Глава 3: Словно копаешься в аптечке в чужом доме

Прежде чем отправиться в обратный путь на Цанцюн, Цзи Жань и Шэнь Цинцю должны были уладить кое-какие дела. Таким образом, отбытие назначили через два дня, на время которых Лю Цингэ и Ци Цинци предложили комнаты в ордене. Они милостиво приняли предложение, хотя Ци Цинци все же отправила на Цанцюн послание со своим отчетом о ситуации. Оставалось надеяться, что известие об их скором отбытии удержит Юэ Цинюаня от чего-нибудь нехарактерно безрассудного — например, желания вскочить на меч и прилететь сюда сломя голову. Ци Цинци, впрочем, подозревала, что он мог так и поступить, поскольку в вопросах, касающихся Шэнь Цинцю, он всегда проявлял странную недальновидность. Именно поэтому в своем послании она весьма туманно описала местоположение ордена Цзи. Но и сама она не могла удержать любопытства по поводу ордена Цзи. Глядя на территорию поместья, нельзя было сказать, что мужчин в ордене совсем нет, но женщины превосходили их числом вдвое, что (за некоторыми исключениями вроде её собственного пика Сяньшу) было редкостью в мире заклинателей. Очевидно, когда-то орден был гораздо крупнее, достаточно крупным, чтобы оправдать наличие раскинувшегося комплекса зданий, большая часть которых сейчас пустовала и была заперта. «Неужели с мужчинами ордена что-то случилось?» — гадала Ци Цинци. Что-то, что Шэнь Цинцю явно пережил, если это произошло в последние пять лет. Ци Цинци видела, что путь ей никто не преграждает, и она могла свободно гулять по территории, что поначалу показалось ей чудовищным упущением в системе безопасности, пока она не поняла, что за ней постоянно наблюдают, какими бы пустынными ни казались окрестности. Это делалось тонко: адепты ордена словно бы невзначай отдыхали в заброшенных дворах или подметали пустые дорожки. Но из-за численного недостатка Ци Цинци начала замечать, как одни и те же лица мелькают в разных местах. По правде говоря, что они могли сделать Ци Цинци, кроме как наблюдать? Цзи Жань казалась самым сильным заклинателем, которым они могли похвастаться, в то время как остальные едва ли могли тягаться с учениками любого из пиков Цанцюн. Наблюдение это всё, что им оставалось. Тем не менее, Ци Цинци жаждала информации, поэтому она повернула обратно к более людным и исхоженным местам поместья, чтобы найти кого-нибудь, кто был бы не прочь поговорить. В одном из небольших садов, за которыми всё еще ухаживали, Ци Цинци наткнулась на молодую женщину, развалившуюся на скамье и читавшую книгу в красном переплете. Судя по выбору места в тенистой части сада, скрытой от глаз любого, кто не шел бы именно по этой тропинке к скамье, Ци Цинци догадалась, что девушка прячется от каких-то дел или обязанностей. — Айя, Бессмертный Мастер, вы заблудились? Могу я чем-нибудь помочь? — девушка вскочила на ноги и спрятала книгу в рукав прежде, чем Ци Цинци успела прочесть название. — Не заблудилась, — ответила Ци Цинци, — и в помощи, строго говоря, не нуждаюсь. Я просто восхищалась территорией вашего ордена. Весьма внушительно для такого небольшого ордена. Девушка уловила истинный подтекст вопроса и, возможно, решив, что развлечение гостьи куда более весомое оправдание для отлынивания от обязанностей, чем чтение эротики при дневном свете, принялась пересказывать Ци Цинци недавнюю историю ордена. Девушку звали Цзи Ии, и она оказалась младшей кузиной главы ордена, хотя от неё не исходило той же ауры прагматизма, что и от Цзи Жань. Зато она была осведомлена о семейных дрязгах, которые привели к упадку ордена несколько лет назад, когда личный ученик прежнего главы сбежал, прихватив с собой большинство адептов, которых смог переманить. — Ходят слухи, что он увел их в какое-то тайное царство, где они уже наполовину вознеслись, — сказала Цзи Ии, — хотя по другим слухам он растерял около половины своих заклинателей из-за переманивания в более крупный орден. — Ему следовало знать, что люди, готовые уйти с ним из своего праведного ордена, окажутся неверными и по отношению к нему самому, — заметила на это Ци Цинци. — Эта смиренная не смеет гадать, — ответила Цзи Ии, притворяясь кроткой, но не сумев скрыть ехидного блеска в глазах. — Но это было давно. Прошло почти восемь лет. Значит, Шэнь Цинцю прибыл в орден, когда тот уже был в уязвимом положении: ослабленный расколом и, вероятно, отчаянно нуждающийся в пополнении рядов. Неплохое место для приземления человека, готового ухватиться за любое преимущество в момент собственной слабости. Ци Цинци невольно задалась вопросом: какую власть над рядовыми членами ордена давал Шэнь Цинцю статус правой руки главы? Позволял ли он себе лишнее, или Цзи Жань была сдерживающим фактором? Заметила бы она вообще, окажись этот странный заклинатель, которого она приютила, человеком с хищными аппетитами? — С вашей стороны было великодушно принять незнакомца, когда ваш орден и так находился в столь бедственном положении, — подтолкнула её Ци Цинци. — О, вы имеете в виду шигэ? Это было совсем не в тягость, — почти промурлыкала Цзи Ии. — У него такое хорошенькое личико, что половина ордена всё равно мгновенно в него влюбилась. Разве могли мы его прогнать? Брови Ци Цинци поползли вверх. Половина ордена, значит? Цзи Ии, привыкшая к старой шутке ордена, не осознавала, насколько двусмысленно её слова прозвучали в тот момент. Она и так была из числа самых смешливых адептов, всегда готовых повздыхать и поохать над красивым лицом Цзи Фужуна, но стоит сказать, что самые драматичные признания в этом смысле сопровождались наименьшим желанием добиваться его всерьез. Сама Цзи Ии проводила больше времени, уткнувшись лицом между бедер местной торговки, чем размышляя о серьезном замужестве с любым из мужчин, но лицо Цзи Фужуна ей вполне нравилось как тема для разговора. Нельзя сказать, что не было адептов, которые всерьез не заглядывались на него если не ради брака, то ради каких-либо отношений, а если не отношений, то хотя бы ради одной памятной встречи. Просто Цзи Фужун реагировал на любой романтический или сексуальный интерес к себе ледяной вспышкой дискомфорта, которая обычно охлаждала любые попытки сближения еще до того, как они были полностью сформулированы. Однажды, когда он вернулся с ночной охоты, пораженный ядом-афродизиаком, он пулей бросился в свой внутренний дворик и запер за собой дверь. Цзи Жань была единственной, кто всерьез решился подойти и спросить через закрытое окно, не нужна ли ему помощь ибо видит небо, добровольцев бы хватило, как мужчин, так и женщин, на что он ответил тем, что придвинул к двери тяжелую мебель. Так что его оставили в покое, а на следующее утро принесли еду, воду и снадобье, приготовленное тетушкой Мэй, которое якобы охлаждало мирские порывы; поднос оставили у его двери. Лишь к полудню он отважился открыть дверь и забрать поднос, из-за чего многие адепты почувствовали себя задетыми таким недоверием. Но Цзи Ии и некоторые другие восприняли это иначе, узнав в этом привычку Цзи Фужуна скрывать свои раны и слабости так же яростно, как дикий зверь прячет свои уязвимые места. Так что в целом адепты перестали отпускать замечания в лицо Цзи Фужуну, но в ордене Цзи закрепилась общая шутка о том, что Цзи Фужун их самый ценный сердцеед. Ци Цинци, разумеется, не обладала подобным знанием, поэтому восприняла это замечание самым циничным образом из всех возможных. Тем не менее, пока разговор продолжался и Цзи Ии распространялась о деятельности Шэнь Цинцю в ордене с момента его прибытия и до сегодняшнего дня, Ци Цинци начало казаться, что он упорно трудился на благо ордена. Какими бы ни были его личные недостатки, Шэнь Цинцю стал ценным членом сообщества сам по себе, и его уход в некотором смысле казался ужасной медвежьей услугой для ордена Цзи. Ци Цинци размышляла об этом, продолжая обход территории. Она также несколько раз сталкивалась с Цзи Жань и Шэнь Цинцю, которые сновали по поместью, разговаривали с людьми, проверяли запасы и отдавали распоряжения. Впервые она заметила их, когда Шэнь Цинцю присоединился к Цзи Жань, чтобы обновить защитные печати у главного входа в орден Цзи. Ци Цинци гадала, почему ей и Лю Цингэ позволили просто войти беспрепятственно, но, похоже, за неимением людей для выставления стражи, орден полагался на сложные массивы по всему периметру, которые останавливали или оповещали о присутствии любого существа с дурными намерениями. Сейчас Цзи Жань направляла ци в массивы; по-видимому, там был какой-то кровный компонент, требовавший, чтобы это делал именно глава ордена, но Шэнь Цинцю внимательно наблюдал за процессом, а затем поторопил её к следующему делу. Поскольку наступил полдень, Ци Цинци направилась в обеденный зал, куда также нашел дорогу Лю Цингэ. Его окружала группа заклинателей, которые просвещали его по поводу того, какие монстры водятся в этой округе. Лю Цингэ хмурился так, что это выражало глубокое разочарование услышанным, а значит, в округе было безопасно. Ци Цинци взяла поднос с едой, прежде чем подойти к группе, еда была простой, в основном рис и овощи, но в небольшой порции рагу сбоку всё же виднелись кусочки мяса. — Серьезно, река это, пожалуй, самое опасное, что тут есть на сотни ли вокруг, — говорил один из заклинателей, когда Ци Цинци подошла ближе. Она скользнула на место рядом с Лю Цингэ. — Мы так и не поняли, как шигэ вообще выжил в ней, — согласился другой заклинатель. — Обычно, когда кого-то прибивает к берегу, в них гораздо больше... фрагментов. — Шэнь Цинцю всегда был в первую очередь духовным заклинателем, — вмешалась Ци Цинци, — так что если кто и мог знать какую-то технику ци для выживания, то это он. — О, да! — оживился еще один человек в группе. — Он потрясающий, не так ли? Значит, его зовут Шэнь Цинцю? — И я слышал, он горный лорд? — с гордостью приосанился другой. — Потрясающе! — Как и ожидалось от шигэ, — вставил еще один. Ци Цинци и Лю Цингэ никогда не слышали, чтобы кто-то так отзывался о Шэнь Цинцю, ни Юэ Цинюань, который был настроен к нему, пожалуй, теплее всех, ни кто-либо из соучеников Шэнь Цинцю до его восхождения в статус горного лорда, ни даже, в какой-то степени, его нынешние ученики, которые были склонны скорее к осторожному восхищению, чем к искренней теплоте. Слышать, как кто-то буквально рассыпается в похвалах этому человеку, было... своеобразным опытом. Группа заметила выражение их лиц и немного стушевалась. — Айя, полагаю, это не кажется впечатляющим, если вы тоже горные лорды, — заметил первый, слегка рассмеявшись. — Простите нас, но, зная характер Шэнь Цинцю, мы не ожидали, что он заведет так много... друзей, — Ци Цинци остановилась на этом слове за неимением другого способа это описать. — Он ведь такой холодный, правда? — адепты ордена Цзи разразились смехом, одновременно произнося это замечание. — Это так мило! — ...Мило? — Лю Цингэ моргнул, в замешательстве. — Ну вы понимаете! — один из заклинателей теперь выразительно жестикулировал. — Ведь когда кто-то снаружи такой ледяной, хочется немного его растопить, чтобы увидеть, что там внутри! — ...Полагаю, я не понимаю, — признался Лю Цингэ. Зато Ци Цинци понимала. О да, многие из её девочек писали этот архетип «ледяной королевы» в своих любовных историях, и это всегда пользовалось успехом у читателей. Просто она никогда бы не применила это к реальному человеку, и уж точно не к Шэнь Цинцю, чей слой льда был, вероятно, куда более привлекательным, чем всё то, что можно было найти под ним. Еще один слой льда, если повезет. Возможно, тот факт, что в ордене Цзи предполагали наличие чего-то лучшего под внешней маской Шэнь Цинцю, и был причиной того, что все они были так тепло к нему настроены. Полезность для ордена могла заставить всех терпеть его, но было труднее объяснить, почему люди могли на самом деле любить его до такой степени.

***

По правде говоря, Ци Цинци была не единственной, кто задавался вопросом, что эти хихикающие толпы в ордене Цзи нашли в нем, Шэнь Цинцю и сам провел большую часть этих пяти лет, размышляя об этом. Он огрызался, метал гневные взгляды, критиковал и насмехался с такой частотой, что должен был нажить себе одних лишь врагов. Но адепты ордена, казалось, воспринимали это как должное, словно ничего из сказанного им в порыве раздражения не стоило принимать всерьез. Сама Цзи Жань могла обложить собственных адептов с недюжинным пылом, если те делали что-то особенно глупое, так что, возможно, они просто привыкли; хуже того быть может, они видели в этом признак заботы. Когда Шэнь Цинцю начал водить их на ночные охоты, они вверяли свои жизни в его руки легко и охотно, с такой степенью доверия, которая вызывала у него дискомфорт. Тогда он почувствовал себя обязанным всегда возвращать их живыми, и если не невредимыми, то уж точно пострадавшими как можно меньше. Сам он мало ценил пустые слова и считал поступки более важными, но в какой-то момент осознал, что это не тот стандарт, применения которого он ожидал от других по отношению к себе; какая-то часть его души ожидала, что его слова будут лишь отталкивать людей. Когда младшие заклинатели впервые начали называть его «шигэ», Цзи Жань любила посмеиваться над этим. — О-о-о, шигэ-э-э! — Цзи Жань обычно заводила голос высоко и мечтательно, прижимая руки к груди, как влюбленная дева. — Такое красивое лицо, великий заклинатель, да еще и знает столько же, сколько имперский ученый! Как вообще кому-то в этом ордене выйти замуж, когда все вздыхают по шигэ! — Тем хуже для них, учитывая мой паршивый характер, — огрызнулся как-то раз в ответ Цзи Фужун. Но Цзи Жань мгновенно посерьезнела и ущипнула его за щеку, будто отчитывая. — А мне нравится твой паршивый характер! — заявила она. Он забормотал что-то невнятное и отбил её руку, но она всё равно продолжила: — В каждом есть что-то гнилое. Если бы я посмотрела на тебя и увидела только несравненного красавца с непревзойденными боевыми навыками и познаниями во всех науках, я бы ни на секунду этому не поверила! Я бы пыталась понять, что с тобой не так. Ну, а ты этого и не прячешь. Всё, что в тебе не так, на виду. Ты законченный козел, и я это уважаю. Шэнь Цинцю нахмурился в ответ на это, но это не был его гневный прищур. Нужно признать, он почувствовал облегчение. Если бы Цзи Жань сказала, что он идеален таким, какой он есть, и именно поэтому он ей нравится, он счел бы это невыносимым, потому что не считал себя хорошим человеком. Навыки - это навыки; но его характер не был праведным, и он это чувствовал. Но то, что Цзи Жань видела всё это и ей нравилось, что его недостатки так заметны, это он, по крайней мере, мог понять. Он часто отчитывал Цзи Жань за её собственные промахи, и она каждый раз принимала это спокойно. Учитывая те серьезные изъяны характера, которые каждый член этого ордена проявлял ежедневно, Шэнь Цинцю мог лишь чувствовать, что идеально вписывается в такую обстановку. Они все стоили друг друга. И это казалось ему правильным.

***

Когда Ци Цинци закончила трапезу, Лю Цингэ присоединился к ней во время прогулки по территории. Она подозревала, что он сделал это лишь потому, что поблизости не было никого и ничего, достойного битвы, а вовсе не из желания составить ей компанию. Но именно тогда они снова наткнулись на Шэнь Цинцю и Цзи Жань - те, судя по всему, о чем-то спорили прямо у входа в обеденный зал. — Тебе нужно записать распоряжения до нашего отъезда, — говорил Шэнь Цинцю. — Ты не можешь просто на словах объяснять этой стае неуправляемых идиотов, что им делать; ты же знаешь, что любые слова проходят сквозь их мозги, как вода сквозь сито. Я подготовил тушь и, если сочтешь нужным, даже придержу тебя за руку с кистью и помогу со сложными иероглифами. — Ладно, ладно, — небрежно отозвалась Цзи Жань, — я всё сделаю, не обязательно вести себя как законченная стерва. — Очевидно, что обязательно, — презрительно фыркнул Шэнь Цинцю. — Неуважительно, — вставил Лю Цингэ. Это был рефлекс, выработанный годами прослушивания того, как Шэнь Цинцю разговаривает в подобном тоне с Юэ-чжанменем. Но Шэнь Цинцю и Цзи Жань как один обернулись к нему с одинаково сморщенными лицами, словно это Лю Цингэ сказал нечто невыразимо грубое. Затем они обменялись друг с другом недоверчивыми взглядами, в которых читалось: «Ты можешь в это поверить?». Этот единый фронт заставил Лю Цингэ мгновенно захлопнуть рот эффективнее любых язвительных отповедей Шэнь Цинцю. Даже Ци Цинци ошеломленно замолчала, хотя и не собиралась ничего говорить. — В любом случае, — продолжила Цзи Жань, будто Лю Цингэ и вовсе не подавал голоса, — с твоей стороны смело предполагать, что кто-то из моих идиотов вообще сумеет прочесть сложные иероглифы. — Используй простые слова, — процедил Шэнь Цинцю. — Но оставь приказы Чжоу Вэньхуну. Я бы не доверил их больше никому. И под «кем-то другим» он имел в виду Цзи Ии, которая с тем же успехом могла зарыть любые приказы поглубже и притвориться, будто никому ничего не поручали. Цзи Жань закатила глаза, но спорить не стала. Она отправилась излагать распоряжения на бумаге. После ухода Цзи Жань Шэнь Цинцю остался стоять наедине с Ци Цинци и Лю Цингэ. Неожиданно ситуация оказалась более неловкой для них, чем для него. — Может ли этот адепт чем-то вам помочь? — спросил Шэнь Цинцю. Его предупредительность по-прежнему поражала. То, что этот гордый, несгибаемый Шэнь Цинцю продолжал исполнять роль их хозяина в ордене Цзи, когда они скорее ожидали, что он вцепится в кресло горного лорда обеими руками, задрав подбородок, было странным опытом и для Ци Цинци, и для Лю Цингэ. Будучи горным лордом, Шэнь Цинцю всегда был крайне требователен к получению должного уважения, до мельчайшей крупицы. В то время это заставляло его казаться невыносимым и избалованным; большинство считало, что эти черты были просто вшиты в его личность как изнеженного отпрыска какого-нибудь благородного клана, который он покинул ради Цинцзин. Что они должны были думать о его нынешнем смиренном поведении? Что это игра? Что, лишившись воспоминаний, которые его сформировали, Шэнь Цинцю на самом деле стал вполне сносным человеком? Его враждебность казалась по крайней мере более личной, чем эта безразличная вежливость, и Ци Цинци с тревогой осознала, какому из вариантов она бы отдала предпочтение.

***

Путешествие на Цанцюн предстояло совершить на мечах, что было приятной новинкой при передвижении группой. В последние несколько лет, когда Шэнь Цинцю возглавлял ночные охоты, путь обычно предполагал погрузку в телегу и общение с ужасно упрямыми быками ордена. Помимо того, что полет был куда быстрее, дорога обратно на Цанцюн, вероятно, включала в себя гораздо меньше фальшивого пения. Это был приемлемый обмен на понижение качества компании. О, Цзи Жань вела себя в своей обычной бойкой манере, как Шэнь Цинцю и ожидал. Ци Цинци тоже была... натянутым, но вежливым спутником. Лю Цингэ раздражал. Шэнь Цинцю всё еще раздумывал, действительно ли они были врагами или хотя бы соперниками, но определенно, если это было так, то Лю Цингэ обладал качеством «камня, застрявшего в сапоге», а не чем-то более зловещим. Казалось, разум Лю Цингэ способен производить мысли, бегущие только по прямым линиям, и потому Шэнь Цинцю полагал, что, должно быть, мог обводить его вокруг пальца. Когда они приземлились, чтобы разбить лагерь на первую ночь, костер еще не успели разжечь, как Лю Цингэ грубо бросил: — Давай спарринговаться. Шэнь Цинцю понял, что обращаются именно к нему, только потому, что, когда он обернулся, Лю Цингэ хмурился прямо на него. Требование было властным и невоспитанным до такой степени, что Шэнь Цинцю задался вопросом, не было ли это какой-то скрытой попыткой покушения. Допустим, не очень-то скрытой, но Лю Цингэ не казался типом, смыслящим в уловках, так что это была бы впечатляющая попытка, учитывая его уровень мастерства. Куда более ошеломляющей была вероятность того, что этот человек на самом деле, искренне просто хотел спарринга. Здесь? В незнакомой глуши? После изнурительного дня полета? Рефлекторно Шэнь Цинцю взглянул на Цзи Жань, которая выглядела лишь немногим менее сбитой с толку. — Время кажется немного... хм... — глаза Цзи Жань скользнули в сторону Ци Цинци, словно в поисках поддержки. — Разве мы все не устали? — Не устал, — отрезал Лю Цингэ. — Ах, — Шэнь Цинцю намеренно просиял, и это, казалось, заставило Лю Цингэ замяться. — В таком случае, лорд пика Лю, должно быть, нашел полет гораздо менее утомительным, чем все остальные. — И то верно, и то верно, — бодро подхватила Цзи Жань. — Пока мы разжигаем костер, лорд пика Лю может использовать свои превосходящие резервы, чтобы разведать местность на наличие угроз, установить барьеры и, возможно, даже добыть ужин. — Если после выполнения этих задач лорд пика Лю всё еще обнаружит в себе избыток энергии, он может также взять на себя первую стражу, — плавно предложил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ нахмурился, его рот неуверенно приоткрылся. Он, похоже, не понимал, почему ему предлагают работу по дому, когда всё, чего он хотел, это драки. — Это кажется несправедливым распределением обязанностей, — вмешалась Ци Цинци. — Айя, если у лорда пика Лю достаточно сил на игры, значит, достаточно и на работу, — сказала Цзи Жань тем самым тоном, которым она отчитывала самых легкомысленных младших адептов ордена Цзи. В конце концов, они не стали просто сваливать все задачи на Лю Цингэ. Он действительно отправился на разведку вокруг лагеря, но Шэнь Цинцю установил защитные массивы, которые обеспечат их безопасность ночью, а Цзи Жань поймала небольшого кролика. Она и Шэнь Цинцю были единственными в ордене Цзи, кто действительно мог практиковать инедию, но ни одному из них это не нравилось по разным причинам. Ци Цинци предпочитала инедию в полевых условиях, но вежливо приняла предложенную еду. Лю Цингэ просто сидел у костра, глядя на шпажки с крольчатиной так, словно они украли у него столь желанный спарринг. Вид его ребячливого настроения напомнил Шэнь Цинцю о самых юных учениках ордена Цзи, и в порыве слабости он сказал Лю Цингэ, что они проведут спарринг утром, после хорошего ночного отдыха. Лю Цингэ заметно приободрился, заступая на первую стражу.

***

— С чего такая настойчивость? — поинтересовался Шэнь Цинцю вслух на следующий день, разминаясь перед поединком. — Пытаешься проверить, не выбила ли амнезия все мои боевые навыки из головы? — Твоя культивация сильнее, чем прежде, — ответил Лю Цингэ, и этот ответ был разочаровывающе туманным. «Да, — подумал Шэнь Цинцю, — пожалуй, так оно и есть». За время пребывания в ордене Цзи он преодолел несколько узких мест и считал, что плавно движется к формированию золотого ядра. К тому же орден всегда выискивал любые растения или животных, которые могли бы помочь в развитии духовной силы, особенно учитывая, что многим их заклинателям помощь требовалась любая, какую только можно достать. Шэнь Цинцю всегда забирал свою долю находок, какими бы слабыми они ни были. Мало-помалу всё это накапливалось, да и о своих поврежденных меридианах нужно было заботиться. Но не намекал ли Лю Цингэ на то, что раньше его культивация была недостаточно сильной? Была ли это насмешка над тем, что Шэнь Цинцю еще не сформировал золотое ядро, несмотря на статус горного лорда? Закончив разминку, они направились к открытому пространству подальше от деревьев. Ци Цинци и Цзи Жань уселись вместе на траву, чтобы понаблюдать. Цзи Жань откуда-то достала мешочек с семенами дыни и предложила Ци Цинци, но та вежливо отказалась. «Небольшое развлечение перед завтраком», — как выразилась Цзи Жань, причем её тон подразумевал, что она позавтракает в любом случае, что бы ни думали остальные. Лю Цингэ хмыкнул в знак согласия и затем, возможно, чувствуя себя немного нелепо из-за вчерашней хандры, предложил наловить рыбы в ближайшем ручье к завтраку. — Время горения одной благовонной палочки или до первого признания поражения? — предложила условия Цзи Жань. — Я не признаю поражения, — пробормотал Лю Цингэ. — Айш, а кто от тебя этого ждет? — покачала головой Цзи Жань. — Ты ведь Бог Войны пика Байчжань, верно? Разве битвы это не то единственное, в чем ты должен быть лучше всех остальных? Само собой, ты обязан побеждать в любом бою, иначе тебе будет просто неловко. Но мы не можем торчать здесь весь день, а Фужун-шиди упрямый мерзавец. Итак. У тебя есть время, пока горит одна палочка, чтобы заставить его сдаться. Если сможешь. Лю Цингэ лишь мгновение раздумывал, прежде чем принять условия. Шэнь Цинцю, напротив, прекрасно понимал, что так Цзи Жань пытается спасти его репутацию на случай проигрыша. Его гордость укололо само предположение, что он проиграет, и то, что Цзи Жань это понимает, и то, что она пытается его защитить. Неужели она считает его таким слабым? Гнев уже подступал к горлу, когда он резко бросил: «Начнем», и яд досады потек по его жилам. В начале боя не было ни осторожного кружения, ни оценки сильных и слабых сторон. Лю Цингэ двигался быстро и жестко, именно так, как Шэнь Цинцю ожидал от человека, превосходящего большинство своих противников. Больше удивило то, что он, казалось, полностью ожидал финта, который сделал Шэнь Цинцю, будто этот прием был ему уже знаком. Именно тогда Шэнь Цинцю осознал, в каком невыгодном положении его оставляет потеря памяти. Его ноздри гневно раздулись, а в глазах Лю Цингэ вспыхнул огонек: он ухватился за эту реакцию и начал давить еще сильнее. Шэнь Цинцю мог бы подумать, что эта вспышка вызвана тем, что его застали врасплох, но внезапно его осенило: а что если Лю Цингэ радует именно потеря им самообладания? Эта мысль остудила его импульсивность. Шэнь Цинцю много тренировался с Цзи Жань, которая обладала привычкой приводить противников в ярость и умением точно определять самые обнаженные нервы. Именно так Шэнь Цинцю узнал, что в моменты потери спокойствия он становится крайне предсказуемым бойцом, действующим на одних реакциях, и что он склонен ставить победу выше собственного благополучия, когда его гордость задета. Был ли это навык, который он исправил только недавно, на тренировках с Цзи Жань? Не планировал ли Лю Цингэ одержать победу, спровоцировав его на какой-нибудь опрометчивый поступок? Они обменивались ударами: Лю Цингэ агрессивно наступал, а Шэнь Цинцю уклонялся и маневрировал, вынужденный занять оборонительную позицию под неослабевающим натиском. Просто чтобы проверить свою теорию, Шэнь Цинцю нахмурился и позволил своим движениям стать чуть более небрежными и резкими, будто он начинал злиться и терять осторожность. Лю Цингэ ухватился за мнимое преимущество, становясь еще агрессивнее. Еще несколько выпадов, еще несколько столкновений, и Шэнь Цинцю ослабил защиту еще больше, намеренно открываясь. Лю Цингэ с ожидаемой прямолинейностью ринулся в брешь, нанося быстрый и мощный удар. Шэнь Цинцю позволил ему приблизиться, но в последний момент уклонился в сторону и хлопнул ладонью по спине Лю Цингэ в районе плеча. Лю Цингэ отпрянул как ошпаренный, рука его потянулась к плечу он был уверен, что Шэнь Цинцю прилепил туда талисман. В это мгновение чужого замешательства Шэнь Цинцю перешел от защиты к атаке. Лю Цингэ защищался неловко и на долю секунды даже выглядел запаниковавшим из-за того, что не мог нащупать талисман, которого там ожидал. — Там ничего нет, шиди! — крикнула Ци Цинци. — О-о-о, не порть игру! — простонала Цзи Жань с явным разочарованием в голосе. Спарринг внезапно прекратился; Лю Цингэ и Шэнь Цинцю разошлись в разные стороны. — Уловка, — заключил Лю Цингэ, и его лицо приняло выражение, которое показалось Шэнь Цинцю знакомым — осуждающее, высокомерное? — но которое было трудно истолковать, почти не помня этого человека. — Конечно, это была уловка, — сказал Шэнь Цинцю. — Ты хоть представляешь, сколько стоит бумага для талисманов? Я уж точно не стал бы тратить её во время спарринга. — Раньше это тебя никогда не останавливало, — фыркнул Лю Цингэ. — Я этого не знаю, — чопорно ответил Шэнь Цинцю. — Нет воспоминаний, помнишь? И Лю Цингэ пришлось признать, что в этом он прав.