Жить, чтобы любить

      Безмолвный Монолит уродливым шпилем возвышается над разломанным Континентом. Он — дамоклов меч над Люмьером; молчаливое напоминание, что каждый год придет время прекрасной и грустной жатвы. Каждый год Она просыпается, чтобы изменить число, горящее на Монолите погребальным золотом. Каждый год тот, кто уже достиг возраста, равного этому числу, рассыпется алыми лепестками. Каждый год над Люмьером безжалостно проносится Гоммаж.       Они винят в этом Ее. Она не отвечает на мольбы и хулы. Она глуха ко всем, кто просит ее перестать. Каждый год она продолжает рисовать новое число, и каждый год Люмьер пустеет. Неважно, сколько родится детей, ведь каждый из них рано или поздно повзрослеет.       Она бы и рада прекратить. Никто в Люмьере не знает: она пытается их защищить.       Ибо Она рисует жизнь, а Он — смерть.       Он заточен в ядре Монолита, который венчает ее гротескная фигура. Крохотный по сравнению с Ней — никому бы и в голову не пришло, что эта блоха что-то противопоставит Художнице. Его никто не видел. Никто не знает, что и Он — Художник. Она обучила Его этому ремеслу. Она любила Его — и любит до сих пор. Это взаимно. До такого точно не додумался бы ни один самый пытливый ум Люмьера.       Ведь никто в Люмьере и не подозревает, что все живое — не более чем краска на холсте. Что Она отчаянно продолжает рисовать, а Он — стирать.       Он так хочет вернуть ее обратно. В настоящий мир, в Париж, туда, где в Ней нуждаются муж и дочери. Одна дочь — их идеальное наследие и продолжение, опора и поддержка. Вторая — лишь тень прошлой себя, разломанная и опустошенная.       Когда-то у них был сын. Но его больше нет. Здесь, на Континенте, только его копия, воссозданная из остатков хромы настоящего Версо. Каждый день, пока Она продолжает по нему скорбеть, приближает Ее к смерти.       Он не хочет, не может потерять и Ее тоже. Она — любовь всей его жизни; единственная и настоящая. О такой любви пишут поэты. О такой любви слагают легенды.       А Она погрязла в своем горе. Но ведь это горе — оно общее. Он тоже потерял сына.       Но Он отпустил. Ни секунды Он не проводит, не вспоминая о его лице. О его грустных глазах, о его звонком смехе. Ему стоит только закрыть глаза, как он видит его улыбку. Весь этот Холст — одна сплошная квинтэссенция Версо. Творение его детских рук, одна из первых картин, что он нарисовал. Такая нелепая и по-детски простодушная. Во что она превратилась теперь, разодранная Разломом и вечной борьбой нарисованной и настоящей семьи?       Бесконечный цикл горя семьи Дессандр. Он когда-нибудь обязательно закончится. Но пока их борьба продолжается, нет никакой надежды, что они исцелятся.       Она рисует любовь — так она его помнит. Она сделала Версо бессмертным — потому что в настоящем мире его больше нет. Он погиб, он мертв — у них больше нет сына. Надгробие у поместья Дессандр, под которым покоится его прах, — все, что осталось после пожара. И эта картина, уцелевшая по трагической случайности. Его картина, куда Она убежала в попытках справиться с ужасным горем.       Не должно родителям хоронить детей. Не должно родителям ложиться рядом с ними в могилу.       Запертый в Монолите, бессильный сделать что-то, кроме как стирать Ее творения, Он продолжает умолять Ее вернуться. Она, конечно, слышит Его — и встречно умоляет уйти. Умоляет оставить кисть, бросить стирать, умоляет позволить ей видеть живого Версо. Она мечтает обнять его, почувствовать его запах, уткнуться в плечо. Разрыдаться, в конце концов, и никогда не отпускать.       Но Версо больше нет. Ужасная правда, которую Он смог принять. Впитать горе и посадить его на замок. Так их семья в безопасности. Так есть надежда, что когда-нибудь они смогут жить дальше.       Их борьба, непримиримая и жестокая к ним обоим, втянула в это Алисию. Их маленькую звезду, которая так боится взлететь. Их доверчивую глупую малышку, потерявшую прелесть и голос, живущую в боли каждый день. В боли физической и душевной, поскольку она винит себя в том, что случилось с Версо.       Их борьба затянула в Холст и Клеа. Ей хватает мудрости держаться подальше: только помочь отцу и запереть хрому, не давать ей возвращаться к Алине. Их взрослая, умная Клеа так же, как и Ренуар, понимает: в этом Холсте нет Версо. Только его отголосок, пустая копия, нарисованная только потому, что Алина не может справиться с непосильным грузом. Их Клеа разрушила свою нарисованную копию, зарисовала поверх. Разбила этим два нарисованных сердца, ну и пусть. Они не настоящие. А вот Алина, Ренуар, Клеа, Алисия — они еще могут жить дальше. Даже если Алина и Алисия этого не хотят.       Но ведь они по-прежнему семья. Осиротевшая после смерти Версо. Он будто был клеем, соединявшим их противоречивые натуры воедино. Центральным мазком всей композиции. Пожар выжег в их семейном портрете черную дыру, и она засосала в себя Алину, а следом — их маленькую Алисию.       Алисия всегда была папиной дочкой. Но почему-то она поступила, как мать.       Он умоляет: Алина, брось кисть. Возьми мою руку, прошу, поможем друг другу пережить эту бурю. Наше горе вечно, но мы должны жить дальше, или оно поглотит нас и уничтожит на этом Холсте. Прошу, Алина, вернись ко мне. Давай откроем глаза, давай найдем в себе силы жить дальше. У нас еще есть живые дети, которым нужны родители. Они страдают без нас, пока здесь, в этой картине, мы пишем жизнь и смерть.       Она вторит ему: Ренуар, оставь меня. Я люблю тебя, и во имя этой любви — брось кисть. Оставь меня там, где он еще жив. Я не хочу жить в мире, где его нет; эта скорбь пожирает меня изнутри. Я предпочту умереть в Холсте, чем вернуться в жизнь, где нет места для Версо. Где все, что осталось от него, — имя на надгробии, старые кисточки, портрет Моноко и его плюшевая игрушка. Я люблю тебя, Ренуар, поэтому оставь меня здесь. Оставь меня там, где я могу почувствовать отголосок счастья.       В этой борьбе нет победителя. Есть только всепоглощающая скорбь родителей, где один принял горе, а второй — еще нет. На этом холсте пишется их жизнь — уродливая правда, как она есть; погиб Версо, и распалась семья. На ее месте осталась только хорошо нарисованная копия. Каждая краска в этой картине — выстраданная боль. Вместо масла — слезы, вместо холста — Континент. Вместо ластика для неудачного наброска — Гоммаж. Вместо сына — его копия.       Но когда-нибудь Алина поймет. Обязательно поймет. Когда-нибудь она перестанет рисовать; она обязательно вернется.       Только бы было, к кому. Только бы Алисия не повторила ошибки своей матери.       И снова они сходятся в непримиримой борьбе. Одна кисть рисует, вторая — стирает. Но даже сейчас они продолжают друг друга любить. Любить и надеяться, что когда-нибудь их боль начнет созидать. Однако пока она только разрушает.