Глава 13. Утро после

Дерек довёз меня не до дома, а до соседней улицы, и это, наверное, было самым нормальным решением за последние сутки, потому что если мама увидела бы меня вылезающим из машины человека, которого я сам ещё пару дней назад называл «тот мрачный тип из леса», вопросов стало бы столько, что даже моя уже прокачанная ложь сдохла бы на первом повороте. Я сидел на пассажирском сиденье, прижимая ладонь к плечу поверх чужой толстовки, которую он снова кинул мне без объяснений, и смотрел на обычные дома, почтовые ящики, мокрый асфальт после ночной сырости, и всё это казалось почти оскорбительным: люди просыпались, открывали шторы, тащили мусорные пакеты к дороге, где-то лаяла собака, а я пытался понять, как вернуться домой после ночи, в которой меня приковали цепями, я чуть не убил Стайлза, попал под стрелу с аконитом и узнал, что теперь официально не человек. — Рана к вечеру почти закроется, — сказал Дерек, не глядя на меня. — Но это не значит, что можно расслабиться. — Я уже понял, что хороших новостей у тебя не бывает. — Бывает. Ты жив. Я усмехнулся, но губы едва слушались. — Очень щедро. Он остановил машину у поворота, откуда до моего дома оставалось пару минут пешком, и только тогда повернулся. — После первой луны всё станет быстрее. Сила, заживление, реакция. И ошибки тоже. — Ты умеешь любую фразу сделать угрозой. — Это не угроза. Это инструкция. Я открыл дверь, но не вышел сразу. Руки почему-то не хотели отпускать край сиденья. — Охотники меня найдут? Дерек помолчал, и это молчание уже само по себе было ответом, но он всё-таки сказал: — Пока они ищут не тебя. Они ищут нового оборотня. Молодого, раненого, без контроля. Не дай им связать это с твоим лицом. — И как мне это сделать? — Перестань оставлять за собой хаос. Я посмотрел на него. — Отличный совет. Очень конкретный. Почти захотелось записать. — Начни с того, что поговори с другом. Имя Стайлза он не сказал, но и не надо было. Я вышел из машины, закрыл дверь и сделал пару шагов по тротуару, прежде чем услышал за спиной: — Скотт. Я обернулся. Дерек смотрел на меня через открытое окно, и на секунду в его лице не было привычной каменной злости, только усталость, старая и жёсткая. — Не пытайся сделать вид, что вчера ничего не было. Это быстрее всего ломает людей. Я хотел спросить, откуда он это знает, но ответ был слишком очевиден, даже без слов. Дом Хейлов всё ещё стоял чёрным скелетом на окраине, и Дерек Хейл выглядел как человек, который давно перестал делать вид, что прошлое можно просто закрыть дверью. Он уехал, оставив меня у пустого тротуара с чужой толстовкой, больным плечом и утренним воздухом, который пах слишком чисто для такого утра.

***

Мама была дома. Я понял это ещё до того, как открыл дверь: кофе, тёплый хлеб, её шаги на кухне, тихий звук радио, которое она ставила, когда хотела сделать утро обычным. Я задержался на крыльце, провёл ладонью по лицу, проверил, нет ли крови на рукаве, и только потом вошёл. — Скотт? — позвала она сразу. — Да, это я. — На кухню. Вот так. Без «доброе утро», без «как ночёвка». Просто «на кухню». Я снял обувь, спрятал грязь на подошвах как мог, прошёл внутрь и остановился у стола. Мама сидела с кружкой, уже в рабочей одежде, волосы убраны, лицо спокойное, но в этом спокойствии было больше опасности, чем в криках. — Весёлая была история? — спросила она. Я сел напротив, стараясь не держать плечо слишком странно. — Мы почти не спали. — Это я вижу. Она посмотрела на толстовку. — Это не твоя. — Стайлза. — Стайлз внезапно стал носить вещи на два размера больше? Я опустил взгляд на рукав. Да, промах. Толстовка сидела на мне свободно, но не так, как вещи Стайлза. — У него дома валялась. Я испачкал свою. — Чем? — Едой. Она медленно поставила кружку на стол. — Скотт, ты врал лучше, когда был маленький и пытался убедить меня, что не разбивал лампу мячом, хотя мяч лежал рядом с осколками. Я не выдержал и почти улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Мам, я просто устал. — Я вижу, что ты устал. Я не вижу, от чего. Она смотрела не на плечо, не на лицо, не на руки. На меня целиком. И это было хуже, потому что внешне я действительно выглядел не так плохо, как должен был. Разбитая губа почти сошла, синяк под скулой растворился, плечо было спрятано под толстовкой. Если бы она видела меня вчера ночью, у неё бы точно не осталось сомнений, что нужно вызывать скорую, полицию, священника и, возможно, экзорциста. Сейчас перед ней сидел просто выжатый подросток, который слишком часто отводит глаза. — Ты ел? — спросила она наконец. — Не особо. — Тогда ешь. Она поставила передо мной тарелку, и я вдруг понял, что голоден так сильно, будто сутки ничего не было во рту. Я начал есть слишком быстро, спохватился, замедлился, но она заметила и это тоже. В последнее время мама замечала вообще всё, кроме самой правды, и это делало правду ещё тяжелее. — Ты точно ничего не принимаешь? — спросила она осторожно. Я поднял взгляд. — Мам. — Я не обвиняю. — Звучит похоже. — А как мне ещё спрашивать? — в её голосе впервые за утро треснуло спокойствие. — Ты приходишь побитый, врёшь плохо, исчезаешь на ночь, возвращаешься в чужой одежде, ешь так, будто тебя неделю не кормили, и выглядишь… не больным даже. Другим. Слово попало точно. Я положил вилку. — Я не на наркотиках. — Тогда что происходит? Я молчал. Потому что ответ был рядом. Вот он, бери, говори. «Меня укусили. Я оборотень. Сегодня ночью меня приковали цепями, я сорвался, охотники стреляли в меня ядом, а парень из сгоревшего дома объяснил, что теперь я бета». Отличный семейный разговор за завтраком. — Я не могу сейчас, — сказал я тихо. Мама долго смотрела на меня, и в этот раз в её лице было не раздражение, а боль. Я ненавидел себя за это больше, чем за любую ложь. — Тогда вечером, — сказала она. — Мам… — Не спорь. Я не прошу всю правду, если ты по какой-то причине не можешь её дать. Но ты хотя бы перестанешь делать вид, что я ничего не вижу. Я кивнул. — Хорошо. Она встала, чтобы убрать кружку, но у выхода из кухни остановилась. — И Скотт — Да? — Скажи Стайлзу спасибо. Я не знаю, от чего именно он тебя прикрыл, но шериф вчера говорил слишком уверенно для человека, чей сын якобы просто делал проект по истории. Я сглотнул. — Скажу. Она ушла собираться на работу, а я остался за столом, глядя в тарелку, и впервые за утро подумал, что мама может быть намного ближе к правде, чем я хочу. Стайлз не отвечал. Я написал ему, как только поднялся в комнату. «Ты дома?» Пять минут — ничего. «Стайлз?» Ещё десять. Я сидел на краю кровати с телефоном в руках и пытался не представлять гараж, хотя именно его и представлял. Бетонный пол, цепи, сломанный карабин, царапины рядом с его головой. Он мог спать. Мог сидеть в душе, мог говорить с отцом, мог злиться, мог просто не хотеть меня видеть, и я не знал, какой вариант хуже. Когда экран наконец загорелся, я почти уронил телефон. «Жив.» Одно слово. Так мало и так много одновременно, что я несколько секунд просто смотрел на него. «Можно я приеду?» Ответ пришёл не сразу. «Позже.» Я прочитал это раз пять. Позже. Не «да». Не «конечно». Не «приезжай, идиот». Просто позже. Сухо. Коротко. Честно. Я написал «прости», посмотрел на слово и стёр. Оно выглядело жалко. Не неправильным, нет. Просто слишком маленьким. Как пластырь на сломанную кость. Через час он написал снова: «После школы. Не сейчас.» Я ответил: «Хорошо.» И впервые за всё время не попытался спорить.

***

В школу я всё-таки пошёл, хотя здравый смысл, если он ещё где-то жил во мне, должен был привязать меня к кровати и заставить хотя бы пару часов поспать. Но остаться дома значило сидеть один на один с маминой тревогой, своим телефоном и молчанием Стайлза. В школе хотя бы были коридоры, шум, люди, уроки, Эллисон, Джексон с его вечной рожей человека, которому кто-то задолжал уважение просто за существование. Обычная жизнь могла быть тупой, раздражающей, бессмысленной, но сегодня она казалась чем-то, за что надо держаться двумя руками. Стайлз появился после первого урока. Я увидел его раньше, чем он меня, и сразу остановился. Он выглядел почти нормально: худи, рюкзак, взъерошенные волосы, быстрый шаг. Только под глазами тени, а локоть он держал чуть осторожнее, хотя, возможно, сам этого не замечал. Когда он увидел меня, тоже остановился, и пауза между нами вышла короткой, но в ней успело поместиться всё: гараж, рычание, Эллисон, дверь, лес, мой побег и его страх. — Привет, — сказал я. — Привет. Обычно дальше он сказал бы что-нибудь. Что я выгляжу как «воскресший после плохого хоррора», что его гараж теперь требует компенсации, что проект по истории официально получил рейтинг «для взрослых и психологически травмированных». Но он молчал. — Локоть? — спросил я, кивая на его руку. Он посмотрел вниз, будто вспомнил. — Ударился. Жить буду. — Я видел царапины. Лицо у него чуть изменилось. — Да. Они там. Я хотел сказать «прости», но слово снова не проходило. — Стайлз… — Не здесь, — быстро сказал он. Я кивнул. — Да. Конечно. Мы пошли рядом, но расстояние между нами стало другим. Не большим, не демонстративным, просто раньше он шёл вплотную, толкал плечом, забирал у меня тетрадь, мог схватить за рукав, если хотел что-то показать. Сейчас между нами оставалось полшага. Полшага — смешная дистанция для любого, кто смотрит со стороны. Для меня — пропасть. У окна, где было меньше людей, я всё-таки остановился. — Ты боишься меня? Он не ответил сразу, и я почти пожалел, что спросил. — Вчера — да, — сказал он. Я кивнул, чувствуя, как внутри всё медленно падает вниз. — А сейчас? Стайлз посмотрел в сторону коридора, потом снова на меня. — Сейчас я пытаюсь понять, что делать с тем, что ты всё ещё мой лучший друг. Это было честнее любого «нет». И больнее. — Я не помню всё, — сказал я. — Но помню достаточно. Ты сказал её имя. — Эллисон? — Да. — Я не знал, что ещё делать. Твой телефон был на верстаке, она писала, я увидел имя. Я не читал специально, если что. — Я не про это. Он сглотнул. — На секунду ты вернулся. — А потом убежал. — Да. Я посмотрел на его локоть, на тени под глазами, на то, как он всё ещё держится чуть дальше, и заставил себя не подходить ближе. — Дерек вытащил меня от охотников. Стайлз резко поднял голову. — От кого? Я понял, что для него это слово ещё новое, в отличие от меня, которому Дерек уже успел утром выдать короткую экскурсию по аду. — Охотников. Людей, которые знают про оборотней. У них аконит, арбалеты, ловушки. Они пока не знают, что это я. — Пока, — повторил он. — Да. Он провёл рукой по лицу и тихо выругался. — Конечно. Конечно, у нас теперь есть охотники. Почему бы нет. У любого нормального подростка есть экзамены, прыщи и проблемы с девушками, а у тебя — охотники с арбалетами. — Я бы предпочёл прыщи. — Поздно. Он сказал это почти как раньше, и от этого мне стало легче ровно на секунду. — Я не уйду, — сказал он вдруг. Я посмотрел на него. — Что? — Я всё ещё здесь. Мне нужно время. Я не буду делать вид, что всё нормально. Видел, как ты смотрел. Видел когти рядом с моей головой. И сейчас, когда ты подходишь слишком резко, у меня внутри всё сжимается, и это тупо, мерзко, но это правда. Я молчал. — Но я всё ещё здесь, — повторил он. — Просто… не проси меня сразу быть тем же самым Стайлзом, который шутит каждые три секунды, ладно? — Не буду. — Хорошо. — Я буду держать дистанцию. Он нахмурился. — Не надо звучать как человек, который сейчас уйдёт в драматический закат. — Я опасен. — Да. Это уже не вопрос. Вопрос в том, что мы с этим делаем. Я посмотрел на него, и впервые за утро в груди стало чуть свободнее. — Мы? Он пожал плечом, и в этом движении мелькнул тот самый Стайлз, не полностью, но достаточно. — К сожалению, я вложился в этот проект слишком рано, чтобы выходить без потерь. Я почти улыбнулся. — Это была ужасная фраза. — Зато моя. Звонок ударил по коридору, люди начали расходиться, кто-то толкнул меня плечом, и Стайлз впервые за утро не отступил, а сам чуть сдвинулся ближе, чтобы нас не разнесло потоком. Полшага между нами не исчезли полностью. Но стали меньше. Эллисон заметила всё быстрее, чем мне хотелось. Она поймала меня у шкафчиков после второго урока, когда Стайлз ушёл в кабинет раньше, а я задержался, делая вид, что ищу тетрадь. На самом деле я просто пытался пару минут побыть без разговоров, но, видимо, выглядел при этом так, будто меня сейчас можно сдавать в кабинет медсестры. — Ты не написал, — сказала она. Я замер. — Что? — Вчера. Ты сказал, что напишешь, когда сможешь. Я закрыл шкафчик медленнее, чем нужно. — Да. Прости. Ночь получилась… странной. — Настолько странной, что телефон перестал работать? Я вспомнил треснувший экран на полу гаража. — Типа того. Она посмотрела внимательнее. — Ты опять это делаешь. — Что? — Отвечаешь так, чтобы вроде ответить, но ничего не сказать. Я опустил взгляд. — Сегодня не лучший день. — Я уже поняла. Она не улыбалась. Не давила, не устраивала сцену, просто стояла рядом и смотрела так, что отвести глаза было почти стыдно. — Я хотела помочь, — сказала она. — Но если ты каждый раз будешь закрывать дверь перед носом, я не буду ломиться. Это задело сильнее, чем я ожидал. — Я не пытаюсь тебя оттолкнуть. — Получается неплохо. Я выдохнул, сжал пальцы на ремне рюкзака и почувствовал, как плечо под повязкой неприятно тянет. Рана уже затягивалась, но тело всё равно помнило стрелу. Голова помнила больше. — Я не хочу втянуть тебя в свои проблемы, — сказал я. — Это звучит благородно только в голове того, кто так говорит. Я поднял взгляд. — Жёстко. — Честно. И вот именно это мне в ней нравилось. Она могла быть мягкой, могла улыбнуться так, что у меня в голове резко становилось пусто, но не была пустой сама. Не была просто «милой». Она видела, когда ей подсовывают красивую фразу вместо нормального ответа, и не делала вид, что проглотила. — Я правда не могу всё рассказать, — сказал я тише. — Но ты не сделала ничего не так. Это не из-за тебя. Она чуть смягчилась, но не полностью. — Тогда не пропадай. — Я постараюсь. Она прищурилась. — Опять. Я почти усмехнулся. — Да. Плохая привычка. — Очень. Пауза стала чуть легче. — После школы? — спросила она. — Хотя бы пять минут. Без экскурсии, без проекта, без твоего странного исчезновения в неизвестность. Я знал, что должен сказать «нет». Дерек, Стайлз, охотники, мать, которая вечером будет ждать разговора, — всё это давило в затылок. Но после ночи, где меня держали цепи, а потом стрела, пять минут с Эллисон звучали почти как роскошь, за которую я, возможно, не имел права хвататься, но всё равно хотел. — Пять минут, — сказал я. Она кивнула. — Вот это уже похоже на человеческий ответ. — Я работаю над этим. — Надеюсь. Она ушла, а я остался у шкафчиков и впервые за день понял, что обычная жизнь не исчезла полностью. Она просто стала чем-то, что надо удерживать сознательно. POV: охотники Лес после ночи выглядел спокойным, но люди, которые пришли туда утром, знали цену такому спокойствию. Один стоял у ствола, куда ушла стрела, второй присел возле следов, третий проверял сломанную петлю, оставшуюся в траве. Они двигались тихо, без суеты, и разговаривали мало, потому что место уже говорило достаточно. — Молодой, — сказал мужчина у следов. — Сильный рывок, но без контроля. Здесь упал, здесь пытался уйти, здесь порвал одну петлю. — Ранен аконитом? — Да. Кровь есть, но мало. Либо ушёл далеко, либо быстро заживает. Женщина подняла обломок древка, посмотрела на срез. — Его вытащили. — Хейл? — Похоже. Мужчина сжал челюсть. — Значит, их минимум двое. — Молодого пока не идентифицировали, — сказала она. — След был чистый, но после дождя и утренней сырости часть потеряли. — Он недавно обращённый. Такие ошибаются. Значит, оставит ещё. Женщина посмотрела в сторону дороги, где за деревьями начинались жилые улицы. — Если он из города, времени мало. Новые в полнолуние тянутся туда, где привязаны: дом, друзья, страхи. Он мог оставить след ближе к людям. — Не трогать гражданских без подтверждения, — сказал мужчина жёстко. — Я знаю кодекс. — Тогда помни его. Они замолчали. В лесу снова стало тихо, но теперь эта тишина принадлежала не лесу. Она принадлежала людям, которые умели ждать. — Найдите, откуда он пришёл, — сказал мужчина. — Не имя. Маршрут. Имя потом само появится.

***

После школы я вышел к парковке раньше Эллисон и сразу пожалел, что не подождал внутри. Воздух был тёплый, солнце светило слишком ярко, ученики расходились по машинам, смеялись, спорили о планах, и всё выглядело так, будто вчерашней ночи вообще не существовало. Я стоял у края дорожки, чувствуя, как повязка под толстовкой чешется от заживающей раны, и пытался не думать о том, что где-то в лесу люди с арбалетами уже разбирают мои следы. Эллисон появилась через пару минут. Она шла с книгами в руках, волосы чуть растрепались от ветра, и когда увидела меня, улыбнулась не широко, но по-настоящему. — Ты пришёл. — Я обещал пять минут. — Обычно люди опаздывают на пять минут, а не приходят ради них. — Я необычный. Сказал — и сам внутренне поморщился. Она заметила. — Это прозвучало так, будто ты пожалел сразу после фразы. — Так и было. Она рассмеялась тихо, и мне стало легче. Ненадолго, но легче. Мы прошли вдоль парковки, не уходя далеко. Она рассказывала что-то про урок, про то, как до сих пор путается в кабинетах, про Лидию, которая, по её словам, «делает вид, что ей всё равно, но замечает вообще всё». Я слушал и почти чувствовал себя нормальным. Почти — самое честное слово последних дней. — Ты сегодня чуть живее, — сказала она. — После вчерашнего это уже достижение. — После чего? Я замолчал на секунду. Она остановилась. — Не отвечай, если не можешь. — Я хочу, — сказал я. — Просто не знаю как. Это было неожиданно даже для меня. Эллисон посмотрела на меня внимательнее. — Тогда начни не с правды. Начни с того, что сейчас чувствуешь. Я хмыкнул. — Это звучит как вопрос из кабинета психолога. — Может, тебе бы не помешало. — Возможно. Я уже хотел сказать что-то ещё, хотя сам не знал, что именно, когда за её спиной остановилась машина. Чёрная, чистая, слишком спокойная среди школьного хаоса. Эллисон обернулась и сразу изменилась — не сильно, но достаточно, чтобы я заметил: плечи чуть расправились, лицо стало мягче и собраннее одновременно. — Это папа, — сказала она, и в её голосе стало чуть больше собранности. Мужчина вышел из машины. Высокий, спокойный, с лицом человека, который не суетится даже там, где другие начинают спешить. Он улыбнулся Эллисон, взял у неё часть книг, потом перевёл взгляд на меня. — Пап, это Скотт. — Крис Арджент, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие было крепким, но не показным. Он не давил, просто держал руку ровно настолько, чтобы я почувствовал: передо мной человек, который привык контролировать даже мелочи. Я ответил на пожатие и едва заметно задержал дыхание, когда плечо под толстовкой отозвалось болью. Его взгляд скользнул туда почти сразу. Не явно. Не так, чтобы Эллисон заметила. Просто на долю секунды. — Рад знакомству, Скотт, — сказал он спокойно. — Я тоже. Эллисон ничего не заметила или сделала вид, что не заметила. — Я сейчас, — сказала она отцу, потом повернулась ко мне. — Напишешь? — Напишу. Она села в машину, а её отец ещё секунду стоял рядом. Обычный мужчина. Обычный отец. Никакого арбалета, фонаря, аконита. И всё равно, когда он посмотрел на меня ещё раз, внутри что-то неприятно сжалось. Он не знал меня. Я не знал его. Но он смотрел так, будто уже привык замечать то, что другие пропускают. Машина уехала, и я остался на парковке, чувствуя, как рана под повязкой затягивается всё быстрее, стирая следы ночи с кожи. Проблема была в том, что некоторые люди смотрят глубже кожи. — Да. — Без «постараюсь». Я почти улыбнулся. — Напишу. Она села в машину, а её отец ещё секунду стоял рядом. Обычный мужчина. Обычный отец. Ничего страшного. Никакого арбалета, фонаря, аконита. И всё равно, когда он посмотрел на меня ещё раз, внутри что-то неприятно сжалось. Он не знал меня. Я не знал его. Но он смотрел так, будто уже привык замечать то, что другие пропускают. Машина уехала, и я остался на парковке, чувствуя, как рана под повязкой затягивается всё быстрее, стирая следы ночи с кожи.