Часть 6

Из Центра Адаптации я вышел совсем обессиленным: бесконечная очередь, знакомство с Вейлой и сразу же прощание, так еще и это заявление с пятьюдесятью пунктами, от которого до сих пор ныла кисть. Пятьдесят пунктов, мать их! На завтрашний день у нас с Торгвальдом, точнее, у меня получение зеленого удостоверения, а для этого нужно пройти медкомиссию. Боже, опять придется стоять в этой тухлой очереди. Опять ждать. Опять дышать чужим потом и шелестом бумаг. Я чувствовал, как где-то глубоко внутри пульсирует маленький, но очень назойливый комок отчаяния.  На улице уже было далеко за полночь. Оно и не удивительно, учитывая, сколько я там проторчал. Две луны висели над городом, как два прищуренных глаза, и их свет — медный и голубой — ложился на брусчатку неровными пятнами. В какой-то момент мне показалось, что Верейн не спит никогда. Просто замирает на время, чтобы потом снова продолжить свою бесконечную, размеренную жизнь. — Ну что, идем? — Торгвальд уже был впереди меня, опираясь на палку и терпеливо дожидаясь, пока я соберусь с мыслями.  — Идем, — выдохнул я. — Мы в хостел? — Нет, — Торгвальд загадочно ухмыльнулся. Ох, и не нравится мне эта улыбочка.  — А куда? — спросил я подозрительно.  — Увидишь, — старик развернулся и зашагал вперёд, даже не обернувшись. Спустя тридцать минут блуждания по ночным улицам Верейна, Торгвальд остановился у какого-то здания. Я поднял голову. «Трактир „Три Толстых Леща“», — гласила вывеска, вырезанная на деревянной доске. Под ней — приписка мелким шрифтом: «Работаем круглосуточно. Вход с улицы. Выход — по настроению. Цены указаны без учёта магического налога». — Трактир? — переспросил я, чувствуя, как внутри шевелится что-то тёплое. Не надежда — скорее предвкушение. — А ты думал, геройство состоит только из очередей? — усмехнулся Торгвальд, толкая дверь. — Иногда нужно подкрепиться. И выпить. И пожаловаться на жизнь кому-то, кто не является чиновником. — У тебя есть знакомые, которые не чиновники? — Нет, — честно признался старик. — Но здесь хотя бы наливают. Он шагнул внутрь, и я пошёл за ним. «Три Толстых Леща» оказались именно тем, чем и должны быть: тёплым, шумным, прокуренным (чем-то явно магическим, потому что дым не раздражал глаза, а просто висел в воздухе, как облака). Пахло здесь жареным мясом, пряными травами и, кажется, чем-то вроде эля. В углу кто-то играл на лютне — эльф, судя по длинным ушам и выражению лица, которое одновременно говорило «я искусство» и «я устал». — Садись, — Торгвальд кивнул на свободный столик у стены. — Я закажу. — Ты знаешь, что я люблю? — Нет, — старик пожал плечами. — Но в Альгейзе не любят, когда спрашивают. Говорят: «Принесите что-нибудь». И приносят. — А если не понравится? — Тогда в следующий раз скажешь: «Принесите что-нибудь другое». Это называется «гастрономическая рулетка». Местный колорит. Он отошёл к стойке, и я остался один. Трактир жил своей жизнью. Где-то смеялись, где-то спорили, где-то громко и со вкусом ругались. На стенах висели таблички: «Магией не пользоваться — штраф», «Оружие сдавать бармену — он гном, он справится», «Жалобы на качество обслуживания принимаются в письменном виде. Бланки — у стойки. Срок рассмотрения — полгода». — Альгейз, — вздохнул я, — даже здесь от тебя не спрятаться. Торгвальд вернулся с двумя кружками и тарелкой, полной чего-то мясного, горячего и очень аппетитного на вид. — Ешь, — сказал он, ставя еду на стол. — Завтра будет тяжело. — Почему? — спросил я, уже нападая на мясо. — Потому что медкомиссия, — старик отхлебнул из кружки. — Врачи — это эльфы. Эльфы — это долго. А эльфы-медики — это бесконечно. — Ты меня пугаешь. — Я готовлю тебя к реальности, — поправил Торгвальд. — Это разные вещи. Я вздохнул и взял кружку. Эль оказался тёплым, пряным и каким-то… уютным. Как если бы кто-то сварил само спокойствие и добавил туда немного надежды. — За что пьём? — спросил я. — За завтра, — ответил Торгвальд. — И за то, чтобы мы остались в живых.  — Хорошее замечание, — сказал я. — За жизнь!  Я поднял кружку и мы чокнулись. Гулкий, плотный звук разнёсся по нашему маленькому углу трактира, и мне почему-то стало тепло. Не от эля — от самого этого звука. От того, что есть с кем чокнуться. Мы пили. Не спеша, смакуя, как люди, у которых впереди бесконечная ночь и нет никаких причин торопиться. Эль оказался терпким, с горчинкой, но после первых глотков горечь уходила, оставляя только тепло и легкое, приятное онемение языка. Где-то на задворках сознания Милим тихо пульсировала зелёным — то ли осуждала, то ли просто наблюдала. В любом случае, комментариев не было, и это уже было счастье. — Вкусно, — сказал я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — А как же, — Торгвальд довольно крякнул, отставив кружку и погладив бороду, которая сейчас была на удивление спокойна и почти не теряла травинок. — Это лучший трактир в Верейне. Здесь даже чиновники отдыхают.  — Чиновники? — чуть не поперхнулся я.   — А ты как думал? — старик усмехнулся, и в его глазах заплясали те самые смешливые огоньки. — Они тоже устают, тоже хотят выпить и пожаловаться на жизнь. Просто делают это в маске.  — В какой маске? — В маске «я всё контролирую», — он отхлебнул из кружки и с удовольствием крякнул. — Но здесь они её снимают, потому что здесь никто не смотрит на бланки. Я посмотрел на кружку. Потом на старика. Потом снова на кружку. В голове медленно, как патока в холодную погоду, ворочалась мысль, которую я никак не мог сформулировать. А потом она сформулировалась сама. — Ты знаешь, — сказал я, — а ведь я почти ничего о тебе не знаю.  — А что ты хочешь знать? — Торгвальд откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и уставился на меня с ленивым любопытством. — Ну, — задумался я, чувствуя, как внутри шевелится что-то неловкое, почти детское любопытство, — почему ты до сих не на пенсии? Почему не женат? Тебе не одиноко? Старик поднял бровь. Потом вторую. Его лицо вытянулось в выражении, которое я не мог прочитать — то ли удивление, то ли веселье, то ли желание пошутить. — И это все, что ты хочешь узнать? — спросил он, и в его голосе послышалась странная смесь удивления и веселья. — Ну, для начала, — пожал я плечами.  Торгвальд помолчал и устремил взгляд в потолок.  — Не хочу пока на пенсию, — сказал он наконец, и в его голосе появилась та самая тягучая, выветренная годами усмешка. — Проработал сотню лет, а до сих пор не надоело. Знаешь, когда ты все время в движении — не думаешь о плохом.  — А о чём ты думаешь? — О том, куда поставить печать, — честно ответил Торгвальд. — И о том, не забыл ли я заполнить форму № 7-З. Это, знаешь ли, отвлекает. — А не женат? — не унимался я. — Не женат, — кивнул старик, и в этом кивке не было ни сожаления, ни горечи, только спокойная, почти философская констатация факта. — Потому что не встретил ту самую. Или встретил, но она оказалась эльфийкой. А эльфийки, парень, они такие — ты к ним с душой, а они к тебе с каллиграфией. Я не понял, шутит он или нет, но решил не уточнять. — А что до одиночества… Торгвальд вздохнул. Грустно, тяжело, так, что у меня в груди защемило. Прожить сотню лет без человека, который мог бы состариться с тобой, разделить и горе, и радость, и бесконечные очереди в Центре адаптации… наверное, это тяжело. Может быть, даже невыносимо.  Думал я, собираясь сказать что-то тёплое, ободряющее, может быть, даже положить руку ему на плечо.  Как вдруг… Торгвальд разразился хохотом. — Видел бы ты своё лицо, парень! — засмеялся он, хлопая ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Да на кой мне женитьба, если я работаю двадцать четыре часа в сутки! Даже поспать не успеваешь, а какой там спать — покакать спокойно не дают! Он смеялся, вытирая выступившие слёзы, и я смотрел на него с чувством, которое трудно было описать. Смесь облегчения, раздражения и какого-то странного, почти родственного понимания. — То есть… — начал я. — То есть, — перебил он, отдышавшись и пригубив эль, чтобы промочить горло, — не надо меня жалеть, парень. Я старый, злой и до сих пор не знаю, чего хочу от жизни. И меня это устраивает. — Устраивает? — Я не верил своим ушам.  — А ты бы что предложил? — Торгвальд прищурился, и в его глазах снова заплясали смешинки. — Жениться на драконихе? Переехать в деревню? Выращивать капусту? — Я не знаю… — И я не знаю, — старик поднял кружку, и в этом жесте было что-то торжественное, почти ритуальное. — Поэтому и не парюсь. За это и выпьем. Мы снова чокнулись. Эль плеснулся через край, и пара капель упала на стол, впиталась в старое дерево, которое, наверное, помнило ещё времена, когда Лордов Демонов убивали дубинками. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на старика. На его широкие плечи, на седую бороду, на палку, прислонённую к столу, на уставшие, но живые глаза. И впервые подумал: а ведь он, наверное, был красивым. Молодым. Сильным. Героем, которого ждали. А теперь — просто старик, который провожает попаданцев в бесконечные очереди. — Ты не жалеешь? — спросил я. — О чём? — О том, как прошла жизнь. Торгвальд помолчал. Посмотрел в кружку, в которой уже почти ничего не осталось. Потом перевёл взгляд на меня. — Знаешь, парень, — сказал он, — когда ты прожил сотню лет, ты перестаёшь жалеть. Ты просто… существуешь. Делаешь то, что должен. И ждёшь, когда можно будет делать то, что хочется. — А когда? — спросил я. — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, никогда. Но я не жалуюсь. Это Альгейз. Здесь не жалуются. Здесь заполняют формы. — Ты мог бы уйти. — Куда? — усмехнулся Торгвальд. — В другой мир? Там тоже очереди. Просто по-другому называются. Мы замолчали.  И в этой тишине я почувствовал такое легкое, почти забытое спокойствие, какое бывает только в моменты, когда понимаешь, что не обязан никуда спешить. Не надо заполнять бланки, не надо отвечать на звонки, не надо улыбаться в трубку и желать хорошего дня людям, которые тебя ненавидят. Можно просто сидеть, дышать, слушать, как где-то в углу эльф перебирает струны лютни, выводя мелодию, похожую на убаюкивающий шёпот осеннего леса. Можно смотреть, как дым от чьей-то трубки поднимается к потолку и тает там, растворяясь в теплом, пряном воздухе. Можно не думать о завтра, а просто быть здесь, сейчас, с этим стариком, с этими кружками, с этой тишиной, которая, казалось, обнимала плечи, как старый, протёртый плед. Я попал в мир, где всем правит бюрократия, где больше не осталось героев с мечами, устрашающих драконов и войн с нечистью. Где всё, что когда-то делало Альгейз живым, превратилось в пыль на страницах архивных дел, в забытые формы и утерянные справки.  И я решил стать Лордом Демонов.  Не потому что хотел власти, не потому что жаждал разрушать, а потому что кто-то же должен напомнить этому миру, что когда-то он был другим. Что когда-то героями становились не по квоте, а по зову сердца, что драконы летали над горами не потому, что получили разрешение, а потому что не могли иначе, что магия не требовала лицензий и согласований, а просто была — как дыхание, как ветер, как сама жизнь. Торгвальд сидел напротив, закрыв глаза, и его борода мерно колыхалась в такт дыханию. Он не знал, о чём я думаю. Или знал, но не подавал вида. В Альгейзе, кажется, все умели молчать о главном и говорить о пустяках. Потому что пустяки — безопаснее. Я обязательно сделаю это. Во что бы то ни стало. Даже если придётся просидеть в очереди целую тысячу лет, даже если эльфы будут смеяться над моими тремя единицами магии, даже если чиновники будут терять мои бланки, а Милим — отпускать ехидные комментарии по каждому поводу. Я верну Альгейзу его душу. Эту фразу я повторял про себя всю дорогу до трактира, всю дорогу обратно и даже когда Торгвальд, привстав из-за стола, вдруг запел. Громко, фальшиво и на языке, которого я никогда не слышал. Может, это было древнее наречие, а может, просто эль ударил в голову сильнее, чем мы оба рассчитывали. Мы изрядно напились. Не скажу, что это был подвиг, но, глядя на то, как Торгвальд, шатаясь, наваливается на меня всей своей массой, я подумал, что, наверное, это было ошибкой. Хорошей, тёплой, горьковатой ошибкой, но ошибкой. — Осторожно, — прохрипел я, когда старик, попытавшись сделать шаг, чуть не утянул нас обоих в канаву, мимо которой мы как раз проходили. — Ты чего, забыл, как ноги работают? — Я, — икнул Торгвальд, — я просто проверяю, насколько ты сильный. Ты же будущий Лорд Демонов. Должен уметь таскать пьяных стариков. — Лорд Демонов не таскает пьяных стариков. Лорд Демонов их воскрешает. — Воскрешение — это форма № 7-В, — наставительно произнёс старик, ткнув меня пальцем в грудь. — Три экземпляра. И справка от некроманта. А у тебя даже справки нет. — У меня и зелёного удостоверения нет, — напомнил я, перехватывая его поудобнее. — Ну вот видишь, — обрадовался Торгвальд, словно это всё объясняло. — А ты говоришь — любовь, дружба, душа Альгейза. Без бумажки ты никто. — А с бумажкой? — С бумажкой — Лорд Демонов, — философски заметил старик и снова затянул свою песню. Теперь чуть тише, чуть грустнее, будто эльф на лютне наконец нашёл нужную тональность. Мы шли по ночным улицам Верейна. Луны светили нам в спины, и тени наши — короткие, кривые, словно у пьяных гномов — плясали на брусчатке. Где-то лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Где-то, кажется, ругалась старуха-ключница, ещё не зная, что сейчас мы ввалимся в её хрупкое спокойствие. — Торгвальд, — сказал я, когда впереди показалась знакомая дверь хостела. — Что? — он даже не открыл глаз. — Ты тяжёлый. — Это не я тяжёлый, — ответил старик. — Это моя мудрость. Она весит тонну. — Тогда выбрось её. — Не могу. Она приклеена. Я вздохнул и, собрав остатки сил, затащил его внутрь. Старуха-ключница, как всегда, сидела за стойкой. Её левый глаз дёргался, но в остальном она была спокойна, как удав перед обедом. На стойке стояла кружка с каким-то отваром, пахнущим мятой и бессонницей. — Живые? — спросила она, скользнув взглядом по нашим лицам. — Я да, — ответил я, кивая в сторону Торгвальда, который уже практически сполз с моего плеча и теперь висел на мне, как старый плащ. — А вот он — не очень. — Вижу, — хмыкнула старуха, бросив недовольный взгляд.  — Ну, мы пошли.  Я вздохнул. Взвалил старика на плечо и потащил его в коридор. Ноги слушались плохо. Спина ныла. В голове гудело — то ли от эля, то ли от сознания того, что завтра мне предстоит медкомиссия, и меня будут смотреть глазами эльфов, которые, говорят, видят всё. Даже то, чего нет. Я дотащил его до комнаты, которая оказалась третьей слева. Толкнул дверь. Уложил на кровать. Старик сразу же свернулся калачиком, подтянул колени к животу и засопел. — Ты спишь? — спросил я. — Нет, — ответил он. — Я медитирую. — С открытыми глазами? — У меня талант. Я покачал головой, вышел в коридор и пошёл в свою комнату — седьмую, в конце, с трещиной на потолке и кактусом, который так и не решил, жив он или нет. Устало плюхнувшись на кровать, я почувствовал, как тело наконец-то расслабляется, отпуская напряжение долгого дня. Соломенный тюфяк привычно скрипнул, приняв меня в свои объятия, и я уставился в потолок, где всё та же трещина извивалась, как сухая река. Я смотрел на неё и не видел ничего. Мысли устали. Глаза слипались. Эль, выпитый в трактире, тёплым одеялом растекался по венам, убаюкивая, успокаивая, заставляя забыть о завтрашней очереди и бесконечных бланках. Я начал засыпать. Медленно, неохотно, как человек, который боится, что завтра будет хуже, чем сегодня, но сон всё равно накрывал, вязкий, тёмный, почти беспросветный. Где-то на задворках сознания Милим пульсировала зелёным — то ли следила за моим состоянием, то ли просто перезагружалась. Её молчание было привычным, почти уютным. В голову приходили наши сегодняшние похождения. Трактир. Эль. Песни Торгвальда. Его пьяная философия о том, что без бумажки ты никто, а с бумажкой — Лорд Демонов. И Вейла.  Кстати, она так и не пришла. Мы договорились встретиться в очереди, когда она решит свою проблему в отделе кадров, но она не вернулась. Даже когда я получил свой номер — 489/Б, — её не было. Я всё оглядывался, надеялся, что она вынырнет из-за поворота, запыхавшаяся, с выбившимися из хвоста прядями, и скажет: «Прости, задержалась. Очередь. Ты же знаешь». Но она не пришла. Интересно, она нашла нужный отдел? Или заблудилась окончательно? Или передумала? В Альгейзе, наверное, это нормально — исчезать. Люди приходят и уходят. Как очереди. Как бланки. Как надежды. И только мы, дураки, продолжаем ждать. Милим, кажется, что-то почувствовала. Её зелёный свет стал чуть ярче, чуть беспокойнее. «Система фиксирует повышенную эмоциональную активность носителя. Система рекомендует не думать о том, что нельзя изменить. Особенно перед сном. Это мешает качественному отдыху». — Не лезь, Милим, — прошептал я в темноту. «Система не лезет. Система констатирует факт. Носитель думает о девушке. Вероятность того, что она вернётся — пятьдесят процентов. Система не видит причин для беспокойства». — Пятьдесят процентов — это мало. «Пятьдесят процентов — это больше, чем три единицы магического резерва. А вы всё равно надеетесь стать Лордом Демонов. Система не видит разницы». Я хотел возразить, но не нашёлся. Она была права. Я надеялся на невозможное каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Почему бы не надеяться и на то, что Вейла вернётся? — Спокойной ночи, Милим, — сказал я, закрывая глаза. «Спокойной ночи, Сайта. Система желает вам приятных снов и напоминает: завтра медкомиссия. Постарайтесь не проспать». — Ага, — буркнул я и окончательно провалился в сон.