Слабые мира сего

Впервые Костя шел в объятиях чужих кишок. Не то чтобы он раньше ходил в объятиях своих кишок, но все же свои кишки были к нему приделаны, к тому же их он уже успел потрогать, почувствовать и привыкнуть к ним. А вот находиться в объятиях чужих кишок ему было явно непривычно. Пока Нутро вело Костю по тропе, он осматривался по сторонам и поражался пустоте. Лимбический круг был усеян младенцами и зверьми, глазному яблоку негде было упасть. А тут такой простор. Невольно Костик подумал, что, возможно, все обитатели этого круга уже покинули его, но Нутро будто знало, что надо дать ответ мальчику на вопрос, и заговорило не то себе под нос, не то под себя, ведь именно под Нутром сейчас находился Костя. — Если ты думаешь, где же люди на этом кругу, почему тут так пусто... Во-первых, потому что это ебаный круг политики. — Все политики? — Да. И левые, и правые, и прочие. Нам не важно, кто за какую идею борется. Куда важнее то, что политика обесценивает народ. Если ты уверен, что Путину или Навальному есть и было дело до вас, то ты ошибаешься. Для них вы — просто инструмент для осуществления их идеологии. Будь то демократы или республиканцы, диктаторы или друзья народа — все они пользуются населением. — Типа письками меряются? — И это тоже. Кстати, если решишь не оставаться тут, передай, что у Путина и Навального одинаково маленький. Что у того, что у другого — семь в рабочем положении. — А как… — Что как? Мы видим каждого, кто умер и родился; чтоб знать размер чьего-то хуя, нам необязательно, чтоб он умирал. — А это правда, что Навального отравил Путин? — И да, и нет — смотря каких политических взглядов ты придерживаешься. — Это как так? — Молодец. Ты уже начал понимать политику. У этих никогда нет единой точки зрения. Они за свою идею и умрут, и убьют, так что, может, это лично Путин яд ему в трусы мазал, а может, сам Леха чего-то плохого съел. Опять же, ты думаешь не о том, о чем следует. Какая разница, кто отравил, кто убил, кто убийца? Это уже случилось. Остальное — скука. Собственно говоря, поэтому тут никого нет. Все они ближе к следующему кругу. Только оказавшись в Плотском Царстве, политик понимает, какой скукой он занимался. И дабы хоть как-то избавиться от этого ощущения, они идут к Раю. К перерождению, чтобы прожить новую жизнь без политики. Костя просто перебирал ногами по тропе, высматривая хоть какую-то фигуру после огромного поля плоти. И через несколько тысяч шагов, после монолога Нутра, Косте таки удалось приметить очень тучную фигуру вдалеке. Костя видел просто громаднейший кусок мяса, весь облепленный жиром, что превращало его из человека в шарик. Поначалу Костя подумал, что ему показалось, но, присмотревшись, он увидел, что это тело скорее катится, а не идет на ногах. При должной сноровке можно было даже расслышать бубнеж, в котором четко слышались слова «популизм» и «мандат». Возможно, второе слово употреблялось без последней буквы и выступало ругательством, но Косте было плевать на такие мелочи. — А вот у Данте в каждом кругу люди по-своему страдали. У них тоже есть какое-то такое наказание? — Конечно. Идем дальше, и ты увидишь. Спустя еще добрую тысячу шагов Костя заметил существо огромных размеров без четкой формы. Оно передвигалось на тридцати трех ногах и напоминало месиво из сплавленных друг с другом подвижных манекенов. Когда это существо набирало скорость, часть манекенов слетала с его верхушки. Но только когда манекен разбился, обнажив переломанный позвоночник, Костя догадался, что это месиво из людей. — А вот это чудище — это тоже чиновник или депутат? — Не. Это их наказание. Это народ. Народ, который может дать пизды. Таких около пары десятков тысяч бродит. — И что они с ними делают? Стоило задать этот вопрос, как откуда-то из центра круга кто-то резво кинул пятерых толстеньких мужичков прямо к этому монстру-населению. Мужички тут же бросились врассыпную. А монстр стал гоняться за ними, и в момент сближения он хватал человека, помещал его себе прямо на верхушку горы трупов, после чего толстяк сразу же проваливался вглубь организма и вылезал из его задницы вздохов через сорок — измазанный кровью, говном и спермой. — И это он еще легко отделался. Обычно их еще жуют или рвут клыками. — Почему же они тогда не умирают? — Это тоже их наказание — бессмертие. Муки — то, через что они просто должны пройти. — И каждый политик правда заслуживает этого, на твой взгляд? — А ты считаешь иначе? Они никогда не близки к народу, а тем более к плоти. Бывают исключения. Бывают политики, которые попадают на любой другой круг, близкий к центру, но их столь мало, что даже мне горестно. Хотя какое, казалось бы, дело кишкам до этих жалких уродов? Поначалу то, что творили сгустки людей на ножках, пугало и вызывало мурашки по спине у Кости. Через пятьсот шагов это уже вызывало лишь вялую эмоцию отвращения, а еще через пятьсот — Костя вообще перестал испытывать хоть что-то к увиденному. Но недолго длилась эта безмятежная прогулка. Сначала Костя подумал, что ему показалось. Он снова не мог поверить своим глазам. Теперь он застал картину, как другая человеческая масса, слипшаяся руками в цепочку, нарочито сильно топчет ногами фигуру человека, похожую на блин. Будто он — герой мультика и, упав с высоты, наплевал на все законы физики, биологии и здравого смысла, став мясной лепешкой. Что было примечательно, лепешка эта неистово орала. Ор был настолько сильный, что, несмотря на явное отдаление, крики доносились до Кости так, будто жертва пытки орет ему прямо в ухо. Голос показался Косте на удивление знакомым. — Погоди, это же Стас Ай-Как-Просто орет. Но он же жив! — Этот педрила давно мертв. Как человек уж точно. Все пропагандисты, которые способны только на оскорбления и привирание, медленно попадают сюда. Их уже мучают, отчего они исходятся говном на людей только больше. Чем больше ненависти к ним у людей там, в мире живых, тем более яркая пытка их ждет в мире плоти. Обычно сначала пропагандисты, да и все, кто лишнего в плане политики пиздят, попадают на последний круг перед Раем, где с их ртами вытворяют самые грязные вещи, но ты это еще увидишь. Пока мы идем к Раю, тебе удастся увидеть там Наки, Милова, Полоскову, Аскерова, Невзорова, Скабееву, Соловьева, Симоньян, Киселева и всех далее по списку. Мне, как богу плоти, все равно на то, с какой стороны говорить о ненависти или о том, что кто-то должен сдохнуть. Я ненавижу их всех одинаково. И все они заслуживают одного и того же наказания. — Однако… И разве каждый из них уже находится тут? — Да. Чем больше они пиздят, тем больше приближают себя к могиле. Их всех убьет народ. Их всех убьет больший объем плоти. В мире плоти не важны взгляды, важны лишь количество и размах. — Но разве это честно? Все эти люди-политики не имеют права противостоять своим наказаниям? Это ведь было бы честно. — Имеют. У них и возможность такая есть. Вот только когда дело доходит до плоти и весь пиздеж их сводится на нет, оказывается, что «сильные мира сего» на деле очень слабы. С каждой сотней шагов Косте все больше нравились наказания, которые он видел: массы людей срали в глотки чиновников, рвали вестникам ненависти рты надвое, сшивали и рвали их по новой, запихивали им в хлебальники жуков, поили их смесью гноя и мочи — все пытки были так или иначе связаны со ртами. Их жевали, кусали, отрывали зубами мышцы, пропускали куски плоти через их же пищеварительные системы. Люди отрывались как могли за всю ненависть, уже сказанную этими пиздаболами. И творили они это без капли сочувствия, глядя в глаза каждому. Народ унижал политику, какой бы она ни была: левой или правой. Доставалось и демократам, и диктаторам. В одной из таких забав Костя признал Николая Чаушеску, на котором, аки на пони, катались люди, а потом поили эту лошадку своей желчью и кровью, продолжая на ней резвую конную прогулку. Также среди этих бескожих страдальцев Костя смог увидеть и Авраама Линкольна. — А Линкольна-то за что? Он же освободил Америку от рабства. — Мальчик мой, ты думаешь, человек, который идет благим путем к благой цели, не может завести себе врагов? — Сомневаюсь. — Почему же тогда у Линкольна они были? Почему же его при жизни так много критиковали? Будь его правление полностью удовлетворительным, стал бы свободолюбивый народ под звездно-полосатым флагом убивать его в угоду правления Эндрю Джонсона? Тут каждый наказывается по праву. Ни один из них не получает сверх того, чего он заслужил. — А есть ли в плотских кругах свод каких-то законов? — Нет. Ты можешь делать что угодно, плоть сама тебя накажет, если ты делаешь что-то неподобающее. — Вроде и жутко, а вроде и интересно. Это же все похоже на анархию. — Нет здесь анархии, нет здесь политики и идеологии. Здесь жертвы и палачи не равны заранее. Ведь из палачей тут, если ты заметил, только группы людей. А множество всегда сильнее меньшинства. И не могут все эти узники круга собраться и устроить тут революцию. Потому что я выше их и я не позволю им совершить хоть на йоту нечто подобное. За этим диалогом Костя не заметил, как они вместе с Нутром добрались до очередного склона. Нутро вновь воткнуло чей-то позвоночник в вершину. Когда Костя полез руками в свое брюхо, он не смог нащупать разрез, который сделал сам. — А как же… Брюхо зажило. — Такое могло произойти, только если ты начал верить в плоть. А если ты начал верить в плоть, то теперь тебе хватит собственных сил, чтобы порвать свои брюшные мышцы и извлечь кишочки для очередного взбирания на гору. Только мне удивительно, что ты не решился поучаствовать ни в одном из наказаний. — А можно? — Конечно, мальчик мой. Иди развлекись, прежде чем мы поднимемся выше. Костя ощутил себя ребенком, которому мама позволила совершить шалость, которую обычно строго-настрого делать нельзя. Он увидел кучку людей, которые мочились в рот какому-то из политиков. Уверенный в своей плоти, Костя растолкал всех, пробил путь и стал ссать в рот политику. Он величаво задрал голову вверх. Его глаза бегали по потолку, напоминавшему огромное нёбо. Внимание привлекли несколько кроваво-костяных клякс — видимо, кто-то смог соорудить катапульту и запустить несколько чиновников вверх, лишив их всякой возможности на перерождение. Когда процедура облегчения была закончена, Костя по привычке сделал движение, которым обычно заправляют член в трусы. Осознав, что на нем нет одежды, Костя посмотрел вниз. Он не хотел смотреть на лицо того, кому сейчас нассал в рот, но все же физиологию не обманешь, и Костя понял, что его моча резво плескается в желудке самого Жириновского. Почему-то Косте стало очень смешно от этого. Ударив мертвого политика членом по носу, Костя стремительно убежал в сторону бога плоти и тотчас же рассказал ему, что он только что сделал. Бог плоти натужно улыбнулся своими губами-кишками и напомнил, что им пора дальше. Костя разорвал живот руками, достал тонкую кишку и с уже знакомой легкостью зацепился за чужой позвоночник на краю крутого склона. В два прыжка Костя преодолел весь подъем и уже стоял на новом слое. Ощутив обеими ступнями уже знакомое ему мясо, Костя почувствовал, как на него снизошло будто еще больше благодати. Его уши услышали сотни молитв, и тут Костя понял: все самое интересное только начинается.