Глава 11: Это собрание могло бы быть лично доставленным свитком

К неудовольствию Цзи Жань, Шэнь Цинцю раскрыл ей далеко не всё и уж точно утаил самые тревожные подробности. Ему требовались сведения, а сбор информации процесс по самой своей природе медленный и кропотливый, которому нетерпение шло только во вред. В некотором смысле Шэнь Цинцю был даже благодарен за то, что его тайны могли еще какое-то время подождать, хотя теперь, когда он знал, с каких именно сторон уязвим, это заставляло его нервничать еще сильнее. Были ли его страхи преувеличены? Знай об этом Цзи Жань, она, возможно, так бы и сказала, но Шэнь Цинцю предпочитал избыточную осторожность глупой беспечности. Ему просто нужно было выяснить, находится ли он в безопасности. Вот и всё. Не только здесь, на хребте Цанцюн, но и в любом другом месте, где его могли бы выследить. Для этого ему необходимо было узнать, у кого когда-то находился контракт на владение им. Пока этот документ не окажется у него в руках чтобы доказать, что его свобода была выкуплена, или сжечь его, если он всё еще имел силу, он должен был сделать всё возможное ради его получения. Возвращение к обязанностям горного лорда отчасти могло помочь в этом деле. Когда-то он содержал сеть информаторов, но она всегда оставалась неофициальной. Он не привлекал заклинателей к подобной работе, поскольку в основном собирал те новости, которые заклинатели обычно упускали из виду. Первую ниточку этой тайной сети он нащупал в павильоне Теплых Краснок . Несколько работавших там женщин были его постоянными осведомительницами, передававшими собранные сплетни из окрестных земель и более отдаленных краев. Они продолжали собирать новости, даже когда им некому было их передавать, но часть сети пришла в упадок, поскольку выплаты прекратились около года назад, когда иссяк ранее созданный Шэнь Цинцю денежный запас. Ничего страшного, подобные вещи можно восстановить. Шэнь Цинцю пришел к выводу, что прежде он использовал добытую из этих источников информацию главным образом для того, чтобы дополнять свои отчеты в качестве лорда пика и давать ордену Цанцюн более точные советы. Однако для выполнения первой задачи Шэнь Цинцю решил использовать её в личных интересах. Пока он еще осваивался на Цинцзин, он поручил своим «пташкам» искать сведения, не связанные с хребтом Цанцюн. То, что он хотел узнать, было простым, и у него даже имелось имя для зацепки: Цю. Эту крупицу информации он получил от одной из своих постоянных спутниц в борделе, и в глубине души ему было досадно, что он оказался из породы тех мужчин, которые болтают о личных проблемах и раскрывают свои секреты на женской груди. Но с другой стороны, его раздражало, что прежний он не оставил после себя больше сведений, на которые можно было бы опереться. Тем не менее, пока что ему придется довольствоваться малым.

***

В течение следующего месяца Шэнь Цинцю вошел в новые для себя будни. Рутина, какой бы скучной она ни была, могла по-своему очень успокаивать. Ему больше не нужно было лично вести занятия, но, чтобы заново ознакомиться с учебной программой, он всё же продолжал заглядывать на каждый из уроков примерно раз в неделю. Управители залов с каждым визитом нервничали всё меньше, но зато становились всё более словоохотливыми. У Шэнь Цинцю было смутное ощущение, что раньше он бы просто отмахнулся от их жалоб, или, по крайней мере, они вообще не осмелились бы ни на что жаловаться. Теперь же он выслушивал их в течение какого-то формально-вежливого времени, после чего обрывал. Он полагал, что из-за этого выглядит мягче, чем прежде. Огромное количество времени он проводил за чтением: старых отчетов, свитков из личной библиотеки, собственных заметок. От такого обилия чтения у него раскалывалась голова, поэтому в конце дня он играл на гуцине, а если находился в особенно скверном расположении духа то спарринговал с Цзи Жань. С Лю Цингэ он не спарринговал. И вовсе не потому, что Лю Цингэ не пытался, — этот человек, казалось, возникал из ниоткуда каждый божий день и требовал боя. — Чувство вины делает мужчину весьма податливым, — заметил как-то Шэнь Цинцю в разговоре с Цзи Жань, задумчиво поглядывая в окно на Лю Цингэ, который расхаживал перед Бамбуковой хижиной, точно дикий зверь. — Как и глупость, — сухо отозвалась Цзи Жань. — Тебе не приходило в голову, что он, возможно, просто хочет с тобой подружиться? — Абсолютно исключено. — «Нет, не приходило в голову» или «нет, не думаю, что он хочет подружиться»? — Ты и сама в это поверить не можешь. — …Знаешь, иногда невоспитанные мальчишки дергают девочек за косы, чтобы привлечь их внимание… — Я обеспечу ему внимание прямиком с обрыва, — пробормотал Шэнь Цинцю. Если Лю Цингэ становился слишком навязчивым, Шэнь Цинцю поспешно уходил, заявляя, что у него есть дела у подножия горы, а Лю Цингэ всегда безошибочно истолковывал это как поход в Теплой Красной павильон. Первые несколько раз это помогало отвадить его, но Лю Цингэ, судя по всему, стремительно отращивал толстую кожу: через неделю он, вместо того чтобы поджать хвост и отступить, начал настаивать на том, что пойдет вместе с ним. Поначалу Шэнь Цинцю был ошеломлен, а затем искренне раздосадован, когда Лю Цингэ сдержал слово и действительно увязался за ним в бордель. Шэнь Цинцю подумывал подстроить какую-нибудь сцену, чтобы еще больше смутить своего раздражающего шиди — например, притвориться, будто он и впрямь пришел ради плотских утех, — но в итоге оказалось куда забавнее заставить Лю Цингэ сидеть в той же комнате, пока Шэнь Цинцю принимал отчеты от своих шпионов. Лю Цингэ сидел с совершенно озадаченным видом, мало что понимая из сути докладываемого. Какое ему было дело до того, что какая-то миссия Тяньи провалилась с треском, или что у какого-то заклинателя из Хуаньхуа обнаружился внебрачный сын? Какую разницу для них, путешествующих на мечах, играло то, что этот регион затоплен, а в том скоро построят мост? Изначально у Шэнь Цинцю были опасения насчет того, стоит ли раскрывать свой частный канал информации перед Лю Цингэ, который мог бы украсть всё это ради собственной выгоды. Однако быстро выяснилось не только то, что Лю Цингэ понятия не имеет о значении большинства этих сведений, но и само созерцание его растерянного лица, пока он слушал отчеты «пташек» Шэнь Цинцю, доставляло отдельный вид удовольствия.

***

Спустя месяц с небольшим после возвращения Шэнь Цинцю пришло время ежемесячного собрания лордов пиков. Разумеется, одно такое собрание уже проходило сразу после его возвращения, но он на нем не присутствовал, да и никто этого от него не ожидал, учитывая обстоятельства. Теперь всё было иначе. Шэнь Цинцю, только-только вставший на ноги в ордене, хотел получить представление о более масштабных административных процессах ордена, которое могло дать это собрание. Не лишним было бы и немного разобраться в тонкостях межличностных отношений, хотя это конкретное любопытство он держал при себе, словно боясь слишком сильно раскрыть свои карты. Для большинства других лордов пиков это было рутинным делом, но для Шэнь Цинцю это в остальном обыденное собрание должно было стать первым возвращением к регулярным обязанностям в глазах остальных. Это доставляло ему немало головной боли, пока он пытался сообразить, какой образ ему следует принять. Одеяние ордена Цзи было аккуратно отложено в сторону, слишком спорное заявление о верности, чтобы так рисковать. Новые одежды обошлись бы недешево, да и заказать их в такие короткие сроки было непросто. А его прежний гардероб был… Он потер пальцами тонкий шелк халата. Когда-то он тщательно выстраивал свой образ — элегантный и неприкосновенный, прекрасный ученый, холодный и гордый на своем пике. Этот образ было легко запятнать, подобно тому как любая крупица грязи отчетливо видна на белой одежде. Даже он сам презирал себя за такой выбор, пусть теперь и понимал, почему дистанция от его прежнего «я» была так притягательна. Но если бы он хотел вернуть тот образ, ему следовало сделать это с самого начала. Теперь же, попытайся он облачиться в те же наряды, он бы просто выглядел пустым карьеристом, ухватившимся обеими руками за более высокое положение в гораздо лучшем ордене. И был ли хребет Цанцюн лучшим орденом, или он просто был более богатым и могущественным? Цзи Жань никогда не использовала такие критерии для оценки достоинства ордена, и если раньше Шэнь Цинцю и поступал так, то теперь точно этого не делал. Где же находилась гармоничная середина между двумя столь разными позициями и двумя столь разными орденами? Заклинатель остается заклинателем, одет ли он в шелка или сражается ржавым мечом. Что ж, тогда… На одном краю гардероба Шэнь Цинцю висели одежды, подходящие для выполнения миссий. Менее воздушные и декоративные, сделанные из более прочных материалов и имеющие меньше украшений. Он натянул самый практичный из этих нарядов: желтовато-коричневые, теплые коричневые тона и узнаваемый зеленый цвет Цинцзин для верхнего халата. Скромная вышивка, разве что вокруг воротника. Шэнь Цинцю подозревал, что эти вещи предназначались для путешествий инкогнито, но это подходило его целям: другие лорды пиков вряд ли видели его в таком виде часто, если вообще когда-либо видели. Они будут вынуждены смотреть на него самого, вместо того чтобы, едва завидев одежды, вернуться к своему прежнему мысленному образу. Цзи Жань выбрала для него заколку для волос, чуть более вычурную, чем выбрал бы сам Шэнь Цинцю. Но, как она настаивала: — Ты всё еще должен вести себя как лорд пика. Нельзя позволить им думать, будто тебя пугает твое собственное новообретенное богатство. — Кого вообще может напугать избыток денег? — фыркнул Шэнь Цинцю. — Может, теперь ты и веер мне выберешь? Цзи Жань властно хмыкнула, но так и поступила причем выбрала веер, который он сам бы никогда не взял. На нем были изображены жизнерадостные желтые магнолии; он узнал в этом свою собственную работу, но, судя по жесткости спиц, вероятно, никогда им не пользовался. Он подходил к желтовато-коричневым и более теплым оттенкам его наряда, чего нельзя было сказать о кислой мине на его лице. — Ты хочешь увидеть, как они удивленно вылупят глаза, или нет? — серьезно спросила его Цзи Жань. Шэнь Цинцю резко раскрыл веер, чтобы скрыть язвительную усмешку, которую вызвала эта мысль. Что ж, возможно, на самом деле и хотел. С момента своего возвращения он больше всего на свете любил ставить всех вокруг в тупик. Но не будет ли его попытка слишком прозрачной? — Он мне всё равно не идет, — проворчал он. — С таким лицом тебе идет всё что угодно! — ответила Цзи Жань и бросила ему второй веер. Этот был совершенно заурядным, с сочными бамбуковыми листьями на фоне бирюзового неба. Странно, но Шэнь Цинцю показалось, что он не так хорошо сочетается с его нынешним обликом. Ему пришлось признать, что, возможно, у Цзи Жань было более четкое представление о том, к чему Шэнь Цинцю должен стремиться. К образу кого-то гораздо более теплого и доступного, чем Шэнь Цинцю когда-либо себя ощущал, но, возможно, именно таким он постепенно и становился в ордене Цзи, где был для всех ворчливым шигэ, а не самым презренным из лордов пиков Цанцюн. Тем не менее, он отложил оба веера в сторону и выбрал тот, на котором простыми черными чернилами был выведен силуэт гор. Строгий и элегантный, но на первый взгляд относительно скромный.

***

Хотя на протяжении всего этого месяца на хребте Цанцюн Шэнь Цинцю больше и последовательнее всего досаждал Лю Цингэ, нельзя сказать, будто у него не было других людей, с которыми он регулярно взаимодействовал. Цзи Жань изнывала от скуки и не находила себе места, а потому частенько спускалась к подножию горы или напрашивалась в спутницы к любому, кто готов был взять её с собой на миссию, чаще всего это была группа учениц Сяньшу, которые прониклись к ней симпатией. В других случаях она отвлекала внимание Лю Цингэ, устраивая с ним спарринги, или отправлялась общаться с любым другим лордом пика, который желал потратить полшичэня на то, чтобы поглазеть на неё, словно она была каким-то заезжим диковинным зрелищем. Шэнь Цинцю предоставлял её самой себе, поскольку, насколько он мог судить, она, похоже… развлекалась. Весьма странно. Шан Цинхуа изо всех сил старался не пересекаться с Шэнь Цинцю, но лорд пика Аньдин, как выяснилось, располагал собственной шпионской сетью, по всей видимости, даже более искусной, чем у самого Шэнь Цинцю. Поэтому Шэнь Цинцю неизменно выкраивал время в своем расписании, чтобы пойти и хорошенько потрясти эту клетку, дабы посмотреть, что оттуда вывалится. Обычно ничего принципиально нового не обнаруживалось, но порой Шан Цинхуа выдавал ошеломляющие заявления, свидетельствовавшие о гораздо большей проницательности, чем Шэнь Цинцю от него ожидал. Он как-то спросил Шэнь Цинцю, разговаривал ли тот с Юэ Цинъюанем о прошлом. Вопрос был задан на удивление колко, и Шан Цинхуа при этом внимательно вглядывался в лицо Шэнь Цинцю, словно пытаясь прочесть на нем какой-то конкретный ответ. — И о чем же мне спрашивать касательно прошлого, хм? — вопросил тогда Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа лишь пожал плечами, поспешил замять тему и что-то пробормотал себе под нос, но очевидно, что он ожидал какого-то драматического развития событий на этом фронте. Что, в свою очередь, возвращало Шэнь Цинцю к тому самому грозовому центру, вокруг которого вращались все его тревоги. Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю не мог до конца объяснить, да и не хотел полностью понимать, важность или значимость Юэ Цинъюаня. То, что у них было общее прошлое, означало, что Юэ Цинъюань обязан знать о нем ужасные вещи. Прежде чем Шэнь Цинцю успел скатиться в пучину самых катастрофических сценариев, Цзи Жань предложила ему рассмотреть все варианты, даже настолько оптимистичные, что Шэнь Цинцю сразу бы их отбросил. Шэнь Цинцю не оценил формулировку этого предложения, но всё же последовал ему. Итак. Каковы были варианты? Что Юэ Цинъюань знал о его прошлом и использовал это как рычаг давления? Что он знал, но не использовал это как рычаг? Что Шэнь Цинцю знал о нем не менее скверные вещи, а потому их отношения держались на хрупком балансе гарантированного взаимного уничтожения? Каков был наилучший сценарий… что Юэ Цинъюань знал всё, и ему было всё равно? Цзи Жань была права, заставив его рассмотреть все вероятности, но теперь это означало, что он должен быть готов к каждой из них. Чувствуя себя застигнутым врасплох и будучи не в силах задавать прямые вопросы, Шэнь Цинцю тем не менее раз в несколько дней отправлялся пить чай с Юэ Цинъюанем. Иногда они вместе совершали прогулки. В других случаях Шэнь Цинцю ужинал с ним на Цюндин. Если бы его спросили, Шэнь Цинцю стал бы настаивать, что просто держит врага поближе к себе. Но Юэ Цинъюань каждый раз бывал настолько искренне рад, что это притупляло бдительность Шэнь Цинцю. Они говорили обо всем, кроме них самих. Часы уходили на мелкие заботы ордена, споры о традициях, детальные обсуждения заклинательских практик. Ничего личного, никогда, словно вокруг этой темы была проведена яркая, светящаяся черта, которую ни один из них не решался переступить.

***

Шэнь Цинцю явился на собрание лордов пиков ни слишком рано, ни слишком поздно, и придал своему лицу выражение вежливой сосредоточенности. К этому моменту он успел пересечься хотя бы по разу едва ли не с каждым из владык; многих из них одолевало любопытство касательно вернувшегося собрата по ордену и тех странных перемен в нем, о которых судачили все вокруг. Ци Цинци, и прежде не числившаяся среди самых восторженных его знакомых, всё же приветственно кивнула ему через всю комнату, когда он занимал свое место. Шан Цинхуа, войдя в зал, нервно и озадаченно воззрился на него, но после на удивление спокойного приветствия прошмыгнул к своему сиденью. Остальные лорды пиков подтягивались один за другим, адресуя Шэнь Цинцю различные мимолетные знаки внимания, однако особой теплоты при этом не выказывали. Вэй Цинвэй, неудержимый на фоне остальных, громогласно заметил: — Ах, Шэнь-шисюн вернулся к нам! Ты выглядишь совсем по-другому, шисюн! — Разве? — вопросил Шэнь Цинцю, приподняв бровь. У него возник порыв потянуться за веером и раскрыть его, чтобы защитить лицо, но он вовремя себя одернул. Ему нужно было казаться открытым, а значит, они все должны были видеть его лицо. Разве они не скучали безумно по своему собрату по ордену? Если и нет, он определенно заставит их вести себя так, будто они исплакались по нему. — Будто совершенно другой человек, — согласился кто-то еще. — Твой вкус в одежде изменился? Шэнь Цинцю посмотрел на себя, изобразив легкое недоумение. — Я нашел эти вещи в своем гардеробе на Цинцзин, так что не думаю, будто он изменился настолько радикально, — заметил он. Вэй Цинвэй не удержался от шумного выражения своего удивления: — Неужели! Какое же редкое зрелище видеть лорда пика Цинцзин одетым столь непринужденно! — Я уж точно никогда прежде не видел, чтобы Шэнь Цинцю опускался до подобного, — пробормотал лорд пика Кусин, но достаточно громко, чтобы его услышали. Его собственное аскетичное одеяние было, пожалуй, полной противоположностью тому изысканному ученому великолепию, которое они сейчас косвенно критиковали. — Не думал, что вы все поддерживали со мной столь холодные отношения прежде, — обронил Шэнь Цинцю, умудрившись прозвучать почти невинно и одновременно переложив всю вину на них. Цзи Жань намекала, хотя Шэнь Цинцю в то время и не согласился с ней, что если сделать упор на факт его амнезии, это заставит остальных почувствовать себя неловко и удержит от излишних споров. Шэнь Цинцю ощетинился на это предложение, как и на любое проявление уязвимости со своей стороны. Но Цзи Жань, будучи женщиной, смотрела на вещи иначе: даже демонстрация слабости могла стать сильным ходом, если разыграть её правильно. Шэнь Цинцю принял эту тактику с неохотой, но признал её необходимость. В этот момент прибыл Юэ Цинъюань, в ту самую секунду, когда собрание должно было начаться. Пока все приветствовали его дружелюбными, перебивающими друг друга голосами, он окинул взглядом комнату, довольный тем, что все в сборе, и в самом конце его глаза на несколько мгновений дольше задержались на Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю понял в этот миг, что этот наряд стал для Юэ Цинъюаня точно таким же сюрпризом. — Чжанмэнь-шисюн, — Шэнь Цинцю склонил голову в ответном приветствии. Улыбка Юэ Цинъюаня коснулась его глаз.

***

Само собрание, если не считать первоначальной новизны, оказалось в точности таким же скучным и обыденным, как Шэнь Цинцю и ожидал. Но, будучи готовым к этому, он по крайней мере внимательно слушал на случай, если удастся почерпнуть что-то полезное. В основном это сводилось к наблюдению за его собратьями по ордену, которые изнывали от скуки ничуть не меньше, но держались главным образом на чувстве долга. Шан Цинхуа большей частью перебирал стопку своих бумаг, когда не делал каких-нибудь полезных замечаний. Вэй Цинвэй невидящим взором уставился вдаль, мыслями унесясь к куда более интересным вещам. Ци Цинци сидела, скрестив руки перед собой, и хотя её взгляд был прикован к одной точке на столе, она явно присутствовала здесь в большей степени, чем Вэй Цинвэй, поскольку изредка вставляла собственные реплики, если считала, что требуется внести ясность. Лю Цингэ, как и следовало ожидать, страдал на этом собрании так, словно оно было изощренной пыткой. Он не ерзал, чего Шэнь Цинцю вполне мог ожидать от человека, куда более склонного к физической активности, но его лицо застыло в выражении столь вымученного спокойствия, что это походило на гримасу боли. Вероятно, он бы и вовсе погрузился в медитативный транс, если бы не считал своим долгом изредка выкрикивать какое-нибудь возражение, стоило ему почуять угрозу для безопасности ордена. Что ж, по крайней мере, он знал свое предназначение и бил в свою сильнейшую сторону. Шэнь Цинцю на этом собрании почти ничего не говорил. Бывали моменты, когда он мог бы высказаться, но, всё еще не будучи уверенным в своем положении, он позволял этим мгновениям ускользнуть. Похоже, Юэ Цинъюань был единственным, кто замечал отсутствие его голоса: его взгляд то и дело переводился на Шэнь Цинцю и обратно. Впрочем, всякий раз то, на что Шэнь Цинцю не указывал, озвучивал какой-нибудь другой лорд пика, вероятно, они успели привыкнуть к этому за пять лет его отсутствия. Единственная легкая заминка, которой Шэнь Цинцю никак не ожидал, случилась в тот момент, когда зашла речь о незначительном территориальном споре с Тяньи из-за мигрирующего стада духовных зверей, охота на которых могла принести ценные материалы. Лю Цингэ, должно быть, узнал обстоятельства нарушенной миграции стада из того самого отчета, который предоставила осведомительница Шэнь Цинцю в борделе. Он ведь присутствовал там, когда женщина рассказывала историю об учениках, которые пытались изменить маршрут миграции, чтобы тот пролегал глубже по территориям обители Тяньи, но случайно перепугали зверей и заставили их целиком уйти на земли хребта Цанцюн. Лю Цингэ поднял голову и в упор уставился на Шэнь Цинцю, пока Юэ Цинъюань вслух размышлял, почему звери выказали столь нетипичное поведение. Он, вероятно, ждал, что Шэнь Цинцю что-то скажет, но подобная информация не предназначалась для общего собрания. Её следовало передать Юэ Цинъюаню с глазу на глаз, чтобы у того на руках оказался козырь во время предстоящих переговоров с Тяньи. Поэтому Шэнь Цинцю разразился ответным свирепым взглядом, отчаянно пытаясь подать Лю Цингэ знак помалкивать. Однако Лю Цингэ был слишком твердолобым, чтобы понять даже то, что ему заявляли прямо в лицо, так что на более тонкие намеки он точно не купился бы. Тогда Шэнь Цинцю, прибегнув к уловке, которую заготовил как раз для подобного случая, незаметно щелкнул пальцами под столом, пуская талисман. Тот прилепился к ноге Лю Цингэ и пустил в плоть легкий разряд молнии. Лю Цингэ глухо крякнул, когда его нога непроизвольно дернулась. — Что-то не так, шиди? — спросил Юэ Цинъюань, прервавшись и с беспокойством взглянув на него. Лю Цингэ нахмурился, и хотя он продолжал испепелять взглядом Шэнь Цинцю, до него, кажется, наконец-то дошло. — Ничего, — буркнул он. — Просто не сидится на месте. Юэ Цинъюань принял этот ответ и перешел к следующему вопросу.

***

— Почему? — спросил Лю Цингэ, когда ему наконец удалось загнать Шэнь Цинцю в угол после собрания. Шэнь Цинцю ожидал этого, а потому выбрал уютный закуток как раз для такого случая. — Мне пришлось бы заново обучить тебя по всей программе учеников Цинцзин, прежде чем ты начал бы понимать, почему в большинстве случаев раскрывать рот и выбалтывать всё вслух делает ситуацию только хуже, а не лучше, — ответил Шэнь Цинцю. — Ты играешь в вейци? — Конечно, — ответил Лю Цингэ, хотя и нахмурился от столь внезапной перемены темы. — И хорошо играешь? — Да. — Вот и проверим, когда ты в следующий раз придешь на Цинцзин. Лю Цингэ, должно быть, предположил, что предложение сыграть в вейци как-то связано с предыдущим предметом их разговора, а потому принял вызов. Шэнь Цинцю, впрочем, на самом деле просто менял тему.

***

Кто такая Цю Хайтан? По заверениям «пташек» Шэнь Цинцю, она не является кем-то особенным. Незначительная адептка захудалого ордена, вставшая на путь совершенствования довольно поздно, после того как её семью постиг трагический конец. Однако её история тронула сердца собратьев по ордену своими жестокими поворотами. Собственный жених Цю Хайтан, которого её семья великодушно освободила из рабства, оказался тем самым человеком, который вырезал всех её домочадцев и дотла сжег семейное поместье. Но это имя скреблось в памяти Шэнь Цинцю точно так же, как и все те знакомые старые вещи, а потому, пусть даже информаторы не были уверены в её значимости, Шэнь Цинцю знал наверняка. Он знал её. Или, по меньшей мере, знал о ней. В конце концов, её семья владела рабами. Какое еще могло быть объяснение той подступающей к горлу желчи всякий раз, когда он прокручивал имя Цю в голове, если не то, что они владели и им тоже? Для Шэнь Цинцю выглядело вполне логичным, что он воспользовался возможностью, созданной резней в доме Цю, чтобы сбежать. Бывший раб, совершивший это злодеяние, вероятно, действовал из мести к своим прежним хозяевам и вряд ли обратил бы особое внимание на других невольников, пытающихся ускользнуть под шумок и спастись от пожара. То, что мясник приходился Цю Хайтан женихом, скорее всего, было своего рода преувеличением при пересказе. Для молодых господ или барышень не было редкостью выбирать кого-то из рабов в любимчики и баловать их, невзирая на то, хотел того сам раб или нет. Порой они даже превращали подобные отношения в подобие запретных романов. Шэнь Цинцю отмахнулся от этой части истории как от несущественной для его нынешних забот. Что действительно не давало ему покоя, так это вероятность того, что Цю Хайтан могла потребовать возвращения любых беглых рабов. Как-никак, когда-то она была благородной дамой, да и сейчас, похоже, пользовалась полным сочувствием и поддержкой своего ордена. Насколько легко хрупкой, вызывающей жалость барышне заставить весь мир прогнуться под себя? Наилучшей надеждой Шэнь Цинцю в данном случае было то, что его документы сгорели вместе с поместьем Цю, но даже тогда… не могли ли сохраниться копии в других местах? Могла ли местная канцелярия удерживать у себя дубликаты всех рабских контрактов? Могли ли бумаги вообще пережить пожар например, будучи спрятанными в каком-то месте, специально защищенном от огня? Знает ли об этом Юэ Цинъюань? Мог ли Юэ Цинъюань заполучить эти бумаги? В голове Шэнь Цинцю продолжали вспыхивать самые разные варианты развития событий, подбрасывая новые опасности, о которых он раньше и не задумывался. Одно дело знать, что ты бывший раб, но совсем другое осознавать, что где-то там ходит твой прежний хозяин, который когда-то держал твою цепь и, возможно, захочет сделать это снова. Однако паника была бесполезна без действий. А положиться он не мог ни на кого так сильно, как на самого себя. Пока что он оставит вопрос с Цю Хайтан без внимания и вместо этого сосредоточится на том, чтобы обрести под ногами более твердую почву. Его не так-то просто будет увести в кандалах, если уж на то пошло.