Глава 1. Ночной гость

— А вы невероятно бестактны, господин Верховенский. Я не обернулась, не удостоила его взглядом. Вместо этого я продолжала всматриваться в чёрную мглу за окном, в которой утопал яблоневый сад. Пусть думает, что мне всё равно. Пусть думает что его душе угодно. — Право, дорогая Анна Всеволодовна. Я вовсе не бестактен. Скорее до ужаса любопытен. Но все мы не без греха, верно? Он прошелся по комнате и я слышала его шаги. Он разглядывал мои вещи? Книги на столике? Шляпку, брошенную на кресло? Мне было всё равно. Пусть смотрит. — У вас хороший вкус, — заметил он. — Простой, но хороший. Без этой... вычурности, которой грешат наши провинциальные барышни. Я промолчала. — И книги, — продолжал он. — Не французские романы, нет. Серьёзные вещи. Я насчитал... — Вы пришли поговорить о моём вкусе? Пётр... — я сделала паузу, хотя прекрасно помнила его отчество. Пусть подождёт. — Степанович, верно? Или у вас есть другое дело? Он не ответил. Я слышала, как он подошёл к камину, где уже много лет не жгли огня. Замер. Я всё ещё не оборачивалась. — Вы не боитесь, Анна Всеволодовна. Не вопрос. Утверждение. — А должна? — Большинство боится. — Я не большинство. Он тихо рассмеялся. Я почувствовала этот смех спиной, кожей. И наконец обернулась. Верховенский стоял у камина, облокотившись на мраморную плитку. Свет свечей падал на его лицо снизу, делая его странным, зловещим. — Вам не кажется, что мы недостаточно близки для таких ночных визитов? Или вы нарочно хотите скомпрометировать меня? Он прижал руку к сердцу с тем же театральным жестом, что и в гостиной. — Недостаточно близки? Анна Всеволодовна, вы меня раните. Я знаю о вас всё. Ну, или почти всё. — Я польщена, — позволила я себе холодно улыбнуться. — И что же вы обо мне знаете, позвольте спросить? Он сделал шаг ко мне. Ещё один. Теперь между нами было не больше трёх шагов. — Я знаю, что вы не спали в карете всю дорогу. Что вы смотрели в окно и думали о человеке, которого надеялись забыть. Что у вас есть привычка теребить кольцо на пальце, когда вы нервничаете. Кольца нет, а привычка осталась. Я знаю, что вы боитесь темноты. И что вы ненавидите этот дом. Я не дрогнула, не моргнула. Хотя признаюсь, это стоило мне огромных усилий. — Впечатляет. Шпионаж ваше призвание? — Наблюдательность, — поправил он с лёгкой улыбкой. — Всего лишь наблюдательность. И немного везения. — Мой брат так много разболтал вам? Не знала, что он сплетник. Верховенский рассмеялся и смех этот прозвучал театрально наиграно. Он махнул рукой. Я же осталась непроницаемо спокойной, но едва заметно шагнула назад, к окну. — Наблюдательность, — повторила я. — Или болтливый слуга, который сдал меня за тринадцать серебренников? Он замер. На секунду на его лице отразилась смесь растерянности и чего-то другого, более тёмного. — Откуда вы... — Сама догадалась. Вы слишком много знаете для наблюдательности. Значит, кто-то говорит. В этом доме говорят только за деньги. Не так ли? Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом улыбнулся. — Вы умнее, чем я думал. — Льстец. Верховенский сделал ещё шаг. Теперь расстояние между нами было не больше двух шагов. Отступать было некогда, да и гордость бы не позволила. Ни при каком-то нахальном выскочке, который возомнил о себе бог знает что. — Я хочу, чтобы мы стали друзьями, Анна Всеволодовна, — сказал вдруг Верховенский. Я не смогла сдержаться и рассмеялась, прямо ему в лицо. Я ожидала, что мой смех оскорбит его, заденет, на худой конец расстроит. Но нет. Верховенский лишь шире улыбнулся, игриво наклонив голову в бок. — Друзьями? Вы приходите в спальню незамужней девушки ночью и предлагаете дружбу? Он вдруг стал серьёзным. Улыбка исчезла. Не спряталась за маской, а исчезла вовсе. Глаза потемнели. Он смотрел на меня так, будто решал: сказать или нет. — Знаете, Анна Всеволодовна... Шатов на удивление скрытен, когда дело касается вас. Сразу же замолкает, хоть клещами из него слова вытаскивай! Интересно, почему? Я невольно поджала губы, но смогла собраться и изобразить мою самую пустую улыбку, на которую только была способна. — Шатов? — я презрительно фыркнула. — Какое мне дело до этого бывшего крепостного? — Ох, неужели никакого? — Совершенно. — Никакого-никакого? — Я не понимаю, на что вы намекаете. Во мне начинало кипеть раздражение. Он сделал ещё шаг. Не к окну, не к двери. Ко мне. Теперь между нами было расстояние не больше вытянутой руки. Я не отступила. Не могла. Не имела права. За моей спиной холодное стекло, за которым тёмный сад. Отступать некуда. И незачем. — Знаете, Анна Всеволодовна... я ведь почти поверил. Вы отлично держите удар. Но вот так, при свечах... Мне кажется, я вижу дрожь. У вас руки дрожат. Я невольно сжала пальцы в кулаки. И тут же пожалела об этом движении. — Я замёрзла, — холодно ответила я. — В доме холодно. Маменька экономит дрова, знаете ли. — О, разумеется! И, конечно, вы покраснели вы тоже от холода? Потому что у вас щёки... вот здесь, — он указал пальцем, не касаясь, — очень мило раскраснелись. Я молчала. Слишком долго. Каждая секунда молчания была признанием. Я махнула рукой, словно отмахивая глупые вымыслы и вздорные слухи. Обошла Верховенского, едва касаясь его плечом, но всё таки не дотрагиваясь, и с показной демонстративностью уселась за туалетный столик. Руки медленно, неторопливо начали расплетать причёску. Я смотрела в зеркало, но взглядом неотрывно следовала за ночным гостем. Он отступил. Шаг назад. Ещё шаг. Скрестил руки на груди, прислонился плечом к книжному шкафу. Поза непринуждённая, почти домашняя. Будто он здесь хозяин. Будто это он ждал объяснений от меня. — Вы не находите это странным, Анна Всеволодовна? Человек, который некогда был так близок с вашим братом, вдруг запирается, как раковина, стоит лишь заговорить о вас. — Может быть, ему просто нечего обо мне сказать. — О, я так не думаю. У Шатова всегда есть что сказать. Особенно о Ставрогиных. Но о вас он молчит. И это молчание... оно говорит громче любых слов, не находите? Эта игра начала мне изрядно надоедать. А больше всего я терпеть не могла скуку. Я театрально закатила глаза, расплетая последний локон спутавшихся волос. — Пётр Степанович, — сказала я наконец. — Вы пришли запугать меня? Или вам просто стало скучно, и вы решили поразвлечься? — Я пришёл предупредить вас, Анна Всеволодовна, — серьёзным тоном сказал Верховенский. — Шатов человек... опасный. Не в том смысле, что способен на насилие, нет! Иван Павлович человеколюбец, слава богу. Он опасен тем, что за сам верует и заставляет веровать других. Я невольно сглотнула и замерла напротив зеркала. Верховенский не торопился. Он облокотился на шкаф и принялся листать первую попавшуюся в руки книгу. Всё это он делал с таким безразличным выражением на лице, словно утратил всякий интерес к разговору и, собственно, ко мне. Щёки снова запылали, но уже от подступавшего к горлу раздражения. Я не выдержала. — И во что же Шатов верует? В Бога? Верховенский поднял глаза от книги, и я вдруг поняла, что он вообще не читал. Он ждал этого вопроса. Ждал, когда я сорвусь, как животное, клюнувшее на приманку. И добился своего. — В правду, — просто ответил Верховенский. Меня такой ответ не устроил. Он явно знал больше, чем собирался мне рассказывать, и наслаждался этим. Он захлопнул книгу и небрежно швырнул её на кровать. Жест, полный напускного безразличия. Я отвернулась от него. Жест был не резким, не демонстративным. Просто мне надоело на него смотреть. — Вы хотите, чтобы я ушёл? Такой простой вопрос. Я разочарованно вздохнула. Скука. — Хочу, — я не обернулась. — Но вы не уйдёте. Вы пришли не за этим. — А за чем же? — Вы пришли посмотреть, можно ли меня использовать. Как вы используете всех. Как вы используете моего брата. Как, возможно, используете Шатова. Вы коллекционер, Пётр Степанович. Я сразу это поняла. Только вот... я не мой брат. Верховенский засмеялся. На этот раз не театрально, не наиграно. По-настоящему. — Анна Всеволодовна, — сказал он, делая шаг назад, отступая к двери. — Вы удивительная женщина. — Я знаю. — И вы правы. Я пришёл посмотреть. И я посмотрел. — И что же вы увидели? Послышался звук удаляющихся шагов. — Я увидел человека, который устал притворяться. Спокойной ночи. Он уже взялся за ручку двери, когда я не выдержала и окликнула его, резко обернувшись: — Пётр Степанович. — Да? — Шатов... — я запнулась. Впервые за весь вечер. — Шатов ничего вам не расскажет. Потому что он поклялся. А он из тех, кто держит слово. Даже если это слово было дано дурочке семнадцати лет. Он не ответил. Лишь улыбнулся свой странной улыбкой, которую трудно было разгадать. Послышался скрип двери и звук удаляющихся шагов. Я тяжело выдохнула, словно пережила дуэль. Этой ночью я не спала. После его ухода я долго стояла у окна, глядя на сад, который понемногу серел, наливаясь предрассветной мутью. Луна спряталась. Звёзды погасли. Мир за стеклом потерял очертания, превратился в пятно, размытое, неважное. В комнате пахло его одеколоном. Резким, терпким, чужим. Я раздражённо встряхнула головой. Тёмные как южная ночь волосы рассыпались по плечам. «Шатов ничего вам не расскажет. Потому что он поклялся». Господи, какая же я дура! Зачем я это сказала?! Зачем? Теперь он знает, что что-то было. Теперь он будет копать. Копать, пока не докопается до всего. До писем, до скамейки в саду, до того вечера, когда я пришла к Шатову в библиотеку и сказала... Я сжала подоконник так, что заболели пальцы. Но мысли лезли, как черви сквозь гнилую древесину. Я снова видела Шатова, каким он был тогда. Не этого бородатого, мрачного мужчину с колкими глазами. А того, прежнего. Того, кто читал мне вслух стихи, спорил с Николаем о Боге до хрипоты в голосе. Помнит ли он, как однажды взял меня за руку и сказал: «Ты не похожа на него. Ты лучше. Ты просто пока этого не знаешь». Я помнила. А потом я уехала. А потом он женился. А потом его жена сбежала. А потом он вернулся в Скворешники. Другим. Чужим, чужим, чужим... А я всё равно стояла у окна и думала о нём. Спустя столько лет. После всего, что было между нами. Дурочка семнадцати лет... Я до сих пор была ею. Просто теперь умела это скрывать. Я вздохнула, взяла щётку и начала распутывать волосы. Сто движений. Ровно сто раз. Так меня учила нянька в детстве. Успокаивает, приговаривала она. Помогает думать. И я думала. Верховенский теперь от меня не отстанет. Шатов врежется в меня снова, в прямом или переносном смысле. Николай так и не взглянул на меня по-настоящему. Мать ищет, к чему бы ещё придраться. Даша боится. Лиза... ...а Лиза была помолвлена с женихом, которого не любила. Как и я когда-то в Петербурге, когда мать пыталась сосватать меня за старого графа с гнилыми зубами и дрожащими руками. Тогда мне повезло, граф умер до свадьбы. Теперь у меня не было даже такой надежды. — Десять, двадцать, тридцать... За окном запели птицы. Первые, самые смелы. Те, кто не боится рассвета. — Сорок, пятьдесят... В дверь постучали. — Не спальня, а постоялый двор... Вошла горничная, молоденькая, пухлая, с круглыми глазами и вечно испуганным лицом. Она поклонилась. — Чего тебе? — Велели вам доложить, барышня, чтобы вы не смели опоздать к завтраку. Стол будет накрыт в саду через час. Варвара Петровна распорядилась проследить. Я равнодушно кивнула. Горничная поклонилась и уже взялась за дверную ручку, когда я окликнула её: — Постой. Она замерла. — Скажи, ты знаешь Ивана Павловича Шатова? Девушка покраснела. Сразу, от корней волос до ворота платья. — З-знаю, барышня. А что? — Он часто бывает в доме? — Бывает, — она теребила край передника. — Они с Николаем Всеволодовичем... видаются иногда. Спорят много. Кричат даже. — А с кем-нибудь ещё общается? Горничная замялась. — С Дашей... Они родственники, сами знаете. Но он с ней... холодно как-то. Сухо. А больше ни с кем. Он вообще нелюдимый, барышня. Всё книги читает. И в церковь ходит. Каждое воскресенье. — В церковь, — повторила я. — Спасибо, ступай. Девушка выскочила за дверь. А я осталась сидеть, глядя в зеркало. В церковь. Он ходил в церковь. Как и раньше. Я отложила щётку, подошла к платяному шкафу, открыла дверцу. Внутри висели платья. Тёмные, без украшений, без лент... Без надежды. Я провела пальцами по ткани, мягкой, дорогой и ужасно холодной. «Приведи себя в порядок. Выглядишь так, будто неделю не спала». Завтрак. Семья. Гости. Мать. Николай. Шатов. Верховенский. Я выбрала платье. Чёрное. Простое. Идеальное. Как я. Пустота научилась быть красивой.