Глава 2. Идилия

Все мы лжём. И более того, научены этой славной способности с самого нашего детства. "Я не брал пирог". "Мне не больно". "Я люблю тебя". Ложь бывает разной. Спасительной, разрушительной... Той, которую произносишь так часто, что сам начинаешь в неё верить. Я лгу постоянно. Матери о том, что так рада вернуться. Брату о том, что мне всё равно. Я солгала и Верховенскому, когда притворилась, что не боюсь его. Себе же я не устаю врать день и ночь, в основном о том, что моя пустота и не проклятье вовсе. Так лишь, вредная привычка давно израненного, исстрадавшегося сердца. Иногда мне кажется, что если снять с меня все маски, одну за другой, как слои дорогого платья, то под ними не останется ничего. Ни лица. Ни имени. Ни даже той самой пустоты, которую я так бережно в себе вырастила. Только тишина. И страх. Странно, правда? Я, Ставрогина, дочь своего отца и сестра своего брата, и вдруг боюсь. Не темноты, не сплетен, не даже материного гнева. Я боюсь, что однажды кто-то посмотрит на меня и увидит не «красивую пустоту», а просто девочку. Девочку, которая когда-то испугалась и так и не выросла из этого страха. Все мы лжём. Я вот постоянно. Но этим утром я решила хотя бы с собой быть честной. А там и в горящую избу не страшно ринуться... Я пришла первая. Беседка утопала в зелени. Яблони цвели и белые лепестки падали на белоснежную скатерть, на хрупкий фарфор, на мои не менее хрупкие руки. Красиво. Слишком красиво для дома, где хоронили радость у входа. Усевшись по удобнее в одиночестве, я глубоко вдохнула запах зябкого свежего утра. Поправила чёрное платье, выделявшееся не столько строгостью и закрытостью, сколько дорогой, тяжелой тканью. Матушка ненавидела это платье. Именно поэтому я его и надела. Варвара Петровна пришла спустя десять минут моего ожидания. Впрочем, я вполне наслаждалась компанией себя самой. Мне не привыкать быть одной. Матушка не извинилась, я же не вскочила с места, как она, возможно, ожидала от порядочной дочери. Не произнося ни слова, она смерила меня взглядом странным, придирчивым и колким, затем посмотрела на скатерть, и снова на меня. — Вы рано, — сказала она, садясь напротив. Спина прямая, подбородок вздёрнут — как у королевы на монете, которую давно вывели из оборота. — Не хотела пропустить, маменька. — Пропустить что? — Наше тёплое семейное застолье, разумеется, — улыбнулась я самой холодной улыбкой. Варвара Петровна одарила меня такой же. Значит, не всё я перенесла от своего покойного батюшки. Кое-что досталось мне по крови и от родительницы, признаю. Мы сидели друг на против друга, не говоря ни слова. Мать более не обращала на меня никакого внимания, то и дело поднося к губам платок, стоимостью выше недельного жалования нашей горничной. Я же откинулась на спинку стула, стараясь придать себе вид расслабленный, даже скорее оскорбительно скучающий. Впрочем, тут и стараться особо было не нужно... Чай был горьким, слишком крепким, он обжигал губы и язык. Я пила маленькими глотками, не отрывая взгляда от сада. Мать, кажется, ждала, что я заговорю первой. Я не заговорила. — Вы изменились, — произнесла она наконец. — Я не о том. Вы стали... — она подбирала слово, видимо, чтобы ударить лишь побольнее, — холоднее. Она ломала печенье, но не ела. Лишь крошила. Я поставила чашку на блюдце и оно звякнуло, тонко, визгливо, даже жалобно. — Вряд ли это возможно. — Что, простите? — Стать холоднее, — я подняла на неё глаза. — Я всегда была такой. Вы просто не хотели смотреть на меня. Она поджала губы и я заметила, как на ееё лице проявляются красноватые пятна. Такое случалось с ней время от времени, особенно в детстве, когда я украла пирог с праздничного стола. Или когда Николай дёргал меня за косы и смеялся. Или когда я сказала ей на поминках отца о том, что люблю её. Вот и сейчас эти пятна выдали её с головой: она едва сдерживалась, чтобы не начать кричать. Но справедливости ради, кричала она только однажды. Когда узнала, что я и Шатов... впрочем, не важно. — В Петербурге ты хотя бы научилась держать спину ровно. И не перебивать старших. — Я не перебиваю, — я улыбнулась. — Я просто вставляю замечания в паузах, которые вы оставляете для моего ответа. Она не нашлась, что сказать. Впервые за утро. Побледнела. Говорят, в молодости она была красива. Но я помню только эту сухую улыбку и вечно осуждающие глаза. Разве это и есть красота истинная? Я отвернулась к саду. Яблони цвели, белые, пушистые, как облака. Лепестки падали на скатерть, на блюдце, на мои руки. Я не стряхивала. Хотела бы я быть поэтом. Быть способной передавать мысли через слова так же красиво и ярко. Я бы обязательно написала о том, что белое на белом лицемерно. Как будто мы все святые, а не грешники, ждущие своего часа. Как будто мы никогда не умрём. Я уже подумала, что сейчас маменька встанет и да и уйдёт прочь, не дождавшись от нерадивой дочери ни извинений, ни покорности. И тут на садовой дорожке показалась Даша Шатова. Она несла поднос с новым чайником, видно, только из той надобности, чтобы заменить остывший. Шла она поступью тихой, как маленькая несчастная мышка, которая боится, что на неё вот-вот наступят. — Вы могли бы прислать служанку, — заметила мать, глядя на неё со странной заботой. — Вы здесь не прислуга, Дашенька. — Я... я хотела помочь, — голос у Даши был тихий, будто она извинялась за то, что дышит. И тут же робкая улыбка. — Мне не трудно, а вам радость. Я ядовито усмехнулась, что не укрылось от Даши. Но она лишь потупила взгляд, словно произнесла какую то полнейшую глупость, не подобающую ни времени, ни обстоятельствам. Она поставила поднос на стол. Край рукава сдвинулся, обнажив запястье. Тонкое, белое, в синих разводах. Синяк. Свежий. Я не спросила. Не имела права. Кто такая мне сестрица Шатова? И всё же пальцы сжали чашку слишком сильно для человека, которому было всё равно. Интересно, чей это подарок? Брата? Или того, кто платит ей за то, что она не смеет жаловаться? — Садись, Дашенька, — сказала мать. — Ты бледна как смерть. — Что вы, мне было бы неудобно... — начала оправдываться девушка. — Конечно, Даша, — вдруг встряла я разговор, протягивая руку через весь стол к чайничку. — Присаживайтесь. Варвара Петровна терпеть не может, когда при ней умирают. Это портит аппетит. Даша в ужасе взглянула меня, затем на Варвару Петровну. Ручка её дернулась в немом порыве прикрыть рот, но всё-таки сдержалась. — Анна! — процедила мать сквозь зубы. — Что ты... — Ничего такого, маменька. Просто мысли вслух, — я улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую только была способна. Я бросила взгляд на Дашу. Долгий, требовательный. "Не оставляй меня". Та нервно сжимала пальцы, но всё таки покорно опустилась на стул. Даша села на краешек, положила руки на колени. Я смотрела на неё, она в чашку. — Анна, вы пьёте слишком много чая. Нервы, наверное, — мать зло усмехнулась. Решила отомстить? Как же скучно... — Нервы, маменька, — согласилась я и пожала плечами. — Петербург. Там все такие. Нервные. — А здесь сплошная идиллия, — раздался голос откуда-то сбоку. Я не обернулась. Узнала бы этот голос из тысячи. Холодный, ленивый, насмешливый. Усмешка тронула мои тонкие губы. Брат пожаловал.