Глава 1: Последний прыжок.

Зал Сеульского центра искусств был заполнен до отказа. Воздух казался густым, пропитанным дорогим парфюмом зрителей и едким запахом канифоли за кулисами. Ли Минхо стоял в левой кулисе, втирая мелкую пыль в подошвы балеток. Его лицо было бледным, почти прозрачным под слоем сценического грима, а взгляд — расфокусированным. Сегодня давали «Лебединое озеро». Минхо танцевал Зигфрида. — Эй, Ли Ноу, — шепнул Хёнджин, стоящий неподалеку. В его голосе не было дружелюбия, только холодное любопытство конкурента. — Твоя правая связка всё еще тугая? Я видел, как ты хромал утром. Минхо даже не повернул головы. Его подбородок был задран под идеальным углом. — Следи за своими позициями, Хван. Моя «тугая связка» всё равно выдает шаг чище, чем твоя лучшая форма. Музыка взметнулась вверх, призывая его на сцену. Минхо вылетел под свет софитов. В этот момент он перестал быть человеком. Он был чистой энергией, воплощением грации. Зрители затаили дыхание: каждый его прыжок казался вызовом гравитации. Он не приземлялся — он опускался на пол, как пушинка. Но внутри, за маской принца, шел обратный отсчет. При каждом толчке в правом колене вспыхивала тонкая, как игла, электрическая боль. «Еще немного. Финальная кода. Двойной кабриоль. Пируэт. Только не сейчас», — билось в висках в такт оркестру. Наступил момент грандиозного финала. Минхо пошел на серию прыжков по диагонали. Зал превратился в размытое пятно золота и бархата. Он взмыл в воздух для финального, самого высокого прыжка. В высшей точке, когда он замер в воздухе, мир внезапно замолчал. Музыка не смолкла, но Минхо перестал её слышать. Вместо неё раздался звук, который он будет слышать в кошмарах до конца жизни. Хруст. Сухой и четкий, как будто сломали толстую сухую ветку. Приземление не было мягким. Правая нога просто подкосилась, не выдержав веса тела. Минхо рухнул на гладкое покрытие сцены. По инерции его протащило пару метров. Зал ахнул — один короткий, коллективный вдох ужаса. Оркестр сбился, скрипки задрожали и затихли. Минхо лежал на боку. Первые секунды боли не было — был только шок и странный холод, разливающийся от колена к пальцам ног. Он попытался встать. Инстинкт артиста кричал: «Поднимись! Поклонись! Уйди красиво!» Он оперся на руки, его трясло. Лицо исказилось, смывая маску принца. К нему уже бежали люди из-за кулис. — Не трогайте меня... — прохрипел он, когда чьи-то руки коснулись его плеч. — Минхо, не двигайся! — это был голос режиссера. — Вызывайте скорую! Минхо посмотрел на свое колено. Оно выглядело странно, неестественно смещенным под белым трико. И тут пришла боль. Оглушительная, черная, она ударила в голову, выжигая остатки сознания. Последнее, что он увидел перед тем, как отключиться — это лицо Хёнджина в кулисах. В его глазах не было жалости. Только осознание: место освободилось.

***

Больница. Три часа спустя. Запах спирта и белые лампы, бьющие по глазам. Рядом сидел его менеджер, судорожно листая какие-то бумаги. Врач вошел тихо. Он не смотрел в глаза, он смотрел в планшет с результатами МРТ. — Ли Минхо-ши. Разрыв передней крестообразной связки, повреждение мениска... и несколько старых микротрещин, которые вы игнорировали. — Когда я смогу начать репетиции? — голос Минхо был сухим, как пергамент. Врач наконец поднял взгляд. В нем была профессиональная печаль. — О репетициях речи не идет. Мы соберем колено, вы будете ходить. Возможно, даже танцевать для себя, тихо. Но профессиональная сцена... Минхо перебил его, чувствуя, как внутри всё превращается в лед: — Сколько? — Что «сколько»? — Сколько у меня шансов вернуться в труппу? Врач вздохнул. — Ноль. Ваше тело больше не выдержит таких нагрузок. Мне жаль. Минхо закрыл глаза. В палате повисла тяжелая, мертвая тишина. В этой тишине он впервые услышал, как тикают настенные часы. Теперь это был единственный ритм, который остался в его жизни.

***

Прошло три месяца. Сеул жил своим ритмом, но для Ли Минхо время застыло в тот самый вечер в театре. Новости о «трагическом завершении карьеры гения» продержались в заголовках неделю, а потом их сменили афиши с Хёнджином. Минхо удалил все социальные сети. Он не отвечал на звонки. Единственное, что напоминало о его прошлой жизни — это тяжелый ортез на ноге и резкая боль при каждом неудачном шаге. Его мир сузился до размеров трехкомнатной квартиры, где окна всегда были зашторены плотными шторами.