Глава 9: Старые новые знакомые, новые старые знакомые, взаимно знакомые знакомые

Лю Цингэ выглядел искренне удивленным, обнаружив, что они направляются к павильону Теплых Красок, и хотя это осознание заставило его отстать на полшага, этого всё же было недостаточно, чтобы заставить его прекратить преследование. Он продолжал следовать за Шэнь Цинцю через город вплоть до самых дверей борделя, где Лю Цингэ казался таким же растерянным, будто только сейчас впервые узнал о цели их пути. — Я думал, ты сказал это только для того, чтобы избавиться от меня, — признался Лю Цингэ; он выглядел почти угрюмым, если не считать красноты, поползшей по его шее и сделавшей его под стать крашеной двери. — Так и было, — подтвердил Шэнь Цинцю. — Просто это по совпадению оказалось правдой. Последний шанс уйти и поберечь свою нежную чувствительность. — Всё в порядке, — проворчал Лю Цингэ. — Ты ведешь расследование. Это приемлемо. — Не припомню, чтобы я спрашивал твоего одобрения, — колко ответил Шэнь Цинцю. — И надеюсь, ты не заблуждаешься, полагая, что твое присутствие помешает мне воспользоваться профессиональными услугами дам, если я того пожелаю. Лицо Лю Цингэ исказилось от крайнего напряжения. Однако Шэнь Цинцю, возможно, перегнул палку, потому что теперь Лю Цингэ, похоже, воспринял это как вызов. А Лю Цингэ был неспособен отступить, когда вызов брошен. Девушки на балконе здания махали веерами и платками, выкрикивая непристойные кокетства, и Шэнь Цинцю подумывал помахать им в ответ просто для того, чтобы позлить Лю Цингэ. Но вскоре они уже были внутри, в окружении дурманящих запахов благовоний и духов дорогого борделя. Этот аромат казался Шэнь Цинцю теплым и уютным, каким-то образом в обход его сознательной памяти (или её отсутствия). Девушка в красных шелках вышла поприветствовать их; её лицо было прелестным и свежим, с минимумом косметики, чтобы сияла естественная красота. Шэнь Цинцю отметил, что она, скорее всего, новенькая, а значит, не узнает его и не поможет с теми вопросами, которые ему нужно было задать. — Приветствуем бессмертных мастеров в павильоне Теплой Красной ночи. Как эта ничтожная может сделать ваш визит приятным? — спросила девушка, хлопая ресницами и сладко улыбаясь. — Я хотел бы встретиться с хозяйкой, — сказал Шэнь Цинцю. — Она та же женщина, что управляла здесь более пяти лет назад? — Матушка Ли за главную уже больше пятнадцати лет, — быстро ответила девушка. — Хорошо. — Шэнь Цинцю достал из рукава серебряный таэль и вложил его в ладонь девушки. — Пусть она немедленно встретится со мной. Я готов заплатить за её время. Скажи ей, что Шэнь Цинцю вернулся. Девушка не убежала сразу, хотя её глаза и блеснули при виде серебра. Вместо этого она проводила их в отдельную комнату в стороне от главного зала, скорее маленькую кабинку, учитывая, что стены здесь заменяли гобелены. Это место предназначалось больше для развлечений, чем для более активных занятий: здесь были мягкие подушки и низкий столик, но никакой кровати. Девушка убежала за хозяйкой, но как только она ушла, вошла другая работница борделя — женщина постарше, с более резким лицом и густым слоем грима. — Это ты! А-Цзю, ты вернулся! — провозгласила женщина. — Как видишь, — охотно согласился Шэнь Цинцю. Глаза женщины метнулись к Лю Цингэ, подозрительно сузились, а затем снова вернулись к Шэнь Цинцю. Было очевидно, что она спрашивает о чем-то без слов, в духе «кто это?» или «что он здесь делает?». Но поскольку Лю Цингэ оставался стоически зажатым и молчаливым, отводя взгляд в пространство, женщина, в свою очередь, проигнорировала его. — Ты останешься? Подать тебе как обычно? — Если не возражаешь, — сказал Шэнь Цинцю, хотя и понятия не имел, что было его «обычным» заказом. Но женщина, похоже, знала его и то, зачем он сюда приходил, так что это было именно то, что ему нужно. — А твой друг? Что-нибудь для него? — спросила женщина уже с меньшим энтузиазмом. — В самом деле, Лю-шиди. Ты чего-нибудь хочешь? — Мне ничего не нужно, — отрезал Лю Цингэ. Женщина ушла и через удивительно короткое время вернулась вместе со слугами, несущими обильный поднос с едой и вином, а также с молодой женщиной с пипой. Еда была расставлена на столе, вино щедро разлито и Шэнь Цинцю, и Лю Цингэ. Девушка с пипой устроилась в углу и улыбнулась Шэнь Цинцю. — А-Цзю, столько времени прошло! — хихикнула музыкантша в явном воодушевлении. — Вспомню ли я твои любимые песни, а? — Всё в порядке, сегодня я хотел бы послушать то, что популярно в эти дни, — ответил он. Он мог бы вернуться к своим старым фаворитам, когда останется один и сможет насладиться музыкой без диссонирующего присутствия Лю Цингэ. Музыкантша усмехнулась и начала играть. Женщина с резким лицом снова вернулась и фамильярно уселась за стол. В руках у неё был веер, кричаще-красный, с нарисованным на нем роем белых бабочек; она по-дружески хлопнула им Шэнь Цинцю по плечу. — Честное слово, А-Цзю, ты просто провалился сквозь землю на пять лет, — сказала женщина. — Ходили слухи, что ты мертв! Эти старые сухари с горы заслали тебя куда-то? Лю Цингэ, который до этого осторожно прихлебывал вино из своей чарки так, словно ожидал там яд, от слов женщины едва не поперхнулся, заходясь в беззвучном кашле и содрогаясь всем телом. — В каком-то смысле так и было, — ответил Шэнь Цинцю. — Во время миссии у меня случилось искажение ци, и я полностью потерял память. Из-за этого я был… не на своем месте какое-то время. — Ай-яй, что значит потерял память! Это что же, ты никого не помнишь? — спросила женщина, поначалу приняв это за шутку, пока не всмотрелась в Шэнь Цинцю внимательнее и не поняла, что он говорит совершенно серьезно. Потрезвев, она откинулась назад и пристально посмотрела на него. — Правда? А-Цзю, неужели ты не помнишь меня? Свою Ян-цзе? — Прости, цзе-цзе, — сказал он. — Я никого не помню. Женщина цокнула языком и покачала головой: — Бедный А-Цзю! Так вот почему ты потерялся совсем один! — Я был едва ли совсем один, — заметил Шэнь Цинцю. Прежде чем он успел добавить что-то еще, его взгляд переместился к порогу, где стояли и заглядывали внутрь еще две женщины. По тому, как они шептались за своими веерами, передавая друг другу имя «А-Цзю», стало ясно, что это еще больше его прошлых знакомых. Он жестом пригласил их войти, и обе женщины вошли, приветствуя его и представляясь — очевидно, они уже прослышали о его состоянии. Женщины осведомлялись о его здоровье, и не только о памяти: достаточно ли он ест, хорошо ли спит, не обижает ли его кто. Шэнь Цинцю сносил их расспросы так же, как часто сносил придирки и назойливость тетушки Мэй, понимая, что это исходит из того странного материнского (или, в некоторых аспектах, матриархального) порыва некоторых пожилых женщин опекать молодых людей. Он готов был поспорить, что старше некоторых из этих дам, но самосовершенствование сохранило его облик достаточно юным, чтобы он часто становился объектом подобного внимания. В конце концов появилась и матушка Ли; она вошла медленно, во всем своем великолепии и тяжелых украшениях, оглядывая отдельную кабинку, как королева, инспектирующая свои владения. — И что, А-Цзю платит вам всем за то, чтобы вы ему досаждали? — потребовала она ответа. Женщины притихли под взглядом хозяйки, бросая на него вопросительные взоры в поисках подтверждения. — Разумеется, — сказал Шэнь Цинцю, поднимая чарку с вином в негласном тосте. — Мы празднуем мое возвращение, небольшое излишество вполне понятно. Уголок губ матушки Ли дернулся то ли от забавы, то ли от удовольствия при мысли о сумме денег, которую она выручит. Естественно, как и любой заботливый владелец заведения, она следила за тем, чтобы клиентов не «обслуживали» слишком усердно или слишком часто, зная, что любой ущерб их телам в долгосрочной перспективе скажется на их ценности. Именно поэтому ей нравились такие клиенты, как Шэнь Цинцю, которые приходили больше за душевной близостью или развлечением, нежели за сексом. Не то чтобы он был единственным; хватало мужчин, плативших хорошие деньги за возможность выговориться о своих бедах или поплакать на груди сочувствующей женщины, даже если этой женщине платили за то, чтобы она слушала и гладила его по голове. Но Шэнь Цинцю был и самым постоянным из таких клиентов, и самым щедрым в оплате, не говоря уже о том, что его «постоянные» дамы искренне его любили. Его отсутствие ощущалось в бухгалтерских книгах так же остро, как и в сердцах его любимых цзе-цзе, но именно бухгалтерские книги волновали хозяйку больше. Матушка Ли тоже села за стол, и слуга принес еще вина и чаш. Атмосфера стала более праздничной, за столом начали произносить тосты. Шэнь Цинцю выпил совсем немного, налегая в основном на тарелку с закусками - множеством сладостей, которые он очень любил, но которыми не имел возможности часто баловаться в последние несколько лет. — Угощайся, Лю-шиди, — щедро предложил он Лю Цингэ. — В моем распоряжении жалованье, накопленное за пять лет, и сегодняшние траты едва ли оставят в нем заметный след. Лю Цингэ хмыкнул и взял с подноса одно маленькое пирожное, выглядя при этом нелепо: он держал его кончиками пальцев так, словно это было какое-то ядовитое насекомое. Он съел его из вежливости, но всё это время вид у него был крайне неуютный. Затем Шэнь Цинцю повернулся к хозяйке и попросил предоставить ему полный список женщин, которых он нанимал на протяжении многих лет. Как и ожидалось, не все из них всё еще были в борделе. Контракты пары из них были выкуплены другим заведением, одна сумела выйти замуж, а одна умерла. Но для заведения такого масштаба, как павильон Теплой Красной ночи, это было ожидаемо, и хозяйка пообещала просмотреть записи и составить полный список. — Возможно, мне было бы проще помочь, если бы я знала, зачем тебе этот список? — спросила матушка Ли. — Я намерен задать несколько вопросов, — ответил Шэнь Цинцю. — К сожалению, из-за потери памяти мне приходится собирать информацию о себе трудным путем. Но если я рассказывал какие-то личные подробности кому-то из здешних женщин, я надеюсь, что кто-нибудь из них вспомнит. — О! — Ян-цзе оживилась. — Что же ты сразу не сказал! Я могу подсказать тебе, кто вероятнее всего знает о твоей жизни, А-Цзю. Есть пара девушек, с которыми ты был особенно близок в этом плане. Я могла бы позвать их прямо сейчас. Было еще достаточно рано, так что многие женщины были свободны и не заняты клиентами. — Я был бы признателен, — Шэнь Цинцю склонил голову. — Но, ах… — Ян-цзе значительно посмотрела на Лю Цингэ. — Ты хочешь, чтобы при этом разговоре присутствовал кто-то еще? — В присутствии Лю-шиди нет необходимости, нет, — согласился Шэнь Цинцю. — И я уверен, что он сам жаждет возможности уйти. — Я могу подождать снаружи, — сказал Лю Цингэ. Вероятно, он имел в виду «снаружи здания», но две женщины поспешили проводить его, и, судя по повороту, в который они его направили, его явно спровадили в общий зал. Шэнь Цинцю изо всех сил старался не выглядеть слишком уж забавленным, наблюдая, как несгибаемого Бога Войны Байчжань ведут, словно заблудшее дитя, умелые руки женщин, почуявших богатство и не желающих так просто отпускать тяжелый кошелек. Поспешность, с которой удалили Лю Цингэ, говорила о заботе о частной жизни Шэнь Цинцю, и хотя он ценил добрые намерения, его пугало то, что это могло означать. — Всё настолько плохо, Ян-цзе? — спросил он. — А-Цзю, даже если бы это было не так, мы помним, как сильно ты дорожил своей тайной. Шэнь Цинцю всё равно истолковал это как «всё плохо», но какие бы унизительные подробности своей жизни ему ни предстояло услышать, он всё же чувствовал себя далеким от этого опыта, не имея о нем никаких личных воспоминаний. Тем не менее, как бы он ни чувствовал себя оторванным от той старой жизни, он всё же оценил проявленную деликатность.

***

Лю Цингэ нечасто чувствовал себя не в своей тарелке; во многом это объяснялось тем, что он был человеком простой жизни с прямолинейными запросами. Всё, что ему требовалось, это хороший бой и достойное поведение на пути к нему. Поэтому сейчас, ожидая в общем зале, куда его спровадили, он сидел прямо, положив ладони на колени и стараясь не касаться абсолютно ничего и никого. Если бы кто-то из двух работниц борделя, проводивших его из личных покоев, попытался применить свои профессиональные навыки поблизости от него или, что еще хуже, непосредственно на нем, он бы точно встал и ушел. К несчастью, он оказался в неловкой ловушке: девушки были весьма вежливы и чутки к его личным границам, а потому просто уселись на подушки напротив него и пытались соблазнить лишь чтением чайного и обеденного меню. Каким бы ханжой ни был мужчина, невозможно было превратить предложение подкрепиться во время ожидания во что-то непристойное. В конце концов, просто чтобы занять чем-то руки, он принял чаю, который одна из женщин грациозно ему подала. Чай был хорошим, насколько он мог судить. Он не слишком разбирался в таких вещах. Именно в этот момент он понял, что мог бы использовать это время чуть более продуктивно, и спросил одну из женщин, через каждую ли работницу павильона Теплой Красной ночи «прошел» Шэнь Цинцю. Обе хихикнули, глядя на то, как покраснело его лицо от одного только вопроса. — «Прошел», — эхом отозвалась одна из них, слегка насмешливо. Лю Цингэ не понимал, что не так с его формулировкой. Если это был какой-то непреднамеренный намек, то… ну, работницам борделя пристало последними смеяться над такими вещами, особенно когда вопрос и так касался… этого. — Довольно грубый вопрос, не находите? — упрекнула его вторая женщина, та, что помоложе. — Простите, я не хотел проявить неуважение, — ответил Лю Цингэ, и он не лгал. Он был уверен, что у них и так хватает проблем с работой в подобном месте, чтобы еще и выслушивать критические замечания. — Не поздновато ли для извинений? — легкомысленно заметила первая. Лю Цингэ не понимал, что он сделал такого ужасного, пока она не добавила: — Я помню, как грубо ты вел себя в прошлый раз, когда пришел сюда. Не думай, что об этом все забыли. Лю Цингэ смутился, вспомнив тот случай, когда он ворвался к Шэнь Цинцю в борделе много лет назад; прошло столько времени, что он почти забыл об этом инциденте. Считая свои действия в тот момент абсолютно оправданными, он и не помышлял о том, что за это стоит извиняться. Однако под осуждающим взглядом, которому его подвергли, Лю Цингэ всё же ощутил смутную догадку, что поступил дурно, пусть даже это знание и не вязалось ни с одним из его давних убеждений. Шэнь Цинцю появился в этот момент как нежданный спаситель, направляясь к ним с отсутствующим видом. — Лю-шиди, идем, — сказал он, взмахнув рукой так, словно подзывал собаку к ноге. Лю Цингэ был слишком воодушевлен спасением, чтобы придираться к этому. Шэнь Цинцю проявил больше почтения к женщинам, передав им небольшой кошелек с монетами. — За время, которое вы потратили на его развлечение, — пояснил Шэнь Цинцю, — поскольку он вряд ли знаком с обычным этикетом в таких делах. — Как и всегда, А-Цзю заботится о нас! — Девушки мгновенно растаяли при виде него, словно он, в отличие от Лю Цингэ, не мог совершить никакой ошибки. Когда они наконец оказались снаружи и отошли подальше от павильона Теплой Красной ночи, Лю Цингэ выпалил: — Тебе не нужно было платить им. Я ничего с ними не делал. Шэнь Цинцю как раз потирал переносицу, всё еще выглядя задумчивым, но от слов Лю Цингэ он остановился и повернул голову, чтобы одарить его абсолютно уничтожающим, бесстрастным взглядом. — Разумеется, я бы заплатил больше, если бы думал, что ты достал свой второй меч для спарринга, — грубо ответил он. — Но независимо от того, чем ты с ними занимался, Лю-шиди, ты платишь за их время, потому что это время могли занять другие клиенты. Я понимаю, что некоторые мужчины считают, будто сила оружия дает им право пренебрегать элементарной вежливостью, но я не ожидал, что ты из их породы. Лю Цингэ смутился. Об этом уже заходил разговор, когда они только вошли в город и упомянули бордель, но Шэнь Цинцю настолько привык антагонизировать окружающих, что Лю Цингэ не принял всерьез его слова об этом пункте… бордельного этикета. — И я полагаю, что оплата была необходима, учитывая, какими раздраженными они выглядели рядом с тобой, — Шэнь Цинцю продолжил проворачивать нож в ране. — Что такого ужасного ты им сказал? — Я… ничего. Они… вспомнили один случай. Из прошлого. — Случай, — сухо повторил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ вздохнул и рассказал ему о том времени, которого Шэнь Цинцю не помнил: как он ворвался в бордель, чтобы уличить его в распутстве. Шэнь Цинцю посмотрел на него как на законченного идиота; по правде говоря, это выражение лица было привычным для Шэнь Цинцю, хотя после потери памяти оно встречалось реже. Лю Цингэ определенно помнил, что раньше получал такие взгляды чаще, но, учитывая уклон их разговора, возможно, не стоило делать вывод, что это заслуга «смягчившегося» Шэнь Цинцю. Скорее, он сам, Лю Цингэ, вел себя сейчас чуть менее глупо, чем во времена их ученичества. Определенно, вещи, которые тогда казались отличными идеями, теперь представали в ином свете. — Невероятно, — пробормотал Шэнь Цинцю. — С мечом и всем прочим? Орал, как задиристый бандит? — Я бы не стал так это описывать, — запротестовал Лю Цингэ. — Ты бы не стал. Но стала бы комната, полная женщин, описывать это иначе, когда какой-то невменяемый заклинатель вышибает их дверь и устраивает шум, пугая и их самих, и клиентов, от которых зависит их жизнь? Лю Цингэ, который всегда уделял больше мыслей тем людям, что тратят деньги в борделях, чем тем, кто там работает, внезапно был вынужден признать: работницы борделя не были абстрактным элементом обстановки, дополняющим заведение наравне с кроватями или кувшинами вина. Никогда не замечая за собой этого слепого пятна, он потерял равновесие от того, что на него так прямо указали. К несчастью, прежде чем это прозрение успело укорениться, его язык первым бросился на защиту: — Ты тоже заклинатель, и они, кажется, не против твоего присутствия. — Конечно нет, — фыркнул Шэнь Цинцю. — Они самые близкие люди, похожие на друзей, которых я нашел на этой горе. Как только он это сказал, лицо Шэнь Цинцю неприятно исказилось, будто он вовсе не собирался этого раскрывать, а затем разгладилось до полной нейтральности в запоздалой попытке скрыть свою реакцию. Лю Цингэ уже чувствовал первые ростки стыда за свое поведение, пусть даже до конца не понимал почему, а потому ничего не сделал, когда Шэнь Цинцю так открылся. Они продолжали идти через город вверх к ступеням, которые вели обратно в Цанцюн. У обоих были мечи, и они могли бы разойтись в разные стороны и добраться своим ходом, но существовало негласное соглашение, что это было бы трусостью, а ни один из них не был тем человеком, который проявит подобную слабость, пусть и по разным причинам. — Что они тебе рассказали? — спросил Лю Цингэ, когда город остался позади и они поднимались по лестнице в одиночестве, под присмотром лишь ветра, шелестящего в листве. — Ничего такого, что показалось бы тебе интересным, я уверен, — отрезал Шэнь Цинцю. Лю Цингэ обдумал это. — Ты узнал о своей семье? — спросил он. — Её нет. — У них не было никакой информации? — Нет никакой семьи, — огрызнулся Шэнь Цинцю. — У меня её нет. Никогда не было. Лю Цингэ после этого замолчал, хотя бы потому, что не знал, что на это сказать. Шэнь Цинцю не казался особо обеспокоенным чем-либо из своего прошлого. Он отметал и не придавал значения своим проступкам, насмехался над слухами и принимал свою репутацию как должное, словно это кто-то другой носил имя Шэнь Цинцю в прошлом, а он лишь изучал этого человека, как будто заменял того, кто когда-то носил тот же титул. Но сейчас Шэнь Цинцю выглядел усталым и даже павшим духом, приближаясь к тому самому скверному расположению духа, которое он всегда выказывал со времен ученичества и до своего исчезновения. Лю Цингэ только сейчас, когда Шэнь Цинцю вернулся к своей желчности, заметил, насколько «легче» этот человек казался в последнее время. Теперь Лю Цингэ чувствовал себя немного глупо из-за того, что его раздражала небрежность Шэнь Цинцю в отношении потерянных воспоминаний. Возможно, именно они были тем бременем, которое превратило Шэнь Цинцю в того вероломного змея, каким он был в прошлом. Да, чем больше Лю Цингэ думал об этом… стала бы Цзи Жань терпеть Шэнь Цинцю, будь тот предателем? Разве не его надежность восхваляла Цзи Жань и не ею ли восхищались члены ордена Цзи? Времени, которое потребовалось Лю Цингэ на эти раздумья, хватило, чтобы они достигли вершины лестницы, и пришла пора расходиться. Шэнь Цинцю ушел, не сказав ни слова на прощание, а Лю Цингэ, которого так же мало интересовали любезности, вскочил на меч, чтобы вернуться на Байчжань.