Глава 11. Срыв

Станислава Филин проводила Олега в ночи. Она настаивала, чтобы он дождался утра и хотя бы поспал, но тот заверил её, что поспит в самолёте, а за страной должен кто-то следить в её отсутствие, особенно — за премьер-министром с Думой, а то есть разные «специалисты». Он называл так всех, чья суть ему не нравилась, кто мог бы быть угрозой. Он ни разу не назвал так Пола Блэквелла. Его прозвище стало «жених». Произнесённое с невыносимой иронией, от которой у Станиславы непроизвольно закатывались глаза. Хотя это был всего лишь факт.  Брат уехал, и ей снова пришлось вернуться в мир без привычного окружения. Да, всегда была Анастасия, но она всё же не спасала от ощущения нахождения не в своей тарелке. Хотя вроде бы она всех уже знала и даже с Жаклин прекрасно беседовала один на один некоторыми вечерами во дворце. Королева-мать, правда, иногда задавала дурацкие вопросы вроде «А почему вы с Полом не выбрали ночевать в одной спальне?» или «Почему я так мало вижу вас вместе?», но Станислава быстро придумывала что-то вроде: «У меня было строгое воспитание», «Всем нужно личное пространство» и «Две страны сливаются — у нас много дел, мы успеем ещё понежится в объятиях друг друга» (она сама не поверила, когда сказала вторую часть предложения). В общем, она скучала по России. По отцу. По своему месту.  А Пол… Пол беспокоил её. Его присутствие в её жизни росло в той прогрессии, которая ей не нравилось. И ладно, он бы занимал её жизненное пространство, но он же занимал и мысли. Иногда по ночам она думала, как бы представляли их род. Блэквелл-Филин, они же так договорились. Для монарха фамилия не играла никакого значения, её обычно не произносили, но для неё лично… У неё так в паспорте будет написано, в конце концов. Она императрица, но паспорт-то у неё есть. Цифровой ID, запись в архиве… Ах, паспорт же вообще поменяется с гербом и названием страны и… Одна женщина решила выйти замуж (и то не по своей воле), а вся страна подстраивается. Даже две страны. Сюр, да? Монархия. Её почему-то это очень смешило. Кого-то могла опьянить столь абсолютная власть, но не её.  Она переживала, что Оливер Уотерс затаился, что молчит. Он намедни отправил им открытку, что-то вроде «Поздравляю с помолвкой», и она не поняла, это искренне или он издевается. Не понимала, что он планировал и что собирался предпринять. Она никогда с ним не разговаривала, они не были в лучших отношениях со Штатами. Отец поверхностно знал Уотерса, но у Станиславы времени не было с ним болтать, она всегда общалась с восточными партнёрами. Прикрывала тылы там. Да и, в целом, их династия всегда была ориентирована на Восток. Папа отправлял её учиться на Ближний Восток, в Багдад, Тегеран и Стамбул, она знала арабский, персидский и османский. Сам он прекрасно говорил на китайском и японском. Ей же никогда не нравились дальневосточные языки.  Она иногда представляла, что они с Полом отправятся в Исфахан или куда-то ещё, чтобы она показала ему, чем жила в молодости. А ещё она думала про имена будущих детей. Иногда. Совсем чуть-чуть. Но это всё не имело значения. Она была глупа, вот и всё.  Станислава шла по коридору в сторону своих покоев, погружённая во все мысли сразу, когда услышала музыку. Рояль. Звук тихий, почти робкий, словно кто-то неуверенно касался клавиш, подбирая мелодию. Потом он окреп, превратился в нечто большее, и ноги сами понесли Станиславу по коридору, минуя гостевые комнаты, поворачивая туда, где она никогда раньше не была. Музыкальная гостиная. Она слышала о ней от прислуги, но так и не нашла времени посетить. А теперь стояла в проёме двери, затаив дыхание, и смотрела на человека, которого меньше всего ожидала увидеть за роялем – Пола Блэквелла.  Его глаза были полуприкрыты, голова чуть наклонена, а пальцы скользили по клавишам с такой властной нежностью, которая совсем не вязалась с образом, который она нарисовала у себя в голове. «Грубый и неотёсанный солдафон». Она сама уже себе не верила. У неё перехватило дыхание.  Она не имела ни малейшего понятия, что он умеет играть хоть на чём-то, кроме её нервов и терпении. Не знала, что его руки, испещрённые шрамами, которые она так часто рассматривала и которые так часто касались её тела, способны на что-то такое. Причём он явно начал играть не вчера. Он был изыскан, знал рояль слишком хорошо, чтобы считаться новичком.  Императрица узнала мелодию. Ференц Лист. «Утешения», вроде третья из сборника, если ей не изменяла память. Она заслушалась и даже не заметила, когда музыка прекратилась. — Ваше Императорское Величество, — позвал он её, его голос звучал тихо, без обычной игривости. — Я играл слишком громко? Разбудил вас?  — Нет. Мы же… живём в разных крыльях. Вы не могли меня разбудить, даже если бы захотели. — Если бы захотел… — он хмыкнул, глядя на клавиши. — Значит, вы просто гуляли ночью по дворцу и услышали?  — Я провожала Олега, — быстро ответила она, словно оправдываясь. — Он уехал, если вам интересно.  — Ясно, — бесцветно сказал он.  — Вы рады?  — Безмерно, — Пол даже не улыбнулся. — Значит, проводили. И? — И я шла к себе, услышала, пошла на звук. А тут вы.  — А тут я, — Пол тихо вторил ей.  — Я не знала, что вы играете. — Много чего вы обо мне не знаете, — он подвинулся на банкетке у рояля, освобождая место. — Присоединяйтесь, если хотите.  Она колебалась несколько мгновений и обернулась, будто боялась, что кто-то может увидеть и обвинить её в сентиментальности. А потом зашла в гостиную, медленно подошла к нему и села рядом. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы это можно было списать на случайность. Впрочем, банкетка была небольшая. Расстояния между ними было немного, точнее — практически не было. Он бы задевал её колено, когда играл. Она была бы не против.  — Как вы научились? — спросила она. — Моя мать считала, что детям должно прививаться прекрасное, любовь к искусству. Дэниелу досталась скрипка, а мне — вот это, — он указал на рояль перед собой и погладил его. — Я ненавидел эти клавиши в детстве. Но, когда повзрослел, это помогало не сойти с ума. — Из-за переворота? — Из-за всего, — он перевёл взгляд на неё. — А вы? Играете? Станислава покачала головой, глядя на клавиши. Ей хотелось дотронуться до них, но она сдержалась. — Моя мать играла. И я любила слушать, у неё получалось очень красиво. А я… Я так и не научилась.  Пол грустно улыбнулся — он всё прекрасно понял и не собирался задавать глупых вопросов. Он понял всё, ещё когда был у её отца. Что образ матери законсервирован в каком-то странном мемориале их жизни, где каждый аспект нельзя трогать. Где дочь не может делать то, что делала мать. Вряд ли был какой-то запрет, просто Станислава так решила. А ещё он узнал её имя, ведь императрица никогда его не говорила. Агата. Красивое.   Он долго смотрел на неё, не говоря ни слова. Потом его пальцы снова легли на клавиши. — Что она вам играла?  — Она любила Скрябина. Часто его слушала и исполняла. Прелюдии особенно.  — Интересный выбор.  — Наверное, — Станислава пожала плечами.  Пол ненадолго задумался, а потом кивнул, и через секунду тишину комнаты наполнила новая мелодия. Нежная. Задумчивая. Почти потерянная. Станислава замерла. Она не могла поверить собственным ушам. Он играл самую любимую прелюдию её матери. Пятнадцатую в ре-бемоль мажоре. Угадал. С первого раза. Или просто выбрал самое красивое или единственное, что знал, и это совпало. Но ей казалось, что он снова заглянул ей в душу. Туда, куда она давно никого не пускала.  — Почему… — начала она, но голос пресёкся. — Я просто перебрал в голове, что знал, и выбрал ту, которая подошла бы вашей матери. — Вы помните наизусть все прелюдии Скрябина? — тихо спросила она с улыбкой, пытаясь отмахнуться от надвигающийся грусти.  — Не все, но, как видите, этого вполне хватило.  — Но вы же её совсем не знали.  — Я выбрал ту, которая бы понравилась вам. Разве вы с матерью не похожи?   Она не ответила. Её поражала как его проницательность, так и игра. Она смотрела на его руки, они касались клавиш, а от самой мелодии у неё на глаза даже навернулись слёзы, но она очень хорошо научилась их сдерживать, поэтому совсем не было видно, что происходит. Станислава пыталась подавить ком в горле и на это у неё было не так много времени, прелюдии не славились своей длиной. Она возвращалась в детство, из которого хотела безумно сбежать и в котором хотела безумно остаться. Это была плохая идея.  Станислава не считала себя похожей на мать, но ей тоже нравилась именно эта прелюдия из всех. Хотя ей не нравился Скрябин.  Он закончил, и повисла тишина. Пол смотрел на неё, пока она обездвижено смотрела на клавиши рояля. Императрица старалась прийти в себя и спустя пару мгновений у неё получилось. — Спасибо, — прошептала она, посмотрев на него с вымученной улыбкой.  — Я мог бы научить вас, — сказал он тихо. — Если хотите. Просто… чтобы вы знали.  — Но я совсем не умею играть. Я даже нотную грамоту никогда не изучала, — она усмехнулась сквозь какую-то неведомую ему боль.  — Вам и не надо. Просто повторяйте за мной. Она не сложная, сама прелюдия.  Не дожидаясь её ответа, он подвинулся чуть ближе, а его колено коснулось её. Потом поставил свою правую руку на клавиши перед ней и начал медленно водить по ним пальцами. Сказал ей повторить только что увиденное. Она нехотя, с внутренним затаённым протестом, положила пальцы на те же клавиши, но движения выходили скованными, чужими, непослушными. У неё совсем не получалось. Станислава отдёрнула руку от рояля, будто обожглась, и судорожно сжала собственное бедро. — Я не могу, — выдохнула она. — Можете. Просто позвольте себе. Пол аккуратно, но твёрдо накрыл её руку своей, поднял обратно к клавишам. Она почти не сопротивлялась, словно принимала неизбежное. Словно сегодня ей и впрямь было суждено посвятить себя этому роялю. И Полу Блэквеллу, как своему учителю. Станислава попробовала ещё раз. И ещё. Сначала Пол нажимал на клавиши вместе с ней, с её пальцами в своих пальцах, нежно помогая воспроизвести каждую ноту. Когда она немного освоилась, он стал просто подсказывать ей, повторяя то же самое в другой октаве. Через несколько минут Станислава уже могла сыграть начало. Без баса, только правой рукой, но могла. Она улыбнулась, когда получилось, но Пол вовсе не собирался заканчивать обучение на этом.  Он решил, что ей стоит научиться играть и второй рукой. И для этого он накрыл обе её ладони своими. Ему пришлось приобнять её, и она оказалась фактически заключена в тюрьме его рук. С этого момента она больше не слушала его, хоть он что-то ей и объяснял, что-то про синхронизацию и аккорды. Ей казалось, что собственные пальцы онемели, перестали подчиняться ей, но он мягко водил их по клавишам, не давя, как будто играл на ней, а не на рояле. Из-под их рук выходили даже какие-то звуки. Немного красивые. Но тут его ладони замерли на её запястьях.  — Станислава, — прошептал он почти ей на ухо. — С размякшими пальцами у вас ничего не получится. Я не могу нажимать за вас.  Она повернула голову, и это была её фатальная ошибка. Их лица оказались совсем рядом. Он смотрел ей в глаза, а потом взгляд опустился на губы. Сердце колотилось где-то в горле. Своё она ощущала вполне чётко, насчёт него не была столь уверена, но предполагала, что он испытывал нечто похожее. Или просто надеялась.  Мир сузился до этой гостиной, до этого рояля, до его пальцев, которые скользнули по её рукам выше, к локтям. — Пол, — это было предупреждение. Но она сама не до конца понимала, что просила его не делать или делать. Всё так смешалось у неё в голове.  Он потянулся к ней, и его губы остановились в сантиметре от её шеи. — Я всего лишь учу вас играть на рояле. Ничего предосудительного.  Ох, каков лжец. Они оба это знали, но понимание данного факта никак не помешало ей закрыть глаза. Её дыхание сбилось. — Ничего предосудительного, — повторила она его же слова, но голос предательски дрожал. И она знала, что он слышит. Что он чувствует, как она напряжена под его руками, которые уже спустились к её талии.  — Конечно, — он улыбнулся, и она буквально ощутила это улыбку своей шеей. — Ничего. Императрица резко встала до того, как он успел дотронуться губами до её шеи. Он почему-то очень любил это делать. И ей, на самом деле, тоже это нравилось, но признаваться в своей слабости совсем не хотелось.  Пальцы его левой руки сомкнулись на её запястье. Пол не отпускал её, и Станислава с удивлением посмотрела на него. А потом он потянул её на себя. Достаточно уверенно, чтобы она потеряла равновесие, и в следующее мгновение уже оказалась у него на коленях, лицом к нему, слишком близко, чтобы думать. Колени упирались в банкетку по обе стороны от него. Ещё чуть-чуть и она сыграет прелюдию своей спиной.  — Что вы… Он не дал ей договорить. Тыльная сторона его правой ладони медленно провела по её щеке. Осторожно, будто Станислава была сделана из редкого хрусталя. Она замерла. Пол смотрел на неё как на самое драгоценное, что было перед ним. Она закрыла глаза, чтобы не видеть этого взгляда. Он пугал её. Гораздо больше, чем тот их поцелуй. Или балкон. Или… Его пальцы скользнули ниже, к её губам. Большой палец очертил их, пытаясь запомнить, пробуя на вкус. Она перестала дышать.  — Вы знаете, что вы делаете со мной, ведь так? — его голос был тихим, она едва различала, что он говорит ей. — Вы это специально? Станислава молчала. Не могла говорить. Его пальцы пошли дальше по её телу: подбородок, шея, грудь. Он остановился, словно вслушиваясь в биение её сердца.  — Вы делаете это специально, я знаю, — повторил он уже как утверждение. — Вы так жестоки. Я не предполагал, что в вас это есть. Я не предполагал, что мне это понравится.  Станислава не знала, что сказать ему, что он от неё сейчас хочет. Она не знала, что сама от себя сейчас хочет. А его руки скользнули ещё ниже, на её талию, чтобы притянуть ближе. Она чувствовала всё слишком отчётливо. Её ладони упёрлись ему в грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. А, может, чтобы сдержать? — Почему вы не сдаётесь мне, Станислава? — спросил он, глядя ей в глаза. — Я же вижу, что вы хотите, но... Почему? Она должна была ему ответить. Что-то острое, колкое, привычное, что развеяло бы его иллюзию напрочь, которую он придумал где-то у себя в голове. Почему она вообще должна была ему сдаваться, это он должен был сдаться ей, это он должен был признать её власть, подчиниться, понять, что… Но она не успела ничего ему сказать, ведь он поцеловал её. Поцелуй был медленный, почти нежный, как будто у него было всё время мира. Как будто она была хрупкой. Как будто он боялся её сломать. Её пальцы вцепились в его рубашку. Она не отстранялась. Она таяла и ненавидела себя за это. За все чувства, которые испытывала рядом с ним и которые не могла позволить себе назвать.   Сначала она думала, что просто не будет шевелиться, давать ему повод для чего-либо, но по какой-то неведомой ей силе природы, роковому совпадению или насмешке судьбы, Станислава ему ответила. Правда, когда Пол Блэквелл это понял, то в него тут же вселился кто-то другой — тот, кто сдерживался гораздо больше, чем она могла себе представить. Тот, кто брал без остатка, выпивал до дна, съедал до последней крошки. Его руки сжали её сильнее, ладони обжигали голую кожу под её блузкой, поднимая ткань выше. Он становился жадным, устанавливал свою власть над ней слишком отчётливо. И эта жадность заставила её резко вскочить. Станислава отшатнулась, едва не упав, но удержалась за край рояля. Дышала так, словно только что пробежала марафон.  — Не надо, — выдохнула она. — Станет только хуже. Напряжение приходит и уходит. И здесь уйдёт.  Он смотрел на неё снизу вверх с лёгкой улыбкой на губах. В какой-то степени грустной, но будто понимающей.  — Вы правда верите, что тут дело всего лишь в сладострастии? — прошептал он. Она нахмурилась и не ответила. Не могла. Развернулась и быстро пошла к двери, будто сбегая с места преступления. Он не позвал её, не попросил остаться, а просто отпустил, словно всё понял или придумал что-то ещё.  Когда она достигла где-то середины коридора, то снова услышала прелюдию Скрябина номер пятнадцать. Это казалось почти наваждением, ведь она теперь никогда не сможет больше её слушать. На лестнице Станислава остановилась, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Как хорошо, что совсем скоро они отправлялись обратно в Россию. Буквально через неделю. Ещё семь дней и она снова окажется в своём безопасном пространстве. Правда, канадский король тоже там будет. 

***

 

Лерой вернулся из своего затянувшегося отпуска очень вовремя, так как у Пола Блэквелла заканчивалось терпение. Он пытался зарыться с головой в работу, чтобы не думать о ней, и у него плохо получилось. К тому же, она сама его избегала и опускала глаза в пол, когда видела, и проходила мимо, словно спешила. Скорый отъезд в Россию тоже его совсем не радовал, ему казалось, что там она отдалится ещё больше, так как появится больше причин и отговорок для запирания внутренней дверцы. Он знал, что надо действовать до того, как они сядут в самолёт. Но что делать? Он уже всё перепробовал: был провокатором, доводил её до крайностей, пробуждал желание, стал нежным… Она отвечала на всё, но, в итоге, уходила, когда они уже почти переступали черту. Ему, что, надо спросить у неё прямо? Приказать? Так она хочет? Пол стоял перед зеркалом, поправляя галстук и слушая последнюю сводку новостей от Лероя. Точнее, он знал, что советник о чём-то говорит, звуки, выходили из его рта, но король не вслушивался в них. В голове было совсем другое.  — Что там Оливер? Пишет письма счастья? — спросил Пол, когда Макферсон закончил.  — Мне сказали, что он передислоцировал часть армии с северных границ на южные.  Пол вскинул брови вверх: — Боится, что на него нападёт Мексика?  — Ну, или наоборот. Или хочет, чтобы мы расслабились.  — Это больше похоже на правду. Он смотрит через озеро Онтарио и облизывается каждый раз. Торонто ему нравится, видите ли, — шутливо, но в то же время с долей раздражения сказал Пол. — Надо было брать штат Нью-Йорк, когда была такая возможность.  — И когда она была? — скептически уточнил Лерой. — Твои предки забрали Мичиган и половину Висконсина, почти все Великие озёра. Американцы до сих пор в шоке.  Пол поморщился. — Да, но какой ценой! До сих пор ужасно нестабильные регионы, устраивают там мне представления каждый год на тему «независимости». На их фоне Квебек выглядит самым лояльным регионом.  — Хочешь отдать обратно?  — Я лучше повешусь, спасибо. И потом, из-за этого в Торонто теперь отдельный военный округ, потому что с того берега на город смотрят буквально пятьсот тысяч ракет. Лишний раз моргнул — всё, он уже водрузил флаг, — Пол покачал головой.  — И всё же, вернуть Мичиган у него не получилось.  — Так он и не хотел. Зачем? Бесполезный кусок земли, там просто цитадель, а не провинция. Все как на пороховой бочке. Вот Торонто, Лондон, Гамильтон… Да, вот это он бы забрал с радостью.  — И какие предложения?  — Буффало.  — Зачем?  — Что за дурацкие вопросы, Лерой? У тебя на границе стоит американская военная база, а ты не хочешь долбануть по ней ракетой? — Пол нахмурился.  Макферсон выдохнул.  — Мне кажется, что ты очень раздражён в последнее время. И дело совсем не в Оливере Уотерсе.  — Да? А в чём? Пол посмотрел на друга в зеркало. Тот скорчил гримасу, наклонил голову и скрестил руки на груди, всем видом демонстрируя, что обмануть его не получится. Что советник чётко знает, в чём его проблема и не надо притворяться, что её не существует.  — Нет, — только и ответил Блэквелл, развернувшись и тыкнув в него пальцем. — Ничего не происходит.  — А что-то должно происходить?  — Хватит, — Пол раздражённо махнул рукой.  Лерой лишь улыбнулся и подошёл к своему другу.  — Ну и ну-у, — протянул Макферсон. — И кто же настолько способен поколебать твою волю? Кто залез к тебе под кожу и не собирается вылезать?  Пол долго смотрел на него, отчётливо слыша иронию, даже издёвку, которой ему было нечего противопоставить. Они оба знали ответ на этот вопрос, но Пол ещё пару минут упорно делал вид, что не имеет ни малейшего понятия, о ком идёт речь. Но потом выдохнул, вскинул руки вверх и сбросил обратно вниз, сдаваясь, и объяснил Лерою, что произошло за последние пару дней. Про рояль. Не всё, но достаточно. В общих чертах, без всяких подробностей, но Макферсону и не надо было: судя по его лицу, он ожидал чего-то такого.  — И я не знаю, что мне теперь делать, — он пожал плечами. — Меня так раздражает, что она всё время ускользает, что постоянно уходит, что…  Пол взвыл, не закончив предложение, а Лерой покачал головой, пытаясь скрыть улыбку.  — Ты штурмовал города с тремя линиями обороны, совершил переворот, а тут растерялся? Первый раз такое слышу от тебя в отношении женщины. Я думал, ты всегда в этих моментах был прямолинеен. И нетерпелив.  — То есть советов не будет? — это заставило Пола улыбнуться.  — Я думаю, что ты сам уже всё решил в глубине души. А советы по соблазнению императриц — не совсем моя сфера профессиональных навыков. Могу подсказать только, с какого фланга зайти… — Я не хочу её соблазнить. Я хочу, чтобы она… Чтобы мы… Ладно, неважно, — Блэквелл тряхнул головой. Лерой сочувственно ему улыбнулся.  — Любовь зла, — только и ответил он.  — Это не любовь.  — Ну тебе лучше знать, конечно, — Лерой хлопнул Пола по плечу, но король слышал в его тоне сарказм и неверие. Как ему хотелось его сейчас ударить.  Блэквелл сел на кресло, упёрся локтями в свои колени и положил голову на ладони, прикрыв лицо. Ладно, Лерой прав. Значит, надо воспринимать всё как осаду, и он давно всё придумал. Придётся действовать грубыми завоевательными методами, если она не понимает иначе. Может, ему так даже лучше. Может, он себе врал. 

***

  Анастасия давала ей документы на подпись один за одним, и Станислава пыталась казаться абсолютно спокойной, но советница сразу заметила, что с ней что-то не так. То есть нет. Она сразу знала, что конкретно с ней не так. И кто всему виной.  — Красивое всё-таки кольцо, — прошептала советница. Специально. Для её реакции.  Станислава замерла и машинально потрогала пальцем своё помолвочное кольцо, носить которое вошло в своеобразную привычку. Потому что это была часть игры, так же? А вдруг кто-то заметит? Но во дворце никто бы ничего ей не сказал.  — Обычное, — отрезала Филин.  — И много тебе таких дарили?  — Меня и замуж никто не звал до этого.  — Прямо никто? — брови Анастасии взметнулись вверх.  Станислава медленно повернула голову в её сторону и грозно посмотрела на советницу снизу вверх. Анастасия Амурсанаева решила залезть руками в самую опасную жижу — прошлое императрицы — и явно не собиралась отпускать её, пока та не измажется. Воспоминания о похороненной забвением близости заставили её нахмуриться.  — Это было обещание, которое никто не сдержал, — только и сказала императрица. — И самого предложения не было.  — А ты бы вышла за него, пойдя он против семьи и рискнув бы всем ради тебя?  — Нет. Страна превыше всего, я бы не позволила ему это сделать, — в голосе Станиславы чувствовалась лёгкая грусть.  — Может, потому что ты никогда и не хотела, чтобы он был твоим мужем. Восточные принцы могут быть привлекательны в теории, но, когда дело доходит до брака, появляются расхождения. Думаю, в глубине души ты знала, что ваши отношения обречены, — сказала Анастасия.  — У нас не было никаких отношений. Просто… приятное времяпрепровождение.  — Прямо как с тем адмиралом? — Анастасия знала, куда бить, и на мгновение лицо Станиславы пронзила гримаса боли, словно её прошлое вновь наносило свои колющие раны, но она быстро пришла в себя. — Пол Блэквелл отличается от них всех тем, Стася, что не боится брать на себя ответственность. И обязательства.  Императрица не выдержала и закатила глаза. Теперь стало понятно, к чему она клонила.  — Если он так тебе нравится, то и сама выходи за него замуж, Настя.  — Ой, я бы с радостью, но я уже замужем. Он, конечно, не принц, но две восточные княжеские семьи мы породнили. У нас даже дети есть, помнишь? — Анастасия подмигнула. — Два штука.  — Я была на твоей свадьбе.  — А я буду на твоей. Ожидаю не меньше межкультурных приколов. Конкурсы же будут?  — У тебя их не было.  — Мой главный конкурс — выйти замуж за князя татарского происхождения. Видела бы ты лицо моей мамы, когда я пришла знакомить его с родственниками.  — Это хотя бы был твой выбор.   — Не надо только придуриваться, что у тебя его не было, — отметила Анастасия. — Это он к тебе пришёл, а не наоборот. Это ты сказала ему «да». Думаешь, при желании тебе не подобрали бы какого-нибудь заморского принца без права на престол или хотя бы благородного наследника хорошей княжеской фамилии? Не смеши меня.  Станислава сжала ручку, потому что знала, что советница права. Императрица просто взяла то, что приплыло к ней в руки. Так было проще, но это не значит, что это был единственный выход.  — Что ты от меня хочешь?  — Чтобы ты не врала себе, вот и всё, — советница пожала плечами. — Удобно оправдываться прошлым. — Он здесь, потому что я должна спасти его страну. Никакой другой причины у него нет. Не надо придумывать их нарочно. У всех в этом браке своя выгода и своя цель. Остальное — лирика, разнополое притяжение, которое возникает и исчезает быстрее скорости света, понимаешь? — сквозь зубы проговорила Станислава.  Анастасия сочувственно улыбнулась.  — Почему ты постоянно пытаешься причинить себе боль, Стася? Ты же этого не заслуживаешь.  Филин больше не могла смотреть на Анастасию и отвернулась обратно к документам. Она ей не ответила и не собиралась продолжать этот разговор. Ей иногда казалось, что она несправедлива к своему прошлому опыту, но ведь это её бросали, а не наоборот. Уходили, прикрываясь обстоятельствами или не объясняя вовсе. А потом она научилась не привязываться и использовать мужчин в своих целях, хотя даже так они умудрялись её разочаровывать. Либо оказывались слишком слабы, либо их эго не выдерживало её. Впрочем, какая уже разница?  Пол Блэквелл станет её мужем, тут сомнений нет. Договор будет соблюдён. Ей только очень не нравилось, что он пытался завоевать её душу и сердце, а не только тело. Она не могла себе позволить такой слабости. Почему же у него будто получалось пробивать её защиту столь изящно, что ей становилось страшно?  Никому нельзя сдаваться даже, если очень хочется. Она это хорошо усвоила. Менять правила для одного мужчины было бы глупо, не правда ли? 

***

Она вошла в свой кабинет с опущенной в телефон головой, думая о звонке с Дальним Востоком, о поправках к торговому соглашению, о чём угодно, только не о нём. Поэтому, конечно, Станислава Филин совсем не ожидала увидеть Пола Блэквелла уза своим столом, когда подняла глаза.  Он вальяжно сидел в её кресле и листал её документы. Не спеша, с интересом, как будто имел на это полное право. Словно это было его рабочее пространство, где она случайная гостья. На долю секунды Станислава взаправду решила, что ошиблась дверью — настолько её поразила увиденная картина, но путь до кабинета она запомнила слишком хорошо.  — Что вы здесь делаете? — лёд в её голосе должен был скрыть растерянность и непонимание. Пол даже не посмотрел на неё.  — А какие идеи?  — Не ёрничайте. Зачем вы здесь? — Станислава повторила настойчивее.  — Жду вас. — Вы на моём месте.  — И что теперь?  — Встаньте, — её голос стал командным.  Он поднял голову и ухмыльнулся, а потом стал рассматривать её с ног до головы. Очень медленно, наслаждаясь каждой деталью её образа, силуэта. Станислава слишком хорошо ощущала этот взгляд на своём теле, потому что он уже смотрел так на неё раньше. Потому что сейчас он раздевал её взглядом. — Сядьте, — твёрдо сказал он. Она никогда раньше не слышала столь властный тон от него и, порой, забывала, что Пол Блэквелл командовал армиями, что он совершил переворот, что он монарх не менее способный, чем она сама. И сейчас он не просил её сесть, он приказывал ей это сделать. Но кем он себя возомнил? Король не может указывать императрице, что делать. Пол Блэквелл не может указывать Станиславе Филин, что делать.  Она не пошевельнулась.  — Я вам не собака! Что вы себе позволяете? — она пыталась звучать властно, но голос предательски дрогнул впервые за много лет.  — Сядьте, — повторил он. Тоном ниже, продолжая пронзительно смотреть на неё.  По её телу пробежали мурашки, и она незаметно потёрла запястье, стремясь от них избавиться. Ноги чуть подкосились и сами понесли её в кресло напротив него, и теперь их разделял её рабочий стол. И она ненавидела себя за это повиновение, но отчего-то не могла с собой ничего поделать. Может, потому что с ней так никто никогда не смел разговаривать, ведь приказы раздавала только она. Может, потому что она находила это в какой-то степени сексуальным. Может, потому что она боялась себе в этом признаться. Он ухмыльнулся, когда она всё же упала в кресло, и императрица могла поклясться, что ему это понравилось — то, как легко она ему подчинилась, как последовала его воле. Хотя сама Станислава так не считала, она просто решила, что повиновение ей ничего не стоит, так же? Да?  Пол отложил её документы в сторону и положил руки на стол, соединив свои пальцы. Станислава посочувствовала себя школьницей в кабинете директора, которую вот-вот отчитают за плохую успеваемость.  — Ваше Императорское Величество, как ваши дела? — Что? — Ждёте отъезда в Россию? Соскучились?  Филин нахмурилась, она совсем не понимала его вопросов.  — Зачем вы пришли? — в третий раз повторила она, не собираясь участвовать в его цирке.  — Поговорить. Или нельзя?  — И о чём же? — О вас. О том, как вы неподобающе себя ведёте. Она вскинула брови.  — Что вы сказали? — её возмущению не было предела.  — Вы слышали, — он не повышал голоса. Говорил ровно, почти ласково, но Станислава всё равно чуяла опасность, которая предвещала беду, как если бы он что-то задумал. — Сейчас неподобающе себя ведёте только вы. Пришли ко мне без приглашения, сидите за моим столом, роетесь в моих документах, вы… — злость в ней начинала закипать, но Полу словно было всё равно.  — Так больше не может продолжаться, — прервал он её. — Пришла пора перестать делать вид, что ничего не происходит.  — О чём вы?  Пол звонко рассмеялся.  — О чём я? Что ж, может, это не вы избегаете моего взгляда и стараетесь меньше видеться в последние дни? Может, это не вы страстно целовали меня в коридоре несколько недель назад? Может, это не вы находите сотни причин для провокации, чтобы потом сбегать? И пару дней назад вы… Вы ведёте себя как девчонка, которая боится мальчика, который ей нравится. — Как вы смеете… — Я смею, потому что это правда. И вы это знаете. Она вскочила. Кресло со скрежетом отъехало назад. — Я не понимаю, о чём вы! У меня всё хорошо! Я просто занята! А вам явно заняться нечем, если вы придумываете всё это в своей больной голове, — она несколько раз постучала пальцем по своему виску, явно подразумевая его.  Он внимательно наблюдал за ней, а потом беззвучно усмехнулся, потёр пальцами веки, прошёлся ладонью по всему лицу, как если бы пытался смыть с него напряжение и тоже встал. И сделал шаг в её сторону, обогнув стол. Она невольно сделала шаг назад.  — Всё хорошо? — было похоже больше на претензию, чем отчаяние, и ей стало не по себе. — У вас всё хорошо? Вы спите ночами? Вы не думаете о том, что было в коридоре? А на балконе? А о том, что бы произошло там, если бы я не ушёл? А про игру на рояле?   — Замолчите… — О том, как вы хотели остаться каждый раз и отрицали очевидное? Какие сны вы видите по ночам?  Он сделал ещё пару шагов и оказался рядом с ней. Она хотела отступить, но Пол тут же схватил её за запястье. Достаточно крепко, чтобы она не смогла вырваться.  — Вы лжёте мне, — сказал он тихо. — И себе. Мы оба знаем, что происходит. И нам следует решить этот вопрос, пока мы с вами окончательно не сошли с ума. — Решить как?  — А какие есть варианты ответов на данный вопрос? — Я… — она запнулась. — Я не… — Ты не что? Не хочешь? — он перешёл на русский и сразу стал ей тыкать. Она совсем этого не ожидала, и растерялась на несколько мгновений. — Тогда так и скажи. Скажи «я тебя не хочу, я всего этого не хочу, ты противен мне, и я не желаю, чтобы ты когда-либо ко мне прикасался». Я человек слова и не буду более тебя беспокоить. Я уйду. И эти дурацкие игры закончатся.  Она молчала, не зная, что ответить ему. Станислава хотела, безумно, но не могла в этом признаться.  Пол долго ждал от неё хоть какого-то слова, а потом притянул ближе и подхватил за бёдра. Его руки оказались именно под подолом платья, касаясь нагой кожи, — так быстро, что она не успела охнуть — и усадил на край её письменного стола. Она упиралась руками в его плечи, сначала — для равновесия, а потом просто потому, что руки было больше некуда деть. А сам Пол встал между её коленей. Она чувствовала каждый его палец под тканью платья.  Она никак не сопротивлялась и с вызовом смотрела на него. Ему был слишком хорошо знаком этот взгляд, и он постоянно пытался его разбудить в ней. Он знал, что за ним скрыта её дикая, тёмная сущность, которая отчаянно ищет выхода наружу. Которую она запирает, но от которой у него мурашки по коже, потому что она сводит его с ума. Именно эта сущность целовала его в коридоре. И под влиянием её же она надела то платье, наплевав на протоколы и этикет.  Станислава Филин с ней превращалась из императрицы в женщину, которая могла довести до безумия любого мужчину. Пол Блэквелл уже почти был в её власти.  — Попроси меня, — прошептал он. — О чём? — её голос сел. — Ты знаешь, о чём. О том, чего ты так страстно желаешь. Попроси, и я всё сделаю. Прямо на этом столе. Она закусила губу — его любимый жест, он безумно хотел прямо сейчас поцеловать её, впиться в губы, словно упырь.  А у неё перед глазами возникала совсем другая картина: как он запрокидывает её платье, как его руки требовательно впиваются в её ягодицы, придвигая ближе, чтобы она почувствовала, как сильно он её хочет. Как её спина прижимается к холодной столешнице. Как его губы скользят по её шее, а потом переходят на нагую грудь и ниже. Как он сжимает её до боли в своих объятиях, как она царапает ему спину, как он впечатывает её в стол и требовательно берёт, присутствуя везде, где она запрещала себе думать. Она представляла себе это много раз до этого, но в иных декорациях.  — А если кто-то зайдёт?  — Плевать. — Ты не будешь.  — Считаешь? Ты будто убеждена, что дело в физиологии, что всё низменно, так давай проверим. Прямо здесь. И посмотрим, что останется. Посмотрим, насколько одного раза будет достаточно. Но ты должна попросить меня.  — Я… Он придвинул её ещё ближе к себе, и она выгнула спину. Их лица теперь отделяли миллиметры, а игнорировать то, как сильно он возбуждён, было почти невозможно.  — Ты? — Пол внимательно рассматривал её лицо.  Его руки под её платьем начали ползти выше по её бедрам. Дошли почти до конца и сжали так сильно, что ей пришлось прикусить губу, чтобы сдержать стон. Низ живота предательски тянуло, а она почувствовала влагу между ног, и одно неверное движение, и он тоже это почувствует, ведь буквально упирался в неё. И, о боже, лучше бы она этого не ощущала.  Станислава запрокинула голову, вглядываясь в потолок и пытаясь успокоиться, чтобы убить любое чувство наслаждения его присутствием, а он достал одну из рук из-под её платья и медленно провёл пальцами по её открытой шее. Она тут же посмотрела на него.  — Императрицы ничего не просят, — твёрдо ответила она. — Если ты что-то хочешь сделать, то делай. Если нет, то не делай. Всё просто.  Воцарилась тишина, а его рука замерла. Он не смел отдаляться или двигаться. Ждал, как будто она сейчас передумает. Или скажет, что шутит, издевается над ним, что это игра. Его губы всё ещё почти касались её, накрыть их было бы так просто, а дальше пусть обманывает себя сколько хочет, её тело уже сказало ему всё, что он должен был знать. Но он так не хотел. Пол хотел, чтобы она призналась ему, как сгорает, как она постоянно думает о нём и как она страдает от этого. Что он единственный, кто нужен ей. Он хотел, чтобы она попросила его, разрешила ему делать с ней всё, что он пожелает, доказала ему, что он не один в своём страдании и что она хочет его так же, потому что он уже не в силах с собой справиться. И он бы сделал всё, что бы она попросила. Стал бы одновременно её рабом и её властителем.  Но Станислава Филин решила иначе.  Он медленно закивал. Так, словно предполагал её ответ. Словно этого и ожидал.  — Понятно, — сказал он и убрал руки, а после сразу отступил на шаг.  Они всё ещё смотрели друг на друга, и отказаться от неё было для Пола Блэквелла невыносимо сложно, ведь Станислава сидела на своём столе всем видом демонстрируя ему, как она хочет, чтобы он остался. Но она молчала. И это ему не подходило.  — До свидания, Ваше Императорское Величество, — как можно бесцветнее сказал он, снова перейдя на английский, а после резко развернулся и вышел из её кабинета, не оглядываясь.  Дверь закрылась с тихим щелчком, а она осталась сидеть одна на этом столе с раздвинутыми коленями и невыносимой пустотой там, где он только что стоял. Станислава сжала пальцами край собственного платья, под которым только что лежали его ладони. Её тело всё ещё ощущало его прикосновения, кожа горела, сердце бешено билось в груди, и она не хотела нарушать столь тонкую материю. Императрица закрыла глаза, почувствовав, как пустота внизу живота становится невыносимой. — Что ты наделал? — прошептала она в темноту кабинета. — Что ты со мной сделал… Станислава ненавидела себя за то, что оказалась такой гордой и не смогла себе позволить просто отдаться моменту.