Глава 5: В которой у Шэнь Цинцю много поклонников на пике Цанцюн

В итоге они всё же сняли комнату в постоялом дворе, в основном ради того, чтобы насладиться горячей ванной после долгих недель купания в ледяных лесных ручьях. Но даже после этого день еще не клонился к закату настолько, чтобы оправдать еще одну ночевку в городе. Ци Цинци заранее отправила весточку в орден, чтобы объявить об их прибытии, а Лю Цингэ исчез в неизвестном направлении вероятно, на поиски очередного противника, так что Цзи Жань и Шэнь Цинцю пришлось продолжить путь. Их приняли в приемной Цюндин достаточно просторной, чтобы впечатлять, но не слишком огромной, чтобы подавлять. Сам Юэ Цинюань был той самой легендарной фигурой, чья репутация праведного заклинателя отбрасывала длинную тень на весь мир самосовершенствования. Во многих отношениях он был именно таким человеком, которого каждый хотел бы видеть во главе заклинателей: милосердным, терпеливым и мудрым, не говоря уже о столь устрашающей боевой мощи, перед которой трепетали бы даже демоны. При личной встрече он полностью соответствовал этому образу. Высокий и широкоплечий, со светлым лицом, он выглядел статно в своих черных одеждах. В его осанке сочетались выправка и мягкость; он походил на великий дуб, дарующий приют под сенью своих ветвей. Но кое-где маска бесподобного заклинателя уступала место реальному человеку: на его лице застыли тени печали или усталости, задержавшиеся так надолго, что они глубоко врезались в черты. Его улыбка, хоть и дружелюбная, и приветливая, казалась лишь еще одним видом притворства на фоне мешков под глазами. Для Шэнь Цинцю этот человек все еще оставался незнакомцем, но незнакомцем, который знал о нем больше, чем он сам о Юэ Цинюане, и в каком-то смысле это делало его угрозой. Возможно, когда-то Шэнь Цинцю умел ясно читать его намерения. Теперь же ему приходилось довольствоваться тем, что удавалось почерпнуть из мелких зацепок и оговорок. Он и Цзи Жань поклонились и поприветствовали главу ордена Цанцюн со всей учтивостью, полагающейся столь высокопоставленной особе. Юэ Цинюань поспешно велел им подняться. — Цанцюн приветствует возвращение горного лорда Шэня, — произнес Юэ Цинюань, и его улыбка стала чуть ярче, приобретя оттенок искренности. — Этот покорный благодарит Юэ-чжанмэня за прием, — ответил Шэнь Цинцю, — однако, к сожалению, он не в том состоянии, чтобы снова приступить к обязанностям горного лорда. Улыбка Юэ Цинюаня осталась неизменной, хотя возникло ощущение, будто за ней что-то шевельнулось. Но это впечатление появилось и исчезло, словно неясная тень в темных глубинах вод. — Да, — сказал он, — гору Цанцюн известили о потере памяти горного лорда Шэня. — Казалось, он хотел добавить что-то еще, но незаметно покачал головой и продолжил: — В любом случае, Цанцюн всегда будет рад Шэнь Цинцю как нашему собрату. На самом деле, лорд пика Му с нетерпением ждет возможности осмотреть вас, как только вам будет удобно. Шэнь Цинцю почувствовал, что в сложившихся обстоятельствах это было скорее требованием, чем просьбой, но терять ему было почти нечего. Забота тетушки Мэй никак не помогла восстановить память, и хотя она писала другим лекарям, никто, похоже, не дал дельного совета. Если уж Шэнь Цинцю и должен был осмотреть кто-то еще, то пусть это хотя бы будет компетентный специалист. Тем не менее, прежде состоялся обмен подарками. Цанцюн, разумеется, принимал подношения самого разного рода от заезжих заклинателей: искусно выкованное оружие, реликвии безмерной силы, свитки с тайными техниками. И почему бы нет? Когда Цанцюн был самым могущественным орденом, каждый стремился выслужиться. К сожалению, это означало, что орден Цзи не мог тягаться с ними на этом поприще, но для Шэнь Цинцю было невыносимо явиться с пустыми руками, словно нищие. Поэтому он убедил Цзи Жань отдать часть редких трофеев с монстров, которых орден добыл на ночных охотах. Это спасло их репутацию; подобное сырье могло найти множество применений от медицины до ремесла, так что его нельзя было назвать дешевым подношением. Разве что Цзи Жань какое-то время недовольно ворчала, считая, что ее собственному ордену эти материалы нужнее, чем Цанцюн. Но зная, как легко уязвить гордость Шэнь Цинцю, она довольно быстро уступила. Юэ Цинюань был ожидаемо любезен: он восхитился шкурой и тут же велел отправить на пик Цяньцао всё, что можно перетереть в лекарства. У себя на Цюндин он оставил впечатляющие рога Луноликого оленя для украшения интерьера. Мягко светящиеся рога и впрямь были прекрасны, хоть и не имели иного применения, кроме эстетического. А затем они сели пить чай с Юэ Цинюанем. Поначалу тишина казалась странной; не напряженной, но наполненной чем-то невысказанным. Шэнь Цинцю почудилось, будто Юэ-чжанмэнь предпочел бы, чтобы Цзи Жань здесь не было, и именно поэтому сам Шэнь Цинцю твердо решил, что она останется. Он полагал, что Юэ Цинюань всё же мог отослать её, и тот факт, что он этого не сделал, слегка сбивал Шэнь Цинцю с толку. Неужели ей позволили остаться исключительно ради его комфорта? Чай подавал ученик Цюндин. Одетый в черно-серебряную форму, с копной кудрявых волос, собранных в высокий хвост, он буквально лучился рвением угодить, которое намного превосходило энтузиазм двух других присутствующих учеников. Шэнь Цинцю, находя это зрелище довольно жалким, внимательно наблюдал за тем, как тот заваривает и разливает чай, но не смог найти ни единого изъяна в его этикете. Это раздражало его едва ли не больше, чем если бы он действительно нашел ошибку, но, по крайней мере, это давало возможность сосредоточиться на чем-то, кроме источаемого Юэ Цинюанем дружелюбия. И Юэ Цинюань действительно казался сейчас более чем довольным. Усталость в его глазах отступила, и он выглядел почти бодрым, расспрашивая о том, где был Шэнь Цинцю и чем занимался последние пять лет. На все вопросы Шэнь Цинцю отвечал просто, почти сухо, не пускаясь в пространные объяснения. Он всегда с опаской относился к тому, чтобы делать дела ордена достоянием общественности, опасаясь, что это обнажит уязвимые места. Возможно, этот инстинкт он отточил еще на горе Цанцюн, хотя и не мог этого помнить. К несчастью, это благоразумие не разделял никто в ордене Цзи, и меньше всего — как с тревогой вспомнил Шэнь Цинцю — Цзи Жань. Там, где он был осторожен с информацией, Цзи Жань только и была рада почесать языком. Юэ Цинюань мягко улыбался, слушая, как Цзи Жань пересказывает историю о том, как она и несколько членов её ордена остановились помочь семье крестьян с тем, что они приняли за привидение, но что оказалось нашествием красноглазых паукообразных ласок. Эти существа двигались очень быстро, но большинство заклинателей, достаточно продвинувшихся в формировании своего ядра, могли легко их выследить и поймать. Чего нельзя было сказать о веселой банде никчемного отребья Цзи Жань, которые падали друг на друга, пытаясь изловить зверьков. — Полагаю, в какой-то момент вам пришлось вмешаться, — заметил Юэ Цинюань с глубоким воодушевлением. Он адресовал вопрос Цзи Жань, но его взгляд скользнул к Шэнь Цинцю, словно приглашая его разделить шутку. Он снова отвел глаза, наткнувшись на ледяную маску вежливости Шэнь Цинцю. — Я собиралась дать им еще немного помучиться, просто потому что они в последнее время отлынивали от тренировок, — сказала Цзи Жань с неопределенным жестом, пока Шэнь Цинцю внутренне в отчаянии молил: «Не говори им этого!», — но шиди Фужуну это надоело, и он заманил одну из паучьих ласок в ведро. В жесте Юэ Цинюаня, подносящего чашку чая к губам, произошла почти незаметная заминка. Никто другой мог и не заметить, но Шэнь Цинцю заметил, потому что наблюдал слишком пристально. Это случилось на словах «шиди Фужун». — В ведро, говорите, — подтолкнул Юэ Цинюань, явно заинтересованный в продолжении истории. — Конечно, с остальными тварями это бы не сработало. Они имеют обыкновение быстро учиться на ошибках, — сказала Цзи Жань и принялась рассказывать, как Шэнь Цинцю использовал паутину пойманной ласки, чтобы запутать остальных. В этой истории Шэнь Цинцю выглядел не так уж плохо, хотя это и не было похоже на доблестные рассказы об охоте на монстров, которые большинство заклинателей любили распространять о себе. На самом деле, когда это случилось, опыт был не самым плохим: ему удалось проявить смекалку, и не говоря уже о крестьянской семье, даже другие заклинатели ордена Цзи наперебой выражали восхищение его простой уловкой. Позже той осенью они сняли шкурки с пойманных ласок и удивили Шэнь Цинцю плащом с меховым воротником. Юэ Цинюань, чей орден сражался с опасными, неистовыми зверями и демонами невиданной силы, даже выразил собственное восхищение находчивостью Шэнь Цинцю. Это было вовсе не то же самое, что признание его силы или мастерства, и хотя Шэнь Цинцю научился в ордене Цзи выжимать максимум из малого, это не было тем умением, которым он особенно гордился. В выживании, по мнению Шэнь Цинцю, не было особой славы, и потому он не ценил свою способность продираться сквозь любые трудности. И вообще, почему Юэ Цинюань казался таким счастливым, слушая о времени, проведенном Шэнь Цинцю в ордене Цзи? Разве может что-то из содеянного им там сравниться с подвигами, которые Цанцюн совершает каждый божий день? Шэнь Цинцю внимательно искал следы насмешки или снисхождения, любые признаки того, что Юэ Цинюань кичится перед ним тем сельским существованием, к которому Шэнь Цинцю принудили обстоятельства последних пяти лет. Хотел ли он вообще возвращения Шэнь Цинцю в орден, или был бы на самом деле рад, если бы Цзи Жань забрала его с собой? Но если последнее было правдой, почему Лю Цингэ и Ци Цинци верили, что Юэ Цинюань скучал по нему? Чем дольше Шэнь Цинцю наблюдал за этим человеком, тем меньше он понимал и тем меньше был удовлетворен всей этой встречей. В какой-то момент он осознал, что Юэ Цинюань, в свою очередь, наблюдает за ним. Это было труднее заметить, потому что Юэ Цинюань маскировал это ролью заботливого хозяина. Но его глаза никогда надолго не задерживались на чем-то другом, неизбежно возвращаясь к Шэнь Цинцю, словно притянутые магнитом. Иногда в них отражалась вина, иногда тепло, иногда что-то глубокое и сложное, что неуютно царапало воспоминания Шэнь Цинцю. То радостное, то грустное настроения Юэ Цинюаня было трудно истолковать. Наконец, чай был допит. Ученик шагнул вперед, чтобы заварить еще, но Юэ Цинюань с улыбкой остановил его взмахом руки. — Уже поздно, — сказал Юэ Цинюань. Затем, обращаясь к Шэнь Цинцю: — Не стоит вести тебя на Цяньцао и беспокоить шиди Му в такой час, но завтра он будет ждать тебя для осмотра. Шэнь Цинцю стиснул зубы и согласился. — А до тех пор, — продолжил Юэ Цинюань, — чжанмэнь Цзи, мы подготовили для вас гостевые покои здесь, на Цюндин; оставайтесь столько, сколько пожелаете. А тебя, шиди Шэнь, я провожу на Цинцзин лично. Твои ученики уже убрали и проветрили Бамбуковую хижину, готовясь к твоему прибытию. Шэнь Цинцю вскинул бровь от мысли, что Юэ Цинюань лично проводит его на Цинцзин. Похожий на щенка ученик, подававший чай, едва не подпрыгнул, шагнув вперед и поклонившись. — Шизунь, не утруждайте себя! Этот ученик может проводить шишу Шэня вместо вас! Но Юэ Цинюань, казалось, твердо настроился на это и, хотя улыбнулся ученику, всё же покачал головой. — Нам с твоим шишу нужно кое-что обсудить, — сказал Юэ Цинюань. — Будет лучше, если ученик Ло поможет чжанмэнь Цзи добраться до её комнат и убедится, что у неё есть всё необходимое. Ученик послушно поклонился, но, когда Юэ Цинюань не смотрел, метнул в сторону Шэнь Цинцю острый взгляд — испытующий и подозрительный. Шэнь Цинцю сам привык одаривать других подобными взглядами, поэтому на мгновение был ошеломлен яростью этого юнца. Но выражение исчезло так быстро, сменившись на покорное рвение, что не было смысла что-либо говорить. Наверное, это и к лучшему, если рядом с Юэ Цинюанем есть такие люди, подумал Шэнь Цинцю. Кто-то должен прикрывать его спину и вести себя менее благодушно от его имени. Цзи Жань сделала Шэнь Цинцю прощальный жест, прежде чем последовать за учеником. Шэнь Цинцю, у которого не осталось выбора, в свою очередь последовал за Юэ Цинюанем.

***

К тому времени, как они направились к пику Цинцзин, вечер уже окончательно вступил в свои права. Солнце полностью скрылось за горами, и под их ногами в радужном мосте едва уловимо мерцали переливчатые отсветы. Несмотря на слова о том, что им нужно кое-что обсудить, Юэ Цинюань хранил молчание большую часть пути. Его осанка оставалась прямой, но прежняя непринужденность понемногу испарялась, а неизменная улыбка померкла, сменившись мягким, но почти ничего не выражающим лицом. Должно быть, так выглядел переход от главы ордена, развлекающего гостей, к главе ордена, обсуждающему дела с горным лордом. — Прошло пять лет, но твой главный ученик довольно хорошо справлялся с повседневными делами пика. Большинство твоих особых обязанностей были распределены между способными людьми, хотя некоторые вопросы, которыми ты занимался лично, оказались в некотором запустении. Юэ Цинюань обрисовал ситуацию. За последние шесть лет на пик Цинцзин не принимали новых учеников, но многие пики не делали этого ежегодно, и шесть лет не были самым долгим сроком в истории Цинцзин, хотя и были близки к пределу. Это был не самый срочный вопрос; он мог бы подождать еще несколько лет, если бы Шэнь Цинцю не нашли. Кроме того, к повседневному управлению пиком привлекли помощников с Аньдин, чтобы те следили за документацией и распределением припасов, а для надзора за обучением из отставки вызвали одного из старейшин Цинцзин. Главный ученик занимался самими адептами. Внутренняя жизнь пика протекала вполне гладко. Гораздо труднее было компенсировать обязанности горного лорда Цинцзин перед остальным орденом. Все прочие лорды пиков были достаточно обучены стратегии, чтобы консультировать по тем или иным вопросам, но процесс шел со скрипом, когда не было единого главного стратега, способного удержать в голове все нити интересов. Никто из преемников Шэнь Цинцю не обладал его специфической склонностью к паранойе и не поддерживал ту же информационную сеть; кроме того, существовали организационные знания, которыми владел только Шэнь Цинцю: от мельчайших деталей закулисной политики других орденов до того, в какой именно библиотеке Цанцюн хранятся редкие тома о монстрах и различных феноменах. — В моем нынешнем состоянии, если я снова возьмусь за эти обязанности, я могу справиться не лучше тех, кто замещал меня в качестве главного стратега, — заметил Шэнь Цинцю. — Возможно, — ответил Юэ Цинюань, — но ты ведь не появился на горе Цанцюн в один прекрасный день, уже обладая всеми этими знаниями. Это был навык, который ты приобрел со временем. И, как заключил Шэнь Цинцю, навык, который он мог бы освоить снова, даже если память к нему не вернется. Поскольку у него было предостаточно причин не желать позора, он, естественно, вцепится в свои прежние обязанности любыми доступными способами. Тем не менее, перед лицом предстоящей задачи Шэнь Цинцю чувствовал лишь мрачную решимость. — Ты… — Юэ Цинюань взглянул в сторону, затем снова на Шэнь Цинцю. — Ты что-нибудь помнишь? «Помнить» — пожалуй, это было неподходящее слово. Даже «чувство узнавания» было бы слишком сильным определением для того ощущения, возникающего в глубине сознания, словно зуд, когда он сталкивался с чем-то, что должен был помнить, вместо того, что видел впервые. Сама прогулка по Цанцюн словно скребла в запертую, непроходимую дверь; всё, на что он смотрел, вызывало это чувство: и сияющий радужный мост, и силуэты гор. Лицо Юэ Цинюаня больше всего прочего провоцировало реакцию, которая, в отрыве от вызвавших её воспоминаний, казалась Шэнь Цинцю почти мучительной. Что-то, укоренившееся слишком глубоко, чтобы его можно было легко распознать. Гнев? Печаль?.. Собственничество? Это чувство не было ни полностью отталкивающим, ни комфортным; Шэнь Цинцю не знал, как к нему относиться. Что бы это ни было, этого было просто слишком много. Поэтому он дал простой ответ: — Нет. Не совсем. — Ах. Вот как. — Юэ Цинюань кивнул сам себе. Он снова ушел в себя, стараясь демонстрировать лишь маску кроткой улыбки. Они наконец добрались до Цинцзин, когда вечер уже сменялся ночной тьмой. Ночью на пике царила безмятежность. Фонари вдоль тропы тускло светились ровно настолько, чтобы не сбиться с извилистого пути, но в какой-то момент им пришлось пройти через темную, неосвещенную бамбуковую рощу. Юэ Цинюань, очевидно знавший тропу даже в темноте, осторожно взял Шэнь Цинцю за рукав, чтобы провести его, и Шэнь Цинцю, не зная, как реагировать, позволил это сделать. В Бамбуковой хижине было тихо и темно, но Юэ Цинюань, войдя внутрь, зажег лампы контролируемой вспышкой ци. Внутри домика не было пыльно, но даже после проветривания воздух казался застоявшимся, будто помещение долго пустовало. Шэнь Цинцю окинул взглядом приемную и все узнаваемые, но незнакомые предметы в ней: полки с книгами и свитками, изящный письменный стол, гуцинь в углу. Шэнь Цинцю подошел к гуциню, подумав, что тот, должно быть, нуждается в настройке после столь долгого перерыва, а затем повернулся к стене, на которой были выставлены веера. Все они как один были прекрасны, в основном в зеленых тонах с преобладанием бамбуковых мотивов. Шэнь Цинцю рассматривал один из них, с изображением безмятежного озера: рябь голубой воды в обрамлении изумрудных деревьев. — Думаю, твои любимые веера в спальне, — заметил Юэ Цинюань, подходя и вставая рядом с Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю фыркнул. — Неужели я пользовался веерами так часто? Немного претенциозно, — сказал он, прежде чем заметил серьезное выражение лица Юэ Цинюаня. Поддавшись порыву, Шэнь Цинцю взял один из выставленных вееров (цветы персика и маленькая певчая птичка, притаившаяся в ветвях, словно секрет) и проверил его вес в руке. Он повел запястьем, медленно обмахиваясь, и движение показалось естественным; знакомым так, что снова возник тот самый «зуд». В этом жесте Шэнь Цинцю, как ему показалось, уловил очертания того образа, который он создал как горный лорд, той роли, к которой он вернулся. Он еще не был уверен, нравится ли она ему или нравилась ли когда-то, но он что-то в ней понял. Он искоса взглянул на Юэ Цинюаня, который смотрел на него так, словно не мог насмотреться, и Шэнь Цинцю не выдержал этого взгляда. — Лю Цингэ сказал, что вы скучали по мне, — выпалил Шэнь Цинцю, внезапно поддавшись чувствам. — Скучал, — признался Юэ Цинюань слишком легко. Шэнь Цинцю резко захлопнул веер. Звук гулко отразился от стен дома, но Юэ Цинюань даже не вздрогнул, лишь безмятежно смотрел на него. — Разве это подобающе? — усмехнулся Шэнь Цинцю. — Глава ордена не должен идти на поводу у чувств. — Как я мог остаться безучастным к твоему исчезновению? — задался вопросом Юэ Цинюань, почти про себя. — Тебе так повезло оказаться в безопасном месте, но что, если бы нет? Что, если бы ты был в опасности, а я снова подвел тебя? Шэнь Цинцю крепче сжал веер. — …Как именно ты подвел меня в прошлом? — спросил он. Губы Юэ Цинюаня сомкнулись, словно сдерживая ответ, а лицо исказилось в сложном выражении. Стало ясно, что отвечать он не намерен. — Будет лучше, — произнес Юэ Цинюань в конце концов, — если сначала шиди Му выскажет свое медицинское мнение. Он может посоветовать дождаться естественного возвращения памяти, вместо того чтобы рассказывать тебе о прошлом. — Отговорка, — фыркнул Шэнь Цинцю. — Возможно. Но у шиди Шэня всегда было на всё свое твёрдое мнение, и этот шисюн не хотел бы несправедливо влиять на него в столь личных вопросах. Шэнь Цинцю был и согласен, и не согласен одновременно; он слишком остро осознавал, в каком уязвимом положении находится, и всё еще злился из-за того, что с ним нянчатся. Во всех чувствах, которые вызывал Юэ Цинюань, была какая-то разочаровывающая двойственность, так что Шэнь Цинцю оставалось лишь хмуриться, чувствуя себя раздосадованным и загнанным в тупик. Юэ Цинюань лишь улыбнулся мягче и искреннее, чем когда-либо прежде. Он слегка придвинулся, протянув руки достаточно медленно, чтобы Шэнь Цинцю мог отступить. Юэ Цинюань был немного выше, но Шэнь Цинцю не находил его близость столь же инстинктивно угрожающей, как в случае с другими мужчинами. Словно из-за оборванной внутренней связи, для него существовало исключение из всех глубоко укоренившихся страхов Шэнь Цинцю. Возможно, если бы он помнил Юэ Цинюаня, он бы тоже скучал по нему. Возможно, он скучал по нему всё это время, даже не осознавая этой пустоты. Он почти ожидал, что Юэ Цинюань обнимет его, но тот лишь легко коснулся его предплечий — едва уловимое тепло, которое почти не чувствовалось сквозь рукава. Порыв сделать этот единственный полушаг вперед, уткнуться лицом в изгиб плеча Юэ Цинюаня и полностью раствориться в его объятиях… Шэнь Цинцю не совсем понимал его. Он не мог рискнуть и шагнуть навстречу, побоявшись, что Юэ Цинюань отстранится, пусть даже из доброты или деликатности. Поэтому он просто стоял, веер безвольно застыл в его пальцах, а голова неуверенно склонилась. — Кто ты мне вообще такой? — спросил Шэнь Цинцю подозрительно, хотя его голос звучал слишком тихо для этого. Улыбка Юэ Цинюаня стала печальной по краям, а изгиб губ превратился в нечто более самокритичное. — Этот шисюн уже и сам до конца не уверен, — ответил он в итоге. Будь у Шэнь Цинцю возможность, он бы закричал от подобной неопределенности.

***

После ухода Юэ Цинюаня Шэнь Цинцю лег спать. Постель застелили свежевыстиранным бельем, и на вид она была куда удобнее той, что в ордене Цзи. В шкафу он нашел спальное облачение. Спал он неплохо, но проснулся рано. В серых сумерках едва забрезжившего рассвета он основательно открыл шкаф, чтобы изучить остальное содержимое. Одеяния варьировались в оттенках зеленого, хотя и не ограничивались ими. Теплый желтый и белый цвета выделялись среди селадоновых и нефритовых халатов; кое-где мелькали акценты черного и золотого, контрастный красный или пурпурный. И все одежды были превосходного качества, искусно сшитые и украшенные затейливой вышивкой. Это несколько встревожило Шэнь Цинцю. Неужели он был таким человеком? Претенциозным и хвастливым? Затем он осмотрел венцы для волос, вертя в руках несколько наиболее вычурных экземпляров. Также он действительно нашел несколько вееров, расписанных красивыми природными мотивами. Он представил себе этот внушительный, шуршащий силуэт, отягощенный слоями и слоями ткани, словно защитным коконом, и сама эта мысль показалась ему изматывающей. В афишировании своего статуса была сила, способ запугивания через тщательно созданную красоту, но Шэнь Цинцю подозревал, что он для этого уже не годился. В ордене Цзи уважение давалось ему слишком легко, и теперь он с пренебрежением относился к мысли, что ради этого нужно так усердно трудиться. Какое фальшивое почтение принесет ему ежедневное облачение во все эти регалии? И все же он понимал: стоит один раз начать, и от этой роли будет очень трудно отступить. На данный момент Шэнь Цинцю решил, что у него есть немного свободы для дерзости. Пока память не вернулась, Цанцюн будет ожидать от него нехарактерного поведения. Он обыскал шкаф в поисках самого простого и прочного платья. Нашел нижнее белое одеяние и среднее более темного, землисто-зеленого цвета (проверив рукава, он с удовлетворением отметил вшитые внутрь мешочки цянькунь, своего рода ненавязчивая роскошь, которую он не мог не оценить). Поверх этого он надел форму ордена Цзи, верхний халат с темно-красными цветами сливы. Также он откопал простой серебряный венец и даже, после некоторых колебаний, взял веер с изображением зимнего горного пейзажа. Он был одет изысканнее, чем когда-либо в качестве члена ордена Цзи, гораздо больше походя на того элегантного господина, за которого они его всегда принимали, но в его наряде было больше простоты и практичности, чем, вероятно, требовали стандарты Цанцюн. Но это не было недостатком. Находясь одной ногой в каждом из миров, ему будет легче уклоняться от чужих ожиданий. Вооружившись таким образом, он почувствовал себя готовым начать свой первый день после возвращения на гору Цанцюн.