Глава 8: Прогулка и разговор семьи Лю

Шэнь Цинцю покинул Цюндин с таким чувством, будто вышел из странного замкнутого пузыря, где время текло одновременно слишком быстро и слишком медленно. Общество Юэ Цинъюаня сбивающее с толку, но каким-то образом успокаивающее словно обладало собственной гравитацией, из которой Шэнь Цинцю вырвался только тогда, когда мужчина скрылся из виду. Теперь, покинув орбиту Юэ Цинъюаня, он почувствовал, как вновь приспосабливается к обычному ходу времени. К несчастью, из-за этого он был немного рассеян, пока шел по радужному мосту, и не замечал Лю Цингэ, пока почти не поравнялся с ним. Будь Шэнь Цинцю хоть немного везучим, Лю Цингэ тоже бы его не заметил. В конце концов, тот казался занятым разговором с ученицей Сяньшу, чье лицо скрывала вуаль. Но как раз в тот момент, когда Шэнь Цинцю попытался проскользнуть мимо, ученица Сяньшу заметила его через плечо Лю Цингэ и повернулась к нему. — Шэнь-шибо, — поприветствовала она, и внимание Лю Цингэ мгновенно переключилось на него. «Я даже не знаю, кто ты такая, а ты так со мной поступаешь», — в отчаянии подумал Шэнь Цинцю. Поистине, одна из адепток Ци Цинци. Он попытался просто кивнуть в ответ и быстро пройти мимо, но этому не суждено было случиться. — Шэнь Цинцю! — рявкнул Лю Цингэ так, что это немедленно привлекло внимание любого случайного прохожего. — Да, шиди, теперь я знаю свое имя, мне не нужны дальнейшие напоминания, — ответил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ и его спутница, вскоре он узнает, что это была его младшая сестра, Лю Минянь, направились вслед за ним, без труда подстроившись под его шаг. Поскольку Шэнь Цинцю не мог идти быстрее, не переходя на бег, ему пришлось смириться с тем, что они к нему привязались. — Что это я слышу о том, что ты заманил группу учеников Байчжань в ловушку? — спросил Лю Цингэ. — Не знаю, — ответил Шэнь Цинцю, искренне озадаченный вопросом. Была ли на горе вторая группа учеников Байчжань, о которой он не знал? Но тогда в какую ловушку они могли попасть, свалились в один из декоративных прудов? — Какая именно часть была ловушкой? ...А, полагаю, я заманил их в Цяньцао тем, что неоднократно бил их по лицам? — Значит, ты их все-таки избил, — хмыкнул Лю Цингэ. — Да, — без тени раскаяния ответил Шэнь Цинцю. — Разве не за этим они пришли на Цинцзин? Ты сам говорил мне, что именно так их тренируешь. — Я... — Лю Цингэ выглядел так, будто пытался подобрать слова; это выражение лица было неотличимо от гримасы человека, пытающегося проглотить камень. — Если они не могут победить в честном бою, то не могут и жаловаться на проигрыш. — Но ты подумал, что бой был нечестным? — предположил Шэнь Цинцю. — Мне сказали, что нет. — По тону Лю Цингэ все еще нельзя было понять, убежден он в чем-то или нет, и это было максимально близко к деликатному расспросу, на который он был способен. — Ну, в общем-то, нет, не был, — признал Шэнь Цинцю, и теперь Лю Цингэ выглядел просто растерянным, а также раздраженным из-за этой растерянности. — Они были совершенно не в равных условиях. Естественно, ученик не может противостоять горному лорду в прямом столкновении. Ведь именно так ты и вбиваешь их в землю большую часть времени, не так ли? — Все время, — вполголоса поправила Лю Минянь, но Шэнь Цинцю услышал, и его взгляд скользнул мимо Лю Цингэ, остановившись на ней. — Я не помню вас, если мы когда-либо встречались, — сказал он. Лю Минянь остановилась, чтобы поклониться и представиться. Лю Цингэ тоже замер на месте, и Шэнь Цинцю, несмотря на появившуюся возможность сбежать, тоже остановился. Они уже сошли с общего пути Цюндин на тропу, ведущую обратно к Цинцзин, так что здесь не было прохожих, которым они могли бы помешать. — Действительно, мы никогда не встречались, Шэнь-шибо. Я присоединилась к Сяньшу лишь незадолго до вашего исчезновения, и к тому времени вам уже был запрещен вход на наш пик. — Мне запрещен вход на Сяньшу? — Шэнь Цинцю удивленно взглянул на Лю Цингэ, который подтвердил это коротким кивком. — За что? — Многим мужчинам с других пиков запрещен вход на Сяньшу по целому ряду причин, — пояснила Лю Минянь. — Туда всегда запрещают вход развратникам, — сказал Лю Цингэ, куда более грубо. — А, — Шэнь Цинцю выглядел успокоенным, — значит, это не из-за того, что я что-то сделал. — Все потому, что было известно о твоих визитах в бордели, — поправил Лю Цингэ, так как, на его взгляд, это решение было прямым следствием поступков Шэнь Цинцю. Спор был из тех, что не стоило ворошить при сестре, но Лю Минянь и так знала основные подробности от Ци Цинци. А что еще важнее, кто искренне поверит мужчине, даже если тот поклянется, что посещал бордели регулярно исключительно ради платонического общения? И уж тем более Шэнь Цинцю, за которым и так закрепилась репутация лжеца. — У кого-нибудь на Сяньшу есть ко мне личные претензии? — спросил Шэнь Цинцю у Лю Минянь. — Насколько мне известно, нет, шибо. — Ну вот и всё, — Шэнь Цинцю пренебрежительно махнул рукой. Подобные обвинения в неподобающем поведении, должно быть, были подобны невыносимой гнили, подтачивающей тот возвышенный образ лорда пика Шэнь, который он выстраивал раньше. Получив возможность выйти из той жизни со всеми её требованиями, Шэнь Цинцю понимал: он сделал правильный выбор, не поспешив возвращаться к ней в ту же секунду, как прибыл в Цанцюн. Одежды ордена Цзи, при всей их грубости и дешевизне, даровали своего рода отстраненность. В конце концов, сколько раз он, Цзи Жань или другие соратники по ордену Цзи усаживались вместе за праздничную трапезу после какой-нибудь миссии, за которую не брались более престижные ордена? И сколько времени они проводили, зубоскаля над снобами-заклинателями из тех, что побогаче, которым на самом деле не было дела до простых людей, которым они только что помогли? Если им не хватало высокого социального положения, то в ордене Цзи они могли заявить по крайней мере о моральном превосходстве и большей чистоте намерений, просто в силу того, что были слишком нищими и политически незначительными, чтобы вязнуть в большой политике мира заклинателей. Цзи Жань называла это «крестьянским элитизмом, потому что это единственное, что мы можем себе позволить», но сама предавалась ему больше всех в ордене. Шэнь Цинцю, не помнивший своей причастности к чему-то лучшему и не имевший причин думать, что он был кем-то большим, чем бродячий заклинатель, отчаянно борющийся за выживание, легко перенял эти взгляды. Они надежно защищали гордость членов ордена Цзи и позволяли сохранить лицо, а у Шэнь Цинцю гордости было побольше, чем у многих, и желания сохранить лицо больше, чем у кого-либо в ордене. А может, и в обоих орденах. Так что ему было легко отмахиваться от мнения таких людей, как Лю Цингэ, видя в них своего рода неполноценность, искажение мировоззрения, вызванное слишком комфортной жизнью. На самом деле Шэнь Цинцю не видел противоречия в том, чтобы высмеивать даже себя прежнего за то, что был одним из этих избалованных заклинателей. Не имея воспоминаний о самом себе, он не питал привязанности к человеку, которым был тогда. Если воспоминания вернутся, он вполне может притвориться, что этого не произошло, если это даст ему преимущество. И он действительно видел преимущество в том, чтобы отражать обвинительные уколы Лю Цингэ так, словно они вообще его не касались. — Если оставить это в стороне, есть ли причина, по которой вы оба преследуете меня? — спросил Шэнь Цинцю, продолжая путь к Цинцзин. — Да, — сказала Лю Минянь одновременно с Лю Цингэ, который произнес: — Я уже сказал. Это, по-видимому, удивило Лю Цингэ, так как он нахмурился, глядя на сестру с вопросом в глазах. — Что ж, я не знаю, чего еще вы ждете от меня по поводу ваших учеников, — Шэнь Цинцю пожал плечами. — Они пришли на Цинцзин и проиграли в кулачном бою. Им самим решать, извлекли ли они что-то из этого опыта. Ноздри Лю Цингэ раздулись. — ...В кулачном бою? Разве у них не было мечей? Шэнь Цинцю припомнил события, но он бы наверняка запомнил, если бы в деле была обнаженная сталь. — Не припомню, чтобы они ими пользовались. Рот Лю Цингэ скривился в особенно недовольной гримасе, и он скрестил руки на груди. Но смотрел он мимо Шэнь Цинцю, посылая свирепый взгляд в сторону Цяньцао видимо, прожигая дыры на расстоянии прямо в затылках своих учеников. Шэнь Цинцю понятия не имел, что вызвало такую реакцию, но, по крайней мере, теперь Лю Цингэ сосредоточил свой гнев на ком-то другом, так что одним раздражителем в его списке стало меньше. — А что насчет вас, шичжи? Что вам было нужно от меня? — Шэнь Цинцю переключил внимание на Лю Минянь. — Мне было интересно, могу ли я задать вам несколько вопросов, шибо. А, это объясняло ту предупредительную манеру, с которой она продолжала называть его «шибо». Она вела себя куда почтительнее, чем Лю Цингэ, и это заставило Шэнь Цинцю насторожиться: он всегда был начеку, когда не понимал, почему люди с ним любезны. Взаимодействие по принципу «услуга за услугу» было по крайней мере чем-то понятным. — Это зависит от характера вопросов. Впрочем, даже если вы спросите, я могу не ответить. — Это справедливо, — сказала Лю Минянь. — Я не хочу проявить неуважение. Вопросы касаются вашей потери памяти. Ах. Тема дня, судя по тому, что Шэнь Цинцю удалось выудить из сплетен на горе. Обычно он не терпел любопытства, но сейчас ему было даже любопытно проверить, сможет ли он узнать больше о настроениях в обществе через вопросы Лю Минянь. — Хорошо, спрашивайте. — Это правда, что вы забыли всё? — Я полностью забыл свои личные воспоминания. Навыки и привычки, кажется, остались... более или менее нетронутыми. Очевидно, я не забыл, как ходить или общаться. — Было еще несколько вещей, которые сохранились, конечно. То, как некоторые моменты пробуждали смутные образы, или то, как он интуитивно понимал внутреннее устройство Цанцюн даже без чьих-либо объяснений. Но он не хотел раскрывать слишком ясную картину кому бы то ни было, чтобы не потерять преимущество. Лю Минянь кивнула, и казалось, она по какой-то причине заучивает этот ответ наизусть. Шэнь Цинцю не мог представить, что в этом такого захватывающего. — И все это время вы были в другом ордене? — Меня нашел небольшой семейный орден в провинции, это правда. Глава семьи — Цзи Жань, вы, возможно, слышали, что она вернулась со мной в горы Цанцюн. — Некоторые ученики Цюндин говорят, что она называет вас другим именем. — Это тоже правда. Поскольку я не мог вспомнить собственное имя, пока был в ордене Цзи, меня звали Цзи Фужун. Взгляд Лю Минянь почему-то обострился на этой информации, и Шэнь Цинцю не понимал, что в этом такого интересного, пока она не задала следующий вопрос: — Вы женаты на Цзи Жань? — Я... я... — Шэнь Цинцю почувствовал, как его мозг запнулся на этом вопросе, пытаясь переварить подобную картину. Боги праведные. У него с собой был веер, но до этого момента он просто висел у него на поясе. Он не чувствовал желания воспользоваться им до этой самой секунды, когда взял его в руку, резко раскрыл и принялся обмахиваться, чтобы остыть. Это казалось подходящим проявлением негодования. — Цзи Жань не была моей женой, она была моим главой ордена, — отрезал Шэнь Цинцю, отказываясь вдаваться в подробности. Сказать что-то большее означало бы начать оправдываться. — Как Юэ Цинъюань — ваш глава ордена? — спросила Лю Минянь. — Да, именно так. — Понимаю, — сказала Лю Минянь, и в её тоне проскользнуло нечто слишком уж умозрительное на вкус Шэнь Цинцю. Что? Что она понимает? Это совсем не было похоже на голос человека, осознавшего, что он в корне неверно оценил степень близости в отношениях двух незнакомцев. Лю Цингэ, очевидно, столь же встревоженный резкими поворотами в этом допросе, положил руку на плечо сестры и слегка подтолкнул её вперед по тропе. — На сегодня достаточно, — недвусмысленно заявил он. — Не беспокой его подобными вопросами. Не похоже было, чтобы Лю Цингэ заботился конкретно о Шэнь Цинцю. Скорее, он сам хотел уйти, но не решался оставить сестру наедине с «известным развратником», чтобы она не задавала еще больше странных вопросов. Тем не менее Шэнь Цинцю с облегчением проводил их взглядом. Лю Минянь поблагодарила его за ответы с видом человека, который намерен выследить его и спросить что-то еще, как только ей удастся избавиться от бдительности брата. Чему только учат молодежь на этой горе?

***

Шэнь Цинцю полагал, что встреча с Лю Цингэ по пути с Цюндин была лишь досадным совпадением. Однако на следующий день Лю Цингэ явился на Цинцзин. Сначала он ворвался в Бамбуковую хижину, где была только Цзи Жань, и та на полном серьезе спросила Лю Цингэ, что бы он делал, если бы влетел в комнату в тот момент, когда она переодевалась. После того как он бессвязно забормотал и покраснел, Цзи Жань сжалилась над ним и сообщила, что Шэнь Цинцю присматривает за занятиями. На самом деле этим утром Шэнь Цинцю не присматривал за занятиями. Он сказал об этом Цзи Жань перед тем, как отправиться на Аньдин, чтобы разобраться с делом о растратчиках. Она перехватила его на обратном пути и предупредила о Лю Цингэ, что в итоге закончилось парой ложных погонь для последнего по всей горе. Впрочем, только парой. Они не стали реализовывать свою первую идею, заставить его весь день бегать вверх-вниз по пикам. К тому времени, как Лю Цингэ вернулся с Аньдин, достаточно поздно, чтобы разминуться с Шэнь Цинцю, но достаточно скоро, чтобы это выглядело как неудачное стечение обстоятельств, а не намеренный розыгрыш, Шэнь Цинцю стало искренне любопытно, зачем за ним так охотятся. Поэтому во второй половине дня он позволил Лю Цингэ перехватить себя как раз на выходе с Цинцзин. Цзи Жань уже ушла по своим делам: её пригласили на Сяньшу по причинам, для Шэнь Цинцю непостижимым. Если бы приглашение исходило от Ци Цинци, он бы заподозрил неладное, но поскольку его передала Лю Минянь, Шэнь Цинцю беспокоился в совершенно ином и более тревожном ключе. Что ж. С этим придется разобраться позже, решил Шэнь Цинцю. Сейчас же стоял вопрос о Лю Цингэ. — Если ты не против прогуляться со мной, шиди, я выслушаю любую просьбу, с которой ты пришел. — Никаких просьб, — ответил Лю Цингэ. Затем, мгновение спустя, добавил: — Подумал, тебе стоит знать. Те ученики, которых ты победил, признались во лжи. — Я не «побеждал» их, Лю-шиди. Я просто их побил. — Неважно. Лю Цингэ, очевидно, пришел только ради этого краткого отчета, что показалось Шэнь Цинцю крайне незначительным поводом для того, чтобы полдня гоняться за ним по всей горе. Тот даже не упомянул, были ли они как-то наказаны и имеет ли факт их лжи отношение к чему-то еще. Шэнь Цинцю даже не совсем понимал, в чем именно они солгали, но полагал, что это было нечто, призванное сделать их поражение менее болезненным, а Шэнь Цинцю выставить злобным и коварным боевым дядей, саботирующим их тренировки. Шэнь Цинцю на их месте поступил бы так же, хотя и постарался бы не попасться так глупо. — Было что-то еще? — спросил Шэнь Цинцю. — Куда ты идешь? — грубо осведомился Лю Цингэ. — У меня есть поручение. Хочешь пойти со мной? Драк не будет, так что уверен, тебе станет довольно скучно. Лю Цингэ, явно намереваясь что-то доказать, согласился пойти. Шэнь Цинцю надеялся отделаться от него на этом этапе, но начинал подозревать, что этот мужлан выследил его вовсе не для того, чтобы сообщить пустяковую новость. — Куда мы идем? — спросил Лю Цингэ. — Вниз, в город, поговорить с людьми. — Зачем? — Потому что я еще не успел этого сделать, — ответил Шэнь Цинцю. Он подумал, не отпугнет ли Лю Цингэ намек на то, что он идет туда ради секса, но в целом рассудил, что это лишь заставит Лю Цингэ мешать его путешествию из каких-то ханжеских побуждений. — Я пытаюсь собрать информацию о себе до своего исчезновения, но, хотя всем, кажется, есть что о мне сказать, почти ничего из предоставленного до сих пор не было точным или полезным. — Что ты хочешь знать? Может, я смогу помочь. — Сможешь ли? — задался вопросом Шэнь Цинцю, скорее про себя. — Что ж, хорошо. Что ты знаешь о моей семье? — Вероятно, они были дворянами. — Допустим, это правда. Кто мои родители? Где находится мой родовой дом? — Я не знаю, — ответил Лю Цингэ. — Ты не говорил со мной о подобных вещах. — Тогда откуда ты знаешь, что я сын дворянина? — Есть признаки. — Какие признаки? Лю Цингэ молчал несколько минут. Они неуклонно спускались по ступеням Цанцюн; ни один из них не чувствовал усталости, так как уровень совершенствования помогал переносить долгий спуск. Шэнь Цинцю подумал, что поставил Лю Цингэ в тупик, но на самом деле тот, похоже, обдумывал и взвешивал свой ответ. — Это проявлялось сильнее, когда ты был учеником, — сказал Лю Цингэ, — в том, как ты говорил и вел себя. В вещах, которые ты знал. Даже в том, как ты писал. Шэнь Цинцю не ждал многого, поэтому был приятно удивлен тем, что Лю Цингэ сообщил нечто существенное. — Всё указывало на то, что ты молодой господин, — продолжил Лю Цингэ, — и твое поведение было знакомо любому, кто когда-либо сталкивался с избалованным дворянином. — Лю Цингэ снова замолчал, видимо, подбирая слово, прежде чем остановиться на: — Манерный. Шэнь Цинцю фыркнул, потому что сам думал о той версии себя примерно так же. Но чем больше времени он проводил на Цинцзин, тем отчетливее начинал прослеживать логику этого образа. На Цинцзин особенно трудно было бросить камень, не попав в какого-нибудь избалованного отпрыска знати. Расспросив Нин Инъин, он обнаружил, что там было небольшое количество учеников из богатых купеческих семей или обедневших ученых родов, которые по разным причинам не могли сдавать имперские экзамены и вместо этого обратились к самосовершенствованию. Но Шэнь Цинцю видел, что к последним категориям относились младшие ученики, выбранные уже во время его пребывания на посту горного лорда, тогда как старшие члены пика почти повсеместно тяготели к... ну, «претенциозный» определенно было подходящим словом. В общем, всё это лишь заставляло Шэнь Цинцю гадать, где именно его место. В течение пяти лет он жил с определенными предположениями, которые принимал как данность, даже несмотря на то, что некоторые детали не совсем сходились. Потому что это было правдой. Где бы он обучился всем этим ученым премудростям, если не будучи сыном дворянина? И напротив: если он был сыном дворянина, как это вязалось с неизгладимыми следами тяжелой жизни и многочисленных травм, которые его тело так и не смогло стереть даже после многих лет самосовершенствования? Очевидно, думал он, будь его семья хоть сколько-нибудь достойной, он остался бы с ними и жил в достатке. То, что он решил сбежать и примкнуть к ордену заклинателей в шестнадцать лет, больше походило на мучительный побег, если сопоставить все известные ему факты. Он не был уверен, что хочет знать, кем именно была эта его семья, за исключением того, что решительно хотел. Ему нужно было знать, что он не позволил им просто так выйти сухими из воды. Он пробыл в Цанцюн недолго, и до сих пор каждый раз, когда ему казалось, что он ухватился за нужную нить, за которую стоит потянуть ради ответов, она обрывалась у него в руках. — Юэ Цинъюань должен знать о тебе больше всех, — Лю Цингэ назвал самую очевидную нить, за которую Шэнь Цинцю еще не тянул. — Нет, — отрезал он. — Он не знает? — Может, и знает, но я пока не хочу использовать его как источник информации, — сухо ответил Шэнь Цинцю. — Почему нет? — А что ты знаешь о прошлом Юэ Цинъюаня до того, как он вступил в орден? — Он был... — Лю Цингэ начал отвечать прежде, чем до него дошло, что у него нет ничего, кроме предположений, точно так же, как и в случае с Шэнь Цинцю. — Он благородный человек, — сказал Лю Цингэ в итоге. — И я не собираюсь утверждать обратное. Но он ведь не говорит об этом, верно? Лю Цингэ прищурился, явно недовольный таким поворотом в разговоре. — Ты находишь это подозрительным. На самом деле Шэнь Цинцю находил поразительным совпадением то, что и его происхождение, и происхождение Юэ Цинъюаня были окутаны такой тайной. До этого момента он не спрашивал о прошлом Юэ Цинъюаня, но раз уж вопрос возник и на него последовал такой ответ, он начинал подозревать, что эти вещи как-то связаны. Возможно, тот факт, что люди приписывали Шэнь Цинцю некое влияние на Юэ Цинъюаня, был не совсем неоправданным, если они были единственными, кто знал об истинном происхождении друг друга. Но не означало ли это, что и у Юэ Цинъюаня есть рычаги давления на Шэнь Цинцю? Были ли они действительно друзьями, если даже Юэ Цинъюань признавал, что их истинные отношения сложны и омрачены предательством? Может быть, думал Шэнь Цинцю... может быть, когда он сбежал в Цанцюн в шестнадцать лет, это была не первая его попытка побега. Может быть, она была лишь первой успешной. Конечно, он не был бы настолько глуп, чтобы оставаться с жестокими мучителями целых шестнадцать лет. Разумеется, он бы сбежал раньше и, возможно, Юэ Цинъюань был тем самым другом, к которому он бежал. Но он вполне мог представить, что кто-то столь благородный, как Юэ Цинъюань, мог отправить сбежавшего ребенка обратно в семью из простого уважения к сыновней почтительности, не до конца понимая, что добродетель не всегда вознаграждается. Шэнь Цинцю знал, что счел бы такой поступок предательством, какими бы благими ни были намерения. Так что всё могло быть именно так. — Разве я не могу считать людей подозрительными? Особенно тех, у кого есть власть надо мной и неясные мотивы? Будь ты на моем месте, лишенный всякой памяти, стал бы ты так быстро доверять людям, которые для тебя по сути незнакомцы и имеют над тобой все преимущества? — Я бы доверял любому, кто доказал свою надежность. — И ты полагаешь, я провел с вами всеми достаточно времени, чтобы уже знать, кто надежен? Учитывая, что, насколько я помню, я встретил тебя всего несколько недель назад, а всех остальных в Цанцюн, считаные дни назад. Лицо Лю Цингэ исказилось в кислой мине, словно он откусил что-то неожиданно мерзкое на вкус. — Подозрительность не добродетель, — в конце концов произнес Лю Цингэ. — При всех твоих недостатках, ты никогда не казался тем типом людей, которых можно запугать, так какой смысл начинать сейчас. Шэнь Цинцю одарил его несмешливым, плоским взглядом. — Я кажусь тебе запуганным? То, что Лю Цингэ был слеп ко всем проявлениям страха Шэнь Цинцю, не слишком его удивляло. У этого идиота не хватило бы живости ума, чтобы заметить, как тревоги осаждают Шэнь Цинцю со всех сторон. Ведь и сам Шэнь Цинцю не заметил бы этого, если бы Цзи Жань не указала ему на то, что подобное состояние вовсе не то, как большинство людей проживает свою жизнь. Тетушка Мэй прописала ему целый ряд успокаивающих чаев, которые при регулярном приеме сглаживали острые углы его паранойи, превращая её в нечто, что он мог применять избирательно к разным ситуациям, а не бороться с этим постоянно. Было ли это претенциозно, всегда носить с собой чайный набор в рукаве с мешочком цянькунь всякий раз, когда он покидал орден? Возможно. Но в ордене Цзи это лишь создавало ему образ культурного человека. На Цинцзин же было бы большим шоком, если бы он не носил с собой сразу два набора в любой момент времени. Он категорически отказался от горьких порошков или более сильных лекарств, которые хотела бы давать ему тетушка Мэй, но чаи были приемлемы. С чаями у него всегда оставалась возможность всё отрицать. — Ты просто кажешься другим, — заметил Лю Цингэ. — Другим в каком смысле? — Просто другим. Это был, к досаде, единственный ответ, который Шэнь Цинцю смог вытянуть из Лю Цингэ на этот счет, как бы он ни спрашивал. Когда нужно, Бог Войны Байчжань мог становиться совершенно неприступной стеной. Что ж, тем лучше, что Шэнь Цинцю при каждом удобном случае поглощал столько успокаивающего чая.