Глава 3.

Трек к главе: «Те100стерон — Карамель».

Ты плавишь меня…

Мое солнце…

Мы как карамель…

Разольемся…

Забудем про дни…

И недели…

Ты плавишь меня…

Полетели…

***

От лица Ярослава.

      — Яр, быстрее!       — Несу.       Захожу на кухню и ставлю на пол пустые ведра.       — Эти забирай, — отец кивает мне на те, из которых уже льется наружу.       Беру и выношу их во двор. Выливаю дождевую воду.       Чёртов ливень. Откуда только взялся такой сильный?!       Возвращаюсь обратно в дом. Мама уже на полу, коленками в лужах, мечется с тряпками.       — Люда, дай сюда, — отец забирает у неё их. — Уйди, здесь мокро.       — Ох, нас так скоро совсем затопит, — сетует мама, вставая с колен.       Морщится, когда выпрямляется, и прикладывает руку к правой стороне живота.       В последнее время её тревожит кишечник.       — Мам, отец прав. Не хватало ещё ноги застудить на мокром полу. Иди в комнату, — подталкиваю её за локоть к выходу.       — Так убрать же надо.       — Уберём.       Когда мне удаётся её выпровадить в коридор, присоединяюсь к отцу. Положение действительно хреновое. С крыши течет уже не просто капелью. В некоторых местах вода струится безостановочно.       У нас на полу уже все кастрюли в обиходе и тазики, а всё равно не хватает.       — Юр, крышу менять надо, — стоя в проходе, волнуется мама.       — Да знаю я. Не вижу что ли? — бросает отец, выжимая тряпку в раковину. — Денег только где взять?       Я молча смотрю на потолок.       Хоть бы до утра простояло. А то если даст в проводку — потом вообще погорим.       — Сколько надо? Тысяч десять? — опускаю взгляд на отца.       — Можно и в семь уложиться, если постараться. Я знаю кто подешевле может материалы достать. Но это ж не только шифер надо. Доски, гвозди, плёнку, мастику, подкладочный ковёр…       Мама удрученно охает.       — У нас есть сбережения, но там буквально тысячи четыре, не больше, — прикладывает руку к груди, — остальное где взять?       Мысленно подсчитываю наличку. Три тысячи у меня должно быть. Я откладывал.       — Я добавлю остальные, — принимаюсь выливать из кастрюль воду в раковину.       — Ох, Яр? А у тебя откуда столько-то? — чувствую взгляд матери на своих лопатках.       — Накопил. Я же работаю, — привычно вру, даже уже не испытывая угрызений совести.       Сначала не мог в глаза им смотреть, когда говорил, что помогаю на рынке. Чувствовал себя ничтожеством и предателем.       Но потом, когда в доме появилась техника, еда, мама смогла сменить гардероб, а отцу нашли «работу», на которой он уже год держится, совесть заткнулась.       Мать улыбаться хоть начала снова, как раньше. Перестала переживать о том, что завтра есть будет нечего. Преобразилась. На себя прежнюю стала похожа. Она у меня привлекательная, даже несмотря на возраст.       Батя тоже перестал пить. За место держится, боится, чтобы не уволили. Поэтому кому какая разница как именно я зарабатываю эти деньги, если эти двое наконец счастливы?       — Это же такая сумма. Неудобно у тебя её брать, — причитает мама, — Ты же для себя работаешь.       — Что там неудобного, мать? — встревает отец. — Сын предлагает, значит знает что делает. Вырастили нормального пацана, с руками и головой на плечах. Он себе ещё заработает. А нам сейчас его деньги лишними не будут. Мы и нанимать никого не станем. Сами всё уложим, да?       — Конечно, — подтверждаю, возвращая кастрюли на пол. — Надо успеть перед следующим дождем, иначе точно поплывём.       Благо, лить перестаёт через час.       Я пересчитываю деньги, и вручаю отцу необходимую сумму. Пусть он сам всё купит, он в этом лучше сечёт. А у меня остаются копейки. Сегодня нужно забрать свою долю с последней ходки. Она оказалась неудачной из-за Мирки и заработали мы мало.       Не знаю, чем руководствовалась эта ненормальная, когда приперлась тогда ночью, но мозгов у неё явно не хватает.       «А ты когда о ком-то переживаешь тоже спрашиваешь разрешения им помочь?» — вспоминаются её слова, пока я переодеваюсь у себя в комнате.       Переживает она… Смешно.       За меня никто, кроме матери не переживает. Но ей положено по статусу. Родители на то и есть, чтобы переживать о своих детях.       О чем же переживает Шамаева, я не в курсе.       И тем не менее меня в глубине её слова зацепили. И то, как она смотрела на меня своими карими глазищами.       Не то, чтобы я не видел её всё это время. Периодически попадалась мне на глаза. Я знал, что Мирка выросла, изменилась.       Из угловатой девчонки она превратилась в привлекательную девушку с выразительными чертами и округлыми формами.       Я давно заметил все эти изменения, но тем не менее, когда она оказалась в непосредственной близости, я оказался не готов. Думал смог покрыть пеплом воспоминания о ней. А хрен там. Ошибся.       Пока на мотоцикле ехали, и она вжималась в меня, звенел весь, как колокол. Хотелось отодрать от себя её руки и заставить идти пешком. За то, что расковыряла то, что давно было зашито нитками.       Как можно было додуматься ехать ночью на окраину? Куда только Белозёров смотрел?       Собираю свои отросшие светлые волосы в хвостик, накидываю на голову капюшон и выхожу из дома.       Погода мерзкая. Под ногами грязь и лужи. С облысевших веток ветром сдувает воду.       Мне нет необходимости идти через улицу, на которой живет Мира, но я это делаю. Периодически прохожусь там. Зачем? Однозначного ответа у меня нет. Просто тянет время от времени. Я всегда убеждаю себя в том, что так сокращаю путь.       Вот и сейчас прохожу мимо, ненароком через арку выхватывая взглядом окна её квартиры. В её спальне неизменно висят те самые белые гардины, которые там с момента их заселения. Я нахожу их уже безошибочно. Когда часто смотришь в одну и ту же точку, взгляд рефлекторно находит её сам.       На её окна я смотрел несметное количество раз до того, как запретил себе это делать. И вот сейчас меня снова тянет на эту тропинку.       Резко отворачиваюсь и беру направление к гаражам. Там байк, который я купил у знакомого мужика. Он собирался сдать его на металлолом, но я забрал, подлатал, заменил кое-что — и теперь этот старик с благодарностью возит меня по городу.       До места, где мы собираемся с пацанами ехать двадцать минут. Промзона расположена в другой части города. Там ни единой живой души.       Когда приезжаю, вижу припаркованные жигули недалеко от входа. Сеню и Андрей уже здесь.       Мы условились на семь часов. Они должны были привезти деньги.       По гулу и эхо в здании догадываюсь, что они на втором этаже. Взбежав по ступеням вверх, нахожу пацанов курящими около баллюстрады.       — О, Яр, здоров, — жмут по очереди мне руку.       — Привет. Давно ждете?       — Минут десять. Но мы не скучали, — скалится Сеня.       Шутки и интеллект никогда не были его сильными сторонами, поэтому я не придаю им значения. И то, что он имеет в виду под словами «не скучали» меня не интересует.       — Бабки привезли? — смотрю на него вопросительно.       — Да. Только там гроши. Тихий не доволен, — достает из внутреннего кармана ветровки тонкий конверт.       Открываю и пересчитываю. Мда. Я не на столько рассчитывал.       — Ещё бы он был доволен. Ты объяснил ситуацию? — прячу деньги к себе.       — Да.       — И?       — Сказал убедиться, что та клуша никому ничего не скажет.       — Она не скажет, — звучу резче, чем должен был бы, хмурюсь. — Я ей всё подробно объяснил.       На следующий день сказал этим двоим, что Мирку я поймал и хорошенько припугнул. В качестве доказательства предоставил кассету, которую мы впоследствии сожгли.       — Тихий сказал объяснить ещё раз.       На вторую его довольную ухмылку реагирую уже иначе.       Машинально подбираюсь. Если Тихий сказал разобраться, значит так просто её не оставят. А разбираться он может разными способами.       Вдоль позвоночника пробегает холодок.       — Кому он это поручил? — смотрю на их ухмыляющиеся рожи и уже догадываюсь.       Им.       Это хорошо.       Лучше им, чем своим решалам.       — Сегодня повеселимся, — щерится Попов. — Да, детка? — выкрикивает, обращаясь в воздух.       Догадка приходит мгновенно.       Я резко оборачиваюсь, сканируя пустую площадку. Сердце громко бухает в груди.       — Где она? — выдавливаю сквозь зубы.       — Там, — ковком головы указывает Варшавин на отделенную стеной комнату. — Ты свой шанс договориться уже использовал, Дрон. Теперь наша очередь.       Разворачиваюсь, прекращая слушать ещё на середине предложения и быстрым шагом отправляюсь в помещение.       Едва вхожу туда, как желудок сворачивается в камень. Около стены на стуле сидит связанная Мира. Во рту грязная тряпка, завязанная на затылке и натягивающая её треснувшие губы. Под глазами чёрные размазанные следы туши. Взгляд загнанный и испуганный.       Смотрит на меня исподлобья, подбородок дрожит.       Я обтекаю.

***

      В секунду оказываюсь рядом с Мирой. Подрагивающими от разлившейся в грудине черноты, развязываю повязку.       Присаживаюсь перед ней на корточки, жадно всматриваясь в заполненные слезами глаза.       — Что-то болит? — едва себя сдерживаю.       Отрицательно мотает головой.       — Я боялась, что так и останусь с ними одна. Они приехали, сказали, что ты меня ждешь, и я поехала с ними. Но тебя здесь не оказалось, — всхлипывает, всем телом потянувшись ко мне.       Удерживаю её, чтобы не упала. Доверчивость в её взгляде меня убивает. Смотрит так, будто только и ждала, когда я приеду.       И хоть она сама виновата в том, что сейчас здесь сидит, но злиться на неё у меня не получается.       Протягиваю руку и тщетно пытаюсь стереть чёрные следы с заплаканного лица. Убить скотов мало за её слезы.       — Давно ты здесь?       — Нет.       — Они тебе что-то сделали?       Снова качает головой.       Встаю, чтоб развязать ей руки, а когда захожу за спину, замечаю на предплечьях бордовые пятна.       По мне удушающая волна проходит.       — Это они тебя? — провожу по будущим синякам пальцем.       Мира вздрагивает.       — Это я сопротивлялась, — отводит плечи.       Пиздец…       Шумно выдыхаю.       Свожу брови к переносице.       Рывком дергаю веревку, скидываю её на пол.       Мира тут же вскакивает, но сделав шаг вперед, тормозит и отшатывается назад.       Это потому что Варшавин с Поповым вразвалочку входят в помещение.       Инстинктивно задвигаю её к себе за спину.       — Я же говорил, что нифига он не запугивал её, — оценивает ситуацию Сенька. — Видно же было, что вы близко знакомы.       — Она бы никому ничего не сказала, — чеканю по слогам. Внутри закручивается шторм из потребности сломать его гребанные пальцы. Завожу ладонь за спину и дождавшись, пока Мира вложит в неё свою, шагаю вперед. — Отойди, — встаю перед Варшавиным.       Эти двое загородили выход.       Попов обводит взглядом наши сплетенные пальцы.       — Яр, у нас задание. А ты как никто в курсе, что задания Тихого надо выполнять.       Тонкая, смуглая рука вздрагивает в моей.       — Скажете, что выполнили.       — Если бы мы выполнили, я был бы доволен, — хмыкает Варшавин. — Поразвлекаться с такой малышкой это же кайф чистой воды.       На автомате крепче сжимаю пальцы перепуганной насмерть Миры. Она вжимается в меня, и мне по коже передаётся её крупная дрожь.       — Развлекаться будешь с теми, кто тебе по зубам. А если очкуешь перед Тихим, то скажи ему, что я её забрал. Потом сам с ним перетру.       — Дрон, из-за неё у нас сорвалась ходка. Мы почти ничего не принесли, второй раз сунуться в ту точку уже не получится, а значит мы её просрали. Из-за неё, — демонстративно тычет в Миру грязным пальцем. — Если заберешь её, Тихий этого не поймет.       Факт.       Такие люди как Валера Тихий не разбираются в обстоятельствах. Он знает одно: Мирка сорвала дело. Видела нас, а значит может написать заявление в милицию. Не то, чтобы Валера не мог решить этого вопроса, но лишний раз высовываться он не любит. И идти на контакт с ментами тоже. Это же надо кому-то приплачивать, чтобы отмазать. Вкладывать деньги. Много лишней суеты из-за левой девчонки, сунувшей свой нос в чужое дело.       Вот только проблема в том, что Мира не левая. И хрен я отдам её этим упырям. Этим, или каким-либо другим. Даже если приказ отдал сам Тихий.       Я знаю, как они «ведут беседы». Знаю, как умеют ломать и втолковывать нужные понятия.       — Яр, ты по сути сейчас выбираешь: она или мы, — вкрадчиво говорит Андрей.       И это тоже факт. Если я сейчас пойду против слова Тихого, мне этого так просто с рук не спустят. Как минимум, позовут на разговор, а как максимум… об этом лучше не думать.       Одно знаю точно, в жизнь, которой я живу последние годы мне дорога будет закрыта.       — Подумай хорошо. Стоит она всего того, что у тебя есть?       Мира застывает, изо всех сил сжимая мои пальцы. Мне в предплечье яростно отдается биение её сердца, настолько сильно она влипла в меня.       Боится, что не стоит?       Зря. Она всегда стоила всего, что у меня было. Я поэтому её и оставил. Потому что того, что я имел было недостаточно.       — Отойдите, — повторяю, ступая к ним вплотную.       Варшавин ловит меня в фокус. Сощуривается, понимая, что я свой выбор сделал. А потом качает головой.       — Зря, Ярый. Она не оценит.       — Всё я ценю, в отличии от вас, — доносится воинственно надломленно из-за моей спины.       — А ты рот закрой, сучка, — не успевает Варшавин договорить, как тут же шипит от боли, потому что я заламываю его руку с такой силой, что вот-вот раздастся хруст пальцев. — Блядь, Дрон, пусти, урод. Больно, сукаааа.       — Научись разговаривать сначала.       Мира испуганно вцепляется мне в руку холодными пальцами.       — Не надо, Яр, пожалуйста.       — Пустииии.       — Яр, отпусти его, — нервно дергается Попов.       — Кто ей вот это оставил? — киваю на красные пятна, которые теперь вижу и на бледной руке.       Взгляд Андрея мечется на корчащегося от боли Варшавина.       Избежать хруста не получается. Он противным звуком разносится по помещению, а Варшавин взвывает.       Только после этого отпускаю его и тащу за собой едва передвигающуюся Миру.       Внутри клокочет, вены горят.       Мы спускаемся по ступеням, выходим на улицу. Около мотоцикла отпускаю её, мимолетом оценивая состояние. Мира выглядит так, будто находится в состоянии шока. Зрачки расширены, бледная. Дышит часто и неглубоко.       Молча взбирается на байк и обхватывает меня дрожащими руками.       У меня самого внутри тряска. Во-первых, от осознания, что мог сегодня не приехать, а эти двое хер бы сказали об указании Тихого и тогда завтра бы той Мирки, что я знаю не существовало бы. А во-вторых от того, какой грядёт пиздец и как его правильно вырулить.       Если бы Мирка не полезла со своей камерой, ничего бы не случилось. А теперь…       Крепче стиснув руль, срываюсь с места. Ехать быстро не получается. Машин много в это время, все едут по домам. А вот куда вести Миру я не знаю. Ей нужно успокоиться. И мне тоже, иначе я сам её убью.       В какой-то момент, когда мы снова тормозим на светофоре, она отрывается от меня и тычет в сторону посадки, в которой совсем недавно я намеренно устроил кошки-мышки.       Пытался запугать, чтобы пыль в глаза Варшавина пустить, а ему эта идея на удивление зашла. Решил догнать и поразвлекаться. Мудак.       — Остановись здесь, — Мира просит отрывисто, будто задыхается.       Рывком оборачиваюсь, всматриваясь в полные слёз глаза.       — Плохо тебе?       Откатываю байк к тротуару. Не успеваю его припарковать, как Мира соскакивает, и нырнув в кусты, исчезает из поля зрения.       Я сжимаю зубы.       Поставив мотоцикл на подножку, иду за ней.       Впереди мелькает растрепанный тёмный хвост.       Думал, её выворачивать будет, а она согнувшись напополам откидывает откуда-то взявшейся палкой листья на земле.       Подхожу, наблюдая за её странными действиями.       — Что ты делаешь?       Мира не отвечает. Напряженно раскидывает сухую листву в разные стороны и передвигается дальше.       — Мира!       — Ищу! — отвечает резко.       — Что ты ищешь?       — Одну вещь!       Блядь…       Беру её за руку и разворачиваю к себе. Крепко сжимаю плечи.       Только когда она оказывается ко мне лицом, понимаю, что она еле держится. Её трясет, грудь вздрагивает, в глазах стоят слёзы.       Мысленно возвращаюсь в промзону и доламываю остальные пальцы Варшавина. Это её состояние как серпом мне по одному месту.       — Мир, — говорю спокойнее, понимая, что любое мое слово может её взорвать, — какую вещь ты ищешь?       — Важную, — едва шевелит губами.       Пиздец…       — Ты уверена, что сейчас именно тот момент, чтобы её искать? Может, сделаешь это позже?       — Нет, — упрямо мотает головой и волосы цепляются за её ресницы. — Нужно сейчас. Потому что потом не найду. А мне она нужна. Я ошиблась!       — В чём?       Подбородок у неё начинает дрожать, а из глаз капают слёзы.       Она прикрывает веки, а когда смотрит на меня, я дышать перестаю. В нем столько глубины, что она меня затягивает на самое дно. Стремительно. Бесповоротно.       — Ошиблась в том, что тебе всё равно. Что ты стал другим. И выбросила её. Я такая дура.       — Что ты выбросила? — ни черта не понимаю, и от этого психую ещё сильнее. — Можешь нормально объяснить?       — Цепочку, которую ты дарил. Она была единственным, что напоминало мне о тебе. Я так берегла её. Никогда нигде не оставляла, — судорожно тянет носом воздух, раскурочивая меня искренностью, которой я думал никогда не увижу, — А в ту ночь, когда ты сказал мне бежать, я решила, что ничего не значу для тебя. Что в тебе не осталось ничего человеческого. Взяла и выбросила её. Мне было так больно. Но ты выбрал меня сегодня. Там, выбрал меня! Даже если просто по-человечески, и ты ничего ко мне не чувствуешь, но ты встал на мою сторону. Не оставил там с этими ненормальными. А это значит только одно. Несмотря на причины, которые толкнули тебя заниматься воровством, ты всё ещё тот. Тот Яр, которого я…       Она не договаривает, а во мне будто что-то ломается. С треском рушится блок, который я выставил уже очень давно, наивно надеясь, что чувства к ней через него не просочатся.       Злость на неё за то, что сегодня произошло резко трансформируется в нечто гораздо более мощное.       И хоть я обещал себе никогда этого не делать, потому мы с ней совсем из разных миров, сейчас я даю слабину и забываю об обещании и обо всём, что кружит над нами черными воронами.       Её взгляд, искренность, слёзы, что катятся по щекам, размазывают меня в хлам.       Обхватываю её лицо ладонями и вжимаюсь в мокрые от слёз губы.       От соприкосновения с ними меня ослепляет и дезориентирует. Ощущение, будто я оказываюсь в эпицентре ядерного взрыва и меня раскладывает на молекулы.       Хочется сделать ей больно за то, что подвергла себя опасности. Себя, и меня. Чего скрывать. Поэтому поцелуй получается яростный и жесткий.       А Мирка вместо того, чтобы оттолкнуть меня, делает наоборот. На миг замерев, оплетает меня дрожащими руками.       Мы ударяемся зубами, но уже не расцепляемся. Только влипаем друг в друга ещё сильнее.       Дурочка моя. Как была, так ею и осталась.       Как и мои чувства к ней. Никуда они не делись. Несмотря на все то, что произошло, меня тянет к ней, как адреналинозависимого к минному полю.       Что тогда тянуло, что сейчас.       Прижав к себе, толкаюсь в горячий рот языком, ловя оглушительные фейерверки от ощущения того, что целую её. Я блядь мечтал об этом четыре адских года.       Сминаю солёные губы, вдавливая её в себя сильнее.       Это не сон, коих мне снились сотни, не моя больная фантазия. Мира действительно целует меня в ответ, без страха подается вперед, отвечая на поцелуй с не меньшим напором. Её язык сцепляется с моим, она тихо стонет, и этот её стон резонирует во все участки моего тела.       В воспаленный мозг, всё ещё силящийся поверить, что всё происходит на самом деле, в пах, куда отправляется вся кровь, в буйно колотящееся сердце.