка. Или боласы. Я не мог понять. Мир рвался на свет, боль и голоса. — Молодой, — сказал кто-то. — Недавно обращённый. — Не расслабляйся. — Он ранен. — Раненый не значит безопасный. Я дёрнулся, когтями рванул верёвку на ногах, одну петлю удалось разорвать, но тут боль в плече снова вспыхнула, и тело отказалось слушаться. Кто-то приближался. Я слышал шаги, чувствовал запах металла, кожи, холодного пота и чего-то горького на наконечнике стрелы. Я поднял голову. Фонарь ослепил снова. И за этим светом я увидел силуэт человека с арбалетом. Он целился мне в грудь. Фонарь бил так ярко, что лицо человека за ним расплывалось в белом пятне, но арбалет я видел слишком хорошо. Видел форму плеча, линию рук, палец у спуска, наконечник, направленный прямо в грудь, и в какой-то странной, сломанной части головы успел подумать, что охотники не похожи на людей, которые пришли пугать. Они пришли закончить работу. Я попытался оттолкнуться от земли, но рука не выдержала, плечо прострелило болью от стрелы до шеи, и вместо рывка вышло жалкое движение, которое только сильнее затянуло петлю на ноге. — Не дёргайся, — сказал тот, кто стоял ближе. — Быстрее закончится. В другой момент я бы, наверное, испугался этих слов сильнее. Сейчас во мне всё ещё жила злость, глухая и звериная, но она уже тонула в боли и в этой горькой дряни, которая разливалась от раны по телу. Я не понимал, что было на стреле, но оно работало. Пальцы немели, дыхание срывалось, в глазах пульсировал жёлтый свет, смешиваясь с белыми пятнами фонарей. Я зарычал, скорее из упрямства, чем из силы, и охотник с арбалетом чуть сдвинул стойку, целясь точнее. — Молодой, — повторил кто-то справа. — Нестабильный. — Тем хуже, — ответил другой. Я услышал щелчок. И до того, как стрела сорвалась, свет погас. Не один фонарь — сразу два, почти одновременно. В темноте раздался короткий удар, чей-то сдавленный выдох, треск пластика и ругань. Охотник передо мной резко повернулся, арбалет ушёл в сторону, и стрела ушла не в меня, а в ствол дерева рядом, вонзившись с сухим злым звуком. Я попытался поднять голову, но смог увидеть только тень, которая прошла между людьми слишком быстро и слишком низко, без лишнего шума. Дерек. Он не появился красиво. Не сказал ничего. Не вышел на свет, как герой из плохого фильма. Он просто вломился в их схему и сломал её за несколько секунд. Один охотник полетел в сторону, врезавшись плечом в дерево, второй успел поднять оружие, но Дерек ударил по арбалету так, что тот вылетел из рук и исчез где-то в траве. Третий отступил, доставая что-то с пояса, и я увидел металлический блеск — не нож, что-то короче, с крюком или зацепом, — но Дерек не дал ему подойти. Удар, разворот, хруст веток под чужим телом, и снова темнота. — Уходим! — крикнул один из них, и в голосе впервые появилась не уверенность, а злость. — Не лезьте в ближний! Дерек оказался рядом со мной, присел и одной рукой схватил древко стрелы у моего плеча. — Не ори, — сказал он. — Что?.. Он сломал древко. Боль ударила так, что я всё равно заорал, хотя скорее сорванным рыком, чем человеческим голосом. Он выругался сквозь зубы, перерезал или разорвал петлю на ногах, я не понял, чем именно, и рывком поднял меня за куртку. Ноги почти не держали. Мир качнулся, фонари снова мелькнули между деревьями, кто-то крикнул, и новая стрела прошла мимо, задев рукав Дерека. — Двигайся, — бросил он. — Не могу. — Тогда терпи. Он практически потащил меня, и это было унизительно, больно и спасительно одновременно. Я цеплялся за землю ногами, пытался помогать, но тело слушалось плохо, будто вся звериная сила, которая недавно рвала цепи и гнала меня через улицы, теперь провалилась куда-то под кожу и оставила после себя только жар, дрожь и тошноту. За спиной снова вспыхнул свет, но Дерек резко свернул, затащил меня между деревьями, и фонарь прошёл по стволам, не зацепив нас. — Он ранен! — крикнули позади. — Далеко не уйдёт! Дерек остановился так резко, что я почти упал, потом повернул голову туда, откуда шли голоса, и в его лице появилось что-то очень тихое и очень опасное. — Не сейчас, — прошептал он, скорее себе, чем мне. Он не пошёл назад. Не стал добивать, не стал устраивать войну в лесу, хотя я чувствовал, что мог. Просто снова подхватил меня и увёл глубже, туда, где деревья стояли плотнее, а свет фонарей уже не резал глаза. Через пару минут звуки охотников стали дальше. Через пять я перестал понимать, где мы. Через десять боль и дрянь от стрелы наконец добили остатки сил, и ночь провалилась в чёрные куски. Последнее, что я запомнил, — Дерек сказал: — Живи пока. Потом будешь ныть. Я пришёл в себя от холода. Не от боли, хотя боль была везде. Не от голоса, хотя где-то рядом кто-то двигался. От холода в спине и плече, будто земля вытягивала из меня всё тепло, пока я лежал на полу или на старом деревянном настиле. Я открыл глаза не сразу. Сначала попытался вспомнить, где я, и память вернулась обрывками: гараж, цепи, лицо Стайлза подо мной, когти в бетоне, лес, свет, стрела, Дерек. На имени Стайлза всё внутри оборвалось. Я резко попытался подняться и тут же задохнулся от боли. — Лежи, — сказал Дерек. Голос был рядом. Спокойный, раздражённый, живой. Я повернул голову и увидел его у стены. Мы были в какой-то старой комнате, скорее всего в доме Хейлов или рядом с ним: обгоревшие балки, пыль, запах сырости, щель в стене, через которую просачивался бледный утренний свет. Утро. Значит, ночь прошла. Я пережил. Слово прозвучало в голове пусто. — Стайлз, — хрипло сказал я. Дерек посмотрел на меня. — Жив. Я закрыл глаза, и на секунду воздух вернулся в лёгкие. — Ты уверен? — Если бы он был мёртв, ты бы уже знал. Я открыл глаза снова. — Что это значит? — Ничего хорошего. Я попытался сесть медленнее. В плече жгло, но стрелы уже не было. На месте раны была грубая повязка, пропитанная кровью и чем-то резким, травяным, от чего кожу неприятно щипало. — Я напал на него? Дерек молчал слишком долго. — Почти. Это слово ударило хуже, чем стрела. — Насколько почти? Он подошёл ближе, присел рядом и посмотрел прямо, без жалости, как и всегда. — Если бы ты задержался на секунду дольше, он бы уже не был жив. Я отвернулся. Перед глазами сразу встал гараж: Стайлз на полу, его лицо, руки, когти рядом с головой. Я помнил не всё, но этого хватило. Хватило, чтобы внутри стало пусто и грязно, будто меня вывернули и оставили так лежать. — Я не хотел, — сказал я тихо. — В этом вся проблема, — ответил Дерек. — Хотел ты или нет — уже не главное. Я сжал зубы, но злиться не получилось. Не сейчас. — Охотники, — выдавил я после паузы. — Это были они? — Да. — Они знали, где я буду? — Они знали, где искать. — Почему? Дерек поднялся. — Потому что ты был громким. Потому что ты молодой. Потому что в полнолуние ты оставляешь след, который видит любой, кто знает, куда смотреть. Я посмотрел на него. — Ты следил за мной. — Да. — Почему? — Потому что я сказал тебе: ты не готов. — Что было на стреле? — спросил я, глядя на повязку, под которой плечо горело так, будто внутри оставили кусок раскалённого железа. — Аконит. Слово прозвучало спокойно, почти буднично, но тело отозвалось на него раньше головы: мышцы в плече неприятно свело, по коже прошёл холод, и я сразу вспомнил, как сила уходила из рук прямо там, в лесу, когда фонари били в глаза, а люди вокруг двигались не как случайные прохожие, а как те, кто заранее знал, куда я побегу. — Это яд? — Для нас — да. Я поднял на него взгляд. — Для нас? Дерек смотрел на меня без жалости, и после этой ночи я уже почти ненавидел, насколько спокойно он умеет говорить вещи, от которых у нормального человека должна ехать крыша. — Для оборотней. Я хрипло усмехнулся, но смех получился пустым и злым. — Отлично. То есть теперь я официально в категории существ, для которых есть специальные яды. — Да. — И те люди в лесу знали это. — Они охотники, — сказал Дерек. — Не полиция, не случайные психи с оружием, не браконьеры. Охотники. Они знают, что мы существуем, знают, чем нас ранить, где искать и как загонять. Если бы ты встретил их один и без аконита в крови, ты всё равно мог бы умереть, потому что сила без головы просто делает тебя более заметной мишенью. Стайлз, гараж, цепи, фонари, арбалет — всё снова прошлось по памяти грязной полосой, и я отвернулся, чувствуя, как злость пытается подняться, но сил на неё почти не осталось. — А “мы” — это кто? — спросил я. — Ты, я и тот, кто меня укусил? Дерек помолчал, будто решал, сколько можно сказать, а сколько снова оставить при себе, и это молчание бесило почти так же, как его удары. — Есть альфы. Есть беты. Есть омеги. Я посмотрел на него. — Очень понятно. Спасибо. Теперь вообще всё встало на места. — Альфа сильнее остальных. Он может обратить человека укусом. Иногда — убить им. Беты идут за альфой или живут в стае. Омега — один, без стаи, без защиты, часто недолго. — И я кто? — Бета. Слово ударило странно. Не больно, но неприятно, как клеймо, которое тебе ставят до того, как ты успел понять, согласен ли вообще участвовать. — А ты? Дерек задержал взгляд. — Нет. — Тогда бета? — Был. — Что значит «был»? — Бета — часть стаи. Моей стаи больше нет. — Тогда ты кто? — Тот, кто ещё жив. Я сжал зубы, но спорить уже не было сил. Плечо горело, голова гудела, а внутри всё ещё сидел образ Стайлза на полу гаража, слишком близко к моим когтям. — Тот, кто меня укусил, — сказал я тише. — Он альфа? — Да. — И он убивает людей? Дерек не отвёл взгляд. — Да. Я закрыл глаза на секунду, потому что это всё наконец стало звучать не как набор странных событий, а как система, в которую меня втолкнули без разрешения. Укус. Лес. Пропавший парень. Койот. Охотники. Альфа. Бета. Стая. Слова были новые, но страх от них — нет. — Почему я? — спросил я. — Почему он меня не убил сразу? — Не знаю. — Врёшь. — Не всё, что я не говорю, ложь. Я открыл глаза и посмотрел на него. — Господи, ты вообще можешь хоть раз ответить нормально? Дерек чуть наклонил голову, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти живое, почти усталое. — Он обратил тебя не случайно. Этого достаточно на сегодня. Я хотел встать, но тело сразу напомнило, кто здесь главный: плечо прострелило, рёбра сжались, голова пошла кругом. Дерек даже не помог. Просто стоял рядом и смотрел, пока я сам снова опустился на пол, тяжело дыша и ненавидя всё сразу. — Я пережил первую луну, — сказал я тихо, больше себе, чем ему. Дерек посмотрел на светлеющую щель в стене. — Нет. Ты просто не умер. Я поднял на него взгляд. Он сделал шаг к выходу, потом остановился. — Но теперь это закрепилось. — Что? — Укус. Трансформация. Связь с луной. До этой ночи твоё тело ещё сопротивлялось, пыталось понять, что с ним сделали. Сегодня оно выбрало форму. По спине прошёл холод, хотя в комнате уже становилось светлее. — И что это значит? Дерек повернул голову, и его голос стал ниже, жёстче, без привычной недосказанности. — Это значит, что ты больше не парень, которого укусили в лесу. Он сделал паузу, и почему-то именно эта пауза ударила сильнее всего. — Теперь ты оборотень, Скотт. Я долго молчал. После всего, что случилось ночью, это слово уже не звучало как тайна, не звучало как страшилка или бред из интернета. Оно звучало как приговор, который просто наконец произнесли вслух. И самое хреновое было в том, что спорить уже не получалось.