Глава 13. Атака

Парламентская сессия, на которой выступали оба монарха, завершилась бурными стоячими овациями. Правда, Пол считал, что дело было больше в личности императрицы как таковой, а не в том, что кто-то из них говорил. Да и в лицах депутатов по отношению к себе он замечал больше долг и смирение, чем какой-то восторг. Он не мог их винить в этом, ведь его собственный парламент вёл себя примерно так же, когда к ним пришла Станислава. Однако при ней все их аргументы против брака, которыми они доводили его до безумия всего за неделю до её приезда, удивительно замалчивались. То ли потому что они строили из себя джентльменов, то ли потому что считали неуместным обсуждать государственные дела с правителем другой страны. Но, если подумать, то это было делом и её госудраства тоже, так что… Неважно, канадский парламент уже продавлен его несгибаемой волей и её даром убеждения, остался российский, но здесь всё было проще, как ему казалось.  Россия так-то Канаде не сдавалась. При подборе нужных слов можно было вообще всё представить так, будто это выигрыш, брак с другой огромной северной монархией. Благодать. Впрочем, она его так не оскорбляла. Во всех разговорах с депутатами он слышал только словосочетание «равное партнёрство» и никогда «добровольное поглощение». Почему? Он не смел предположить.  И вот теперь они стояли перед зданием парламента в этот прекрасный майский день и отвечали на вопросы журналистов, которые окружили их со всех сторон, пусть охрана и не давала им приблизиться, создавая своими руками «живую ограду». Российских журналистов, впрочем, больше интересовала какая-то реформа, которую, как понял Пол, отправили на слушания по второму кругу, чем брак императрицы. Словно они уже примирились со всем этим или считали естественным течением вещей. Но выводы оказались преждевременными. Вопросы были, просто Станислава на них не отвечала, и тогда журналисты задавали другие, но с крючком. Их интересовал масштаб полномочий Пола после заключения брака и уровень влияния на российскую политику, на их жизнь.  — Вы подданные российской короны, ведь так? — отвечала вопросом на вопрос Станислава. — Это не поменяется. Однако наша славная Империя расширяется, и у нас с Его Величеством станет гораздо больше дел. Больше, чем у правителей какой-либо другой страны. Не считаете?  — Российско-канадской короны, вы хотели сказать, — выкрикнул кто-то из толпы.  — Российские монархи издревле вступали в брак с заморскими династиями, это в порядке вещей. Как вы помните, моя мать была из обрусевшего польского княжеского рода, — со своей фирменной улыбкой ответила Станислава.  — Да, но ключевое слово здесь «обрусевшего». Супруги российских монархов входили в императорскую семью, принимая наши культуры и традиции, а что теперь? Нас всех канадифицируют? Мы будем портить язык англицизмами и галлицизмами? Так? — это уже был другой журналист, гораздо радикальнее предыдущего, и Станислава понимала это, поэтому дала возможность ему высказаться. — А на каком языке будут говорить ваши дети? На новоязе, сделанном для новой династии?  — Зачем так категорически, — она легко усмехнулась. — Его Величество прекрасно знает русский, я знаю как английский, так и французский. Это культурный обмен. Логично предположить, что все языки родителей дети должны знать равноценно, не считаете? Что это было бы честно?  Журналисту не нашлось, что ей ответить, поэтому он сжал губы и уставился на свои ботинки, но его эстафету подхватил другой корреспондент:  — Значит, нам всем придётся менять паспорта? Вы же это создаёте, новое государство? Кем мы теперь будем?  — Никто не забирает нашу идентичность, но мир изменчив. Это нормально. Помню, как много лет назад моё будущее правление считали шатанием устоев лишь потому, что в стране давно не было императриц. И что мы имеем сейчас? — Станислава пожала плечами. — Эпоха движется вперёд. И пока что наши страны объединяются как конфедерация, так что, я думаю, мы сможем найти компромисс.  На минуту повисло молчание, и Пол было решил, что вопросов не осталось, но тут одни голоса начали перебивать другие, пытаясь перекричать, обратиться к императрице, но та уже не собиралась ни на что отвечать. Станислава лишь доброжелательно улыбнулась (он слишком хорошо знал её фальшивую улыбку), попрощалась с ними и, взяв Пола под руку, отправилась в сторону машины. Его всегда поражало и восхищало её умение выпутываться из патовых ситуаций.  — Ты поедешь на ежегодную сессию Ассамблеи Лиги Наций? — спросил Пол, когда гул голосов уже почти не было слышно.  — Нет, — она покачала головой и отпустила руку Пола. — Слишком много дел, не успею.  — Кого отправишь вместо себя?  — Премьер-министра, а что?  — Мне нужно отправить представителя того же уровня, поэтому и спрашиваю.  — Понятно.  Да, он был прав в какой-то степени. Везде должен был быть теперь паритет. Хотя очень скоро их паритет волшебным образом соединится в союзе, и у них будет один общий премьер-министр, который обязательно будет подчинятся воле обоих. Или нет? Снова воцарилась тишина, но теперь она была другой: легкой, почти уютной, наполненной знакомым напряжением, которое стало саундтреком их последних дней. Им ещё никогда не было поистине комфортно в этом напряжении, но сегодня словно что-то изменилось.  — К слову, мы ещё должны обсудить... — но она не успела закончить предложение. Взрыв раздался ниоткуда. Внезапный, оглушительный грохот, который, казалось, расколол мир пополам. Вдалеке одна из машин кортежа сопровождения разлетелась на части и вспыхнула желто-оранжевым пламенем. Взрывная волна дошла до них, но её хватило только чтобы разлетелись волосы, словно от сильного ветра. Станиславу парализовало от шока, и она несколько секунд не могла оторвать свой взгляд от языков пламени, отразившихся в её глазах. Затем началась стрельба. И события стали происходить слишком быстро и медленно одновременно. Она видела, как к ним бежит охрана, как Пол прикрывает её собой, нежно укутывая в свои объятия, как она хватает его руку, как её тащат за собой, будто какой-то мешок. Но это было как от третьего лица, как в замедленной съемке. Ноги не хотели её слушаться, она вообще потеряла ориентацию в пространстве. Она видела всё это как сквозь запотевшее стекло: тело и разум существовали отдельно. Люди на улице бежали, кричали, разбегались, как листья перед бурей. Она видела несколько падающих тел — или ей показалось? — красные пятна на тёмном асфальте. Сотрудник службы безопасности упал замертво с дыркой посередине лба, и где-то на подкорке сознания она понимала, что на крышах есть снайперы, но чьи? Её, врага, кто здесь вообще враг?  Она подумала о баллистических ракетах, винтовках, пистолетах. Она подумала о танках, БТР. Она подумала обо всех способах уничтожения бронетехники и обо всех покушениях на убийства, которые оказались успешными, несмотря на все защитные меры, тщательное планирование маршрутов и миллионы, потраченные на службу безопасности. А Пол… Пол был абсолютно спокоен. Или так казалось. Словно в своей стихии, естественной среде обитания. Солдат. У него даже был в руках пистолет, правда, она не поняла, когда он там появился. Точнее, в одной руке, ведь в другую его руку она вцепилась, как в спасательный круг, чтобы попытаться обрести хоть какое-то спокойствие в этом хаосе.  Её нужно было успокоиться, и она начала считать.  Один. Убивал ли он когда-нибудь кого-нибудь? Два. Может ли монарх убить кого-то и при этом остаться монархом? Три. Была ли убита его охрана? Четыре. Где был Олег? Пять. Сколько пуль потребуется, чтобы пробить броню? Шесть. Как долго они здесь пробыли? Семь. Кто стоял за всем этим? Восемь. Хотели ли они видеть её мертвой, или живой, или чего-то совсем другого? Девять. Что будет с её отцом, если она умрет? Кто будет заботиться о нём? Десять… Она услышала бронетранспортер. Или танк. Или, возможно, ей это показалось. Больше она ничего не могла сказать. Иллюзии слишком активно вмешивались в её реальность, смешивались с ней столь филигранно, что, пожалуй, создавали новое понимание мира. Внезапно Пол потянул её вниз, накрыв своим телом, прижимая своим весом к холодному мокрому асфальту. Она всё ещё слышала выстрелы, ближе, чем раньше, и ей казалось, что пули пролетают прямо над ней. Ей не было больно или тяжело, она совсем ничего не чувствовала, кроме холода и леденящего страха, завладевшего её разумом.  Затем он поднял её так же стремительно, как и уложил (или им кто-то помог?), и потащил вперед, почти неся на себе, поскольку ноги перестали повиноваться окончательно. Подъехал новый автомобиль, такой же безликий, как и предыдущие машины её кортежа, и её втолкнули внутрь. Пол последовал за ней, двери за ними захлопнулись. Двигатель взревел, и машина умчалась прочь. Станислава сидела на заднем сиденье, прижавшись всем телом к Полу, обвив его ладонь так, как будто он был единственным реальным существом в мире, который стал нереальным. Она не могла думать. Она не могла говорить. Она могла только держаться, дышать и пытаться напомнить себе, что всё ещё жива. Наконец императрица посмотрела на него. Лицо короля казалось чересчур бледным, она не помнила такого оттенка на нём раньше. Челюсть была сжата, и он прижимал левую руку к телу, как будто это причиняло ему боль. Станислава чуть отстранилась и посмотрела вниз. А потом осторожно дотронулась своими пальцами до огромного тёмного мокрого пятна на его бицепсе. Её пальцы тут же оказались липкими, а, поднеся их к свету, она заметила, что они красного цвета.  — У тебя кровь, — прошептала она ему по-русски. Пол посмотрел на неё и лишь слабо улыбнулся, но ничего не ответил. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья. Она чуть ослабила хватку на его руке, которую всё ещё сжимала, и приподнялась, но почувствовала, как его ладонь крепче сжала её, удерживая на месте. Пол Блэквелл явно не хотел, чтобы она отпускала его. Он не мог сказать этого вслух, но она почувствовала это по прикосновению его пальцев, по тому, как он держался, даже когда сознание начало ускользать. Когда в него успели попасть? Он же всё время был рядом с ней, на ней… Она бы заметила, если… Станислава мельком осмотрела себя и поняла, что не ранена. Что произошло? И тут к ней пришло осознание. Тогда, когда повалил её на землю. Его подстрелили. Но… Что-то слишком отчётливо надломилось у неё в груди. Что-то, что она отказывалась признавать и что давно похоронила где-то в глубине души, пообещав никогда не вспоминать. Она не знала, что с этим делать.  Пол Блэквелл только что спас ей жизнь, закрыв собой, и теперь истекал кровью на кожаном сиденье рядом с ней? Какая в этом справедливость?   

***

Она семенила по больничной палате уже битый час, и у неё рябело в глазах. Белые стены, белый потолок, белые простыни на узкой кровати, на которой её осматривали врачи, только чтобы пожать плечами и сделать самый дурацкий вывод из всех возможных: «У вас пара синяков и ссадин, но в остальном…».  Врачи по привычке хотели оставить её под наблюдением на сутки, но она отказалась. Она не могла лежать спокойно. Она не могла закрыть глаза. Каждый раз, когда она пыталась, она видела пламя, тела и кровь на своих ладонях. А ещё она видела его. Представляла страшные вещи: как его препарируют, потому что рана оказалась слишком серьёзной, а потом накрывают тканью, потому что… Нет. Нет-нет-нет. Она несколько раз тряхнула головой, отгоняя образы. Если он из-за неё… То она точно себе этого никогда не простит и вряд ли переживёт. Заходил Олег справиться о её самочувствии, а она, обозлённая на дыру в системе безопасности и что покушение произошло на её территории, отправила его восвояси. А точнее — искать преступника. Брат пытался снизить накал и чуть успокоить её, но безуспешно, поэтому смиренно принял свою судьбу и удалился.  Ещё ей принесли чистую одежду — на её остались следы атаки: кровь Пола, грязь и вообще она порвалась в нескольких местах из-за того, что её то кидали на асфальт, то поднимали, то тащили в разные стороны и… Господи, о чём она? Станислава переоделась. Но не могла успокоиться. Тишина и стерильность палаты слишком давили на неё. Почти сводили с ума.  Дверь открылась. Вошла медсестра, приносившая ей до этого еду, к которой она не притронулась, и одежду.  — Ваше Императорское Величество, — сказала медсестра, кланяясь. — Вы спрашивали, когда к Его Величеству можно будет зайти. Он уже одевается, так что… Станислава не стала дожидаться, пока она окончит, как ей казалось, это длинное предложение, и тут же ломанулась к Полу. Её сердце бешено колотилось в груди. Его палата, как и её, скорее напоминала отдельные апартаменты. Это вообще был этаж с ограниченным доступом в Петербургском Императорском Госпитале. Она часто здесь бывала в последние годы из-за отца, когда его привозили сюда для длительных исследований, пока он совсем не перестал выезжать из дворца. Болезнь ослабила его заметнее, чем он показывал, и врачи неоднократно об этом говорили, отчего проводили все процедуры теперь на дому.  Перед приоткрытой дверью она остановилась, набираясь смелости, чтобы войти. Он сидел на краю кровати спиной к ней, надевая рубашку. Она заметила, что его левая рука была перевязана в районе бицепса (бинт покрывал и часть грудной клетки с лопаткой), и он ей почти не двигал, оперируя лишь правой. Его движения были медленными, осторожными, чтобы лишний раз не нагрузить раненную руку. Он не слышал её: как она сделала несколько нерешительных шагов, как открыла дверь, как проникла в палату, словно какой-то преступник. Его голова была опущена, тёмные волосы падали на лоб, и она видела, как напряжены его плечи. — Ты жив, — облегчённо выдохнула она. Пол обернулся, и его голубые глаза встретились с её в тусклом свете. Он выглядел усталым — темные круги под глазами, бледность кожи, которую она заметила ещё в машине и которая никуда не делась, несколько растрёпанный вид — но Пол улыбался своей коварной улыбкой, как будто всё это было незначительным неудобством, а не покушением на убийство. — Ваше Императорское Величество-о, — протянул он. — Пришли проведать? Я тронут.  — Не смешно, — тихо сказала она, чтобы он не слышал, как надломился её голос: — Больно? — императрица головой кивнула на его руку.  — Знаешь, сколько у врачей есть полезных таблеток? А сколько мешочков с интересной жидкостью?  — Пол… Улыбка канадца из игривой стала просто тёплой.  — Всё нормально, Станислава. Пуля прошла навылет. Серьёзных повреждений нет, — он закончил застегивать рубашку и встал, слегка поморщившись, когда поправлял воротник, и посмотрел на неё. — Я в порядке. Правда. Она ни на йоту не поверила ему. С ним было не всё в порядке. Он лишь притворялся (впрочем, как и она). И она не знала, восхищаться ли ей его силой духа или ненавидеть за это. Её чувства по отношению к нему постоянно смешивались в непонятный клубок, распутать который казалось почти невозможным. — Тебя чуть не убили! — Ну, не в первый раз, — Пол усмехнулся. — Это даже не самая удачная попытка.  — Дурак! — бросила она в него и отвернулась.  Он медленно подошел к ней сзади и остановился в паре шагов, достаточно близко, чтобы дотронуться, но и достаточно далеко, чтобы сохранить иллюзию дистанции.  Станислава не понимала его. И себя. Он спас ей жизнь, а она была не в состоянии элементарного «спасибо» произнести, потому что ей казалось одно это слово смешным по сравнению с его поступком. Какой долг теперь такое окупит?  — Ты ничего не должна мне, Станислава, — словно прочитав её мысли, тихо сказал он. Она понимала, что он ровно за её спиной, и стоит ей повернуться, как… — Неправда, — её голос хрипел, и она кашлянула, чтобы избавиться от этого. — Я обязана тебе жизнью.  — Нет, я просто делал, что лучше всего умею и… — У меня есть охрана для этого, не обязательно было рисковать жизнью, чтобы… — её благодарность переходила в отрицание и обратно. С этим было тяжело жить им обоим.  — Станислава, — прервал он её. И она поняла, что он слишком близко, что его дыхание обжигает её кожу, что он шепчет ей на ухо, что она почему-то закрыла глаза. А он продолжил: — Я бы сделал это снова. Без колебаний. Ради тебя.  Это добило её окончательно. Она резко повернулась и сделала шаг назад, внимательно всматриваясь в его лицо. Он не врал, и это была теперь их общая проблема, с которой она совершенно не знала, как жить. А знал ли он?  И тогда она подлетела к нему обратно и, сама не до конца понимая, зачем, влепила смачную пощёчину. Словно наказывала за его безрассудство и свою чувственность. Пол ошарашенно смотрел на неё, а потом рассмеялся, даже не прикоснувшись к раскрасневшейся щеке, словно ему было не больно. Её взбесил его смех, и она было замахнулась для повторной, но Блэквелл поймал её за запястье, цокнул и покачал головой. Улыбка уже слетела с его губ, но он не осуждал её, скорее — с интересом ждал следующего действия.  — Дура? — прошептал он.  Но в этот момент Станислава уже не собиралась отвечать ни на какие вопросы, если его вопрос действительно требовал ответа. Пару минут они стояли в звенящей тишине, внимательно изучая лица друг друга, а потом она прильнула к нему, вцепившись в его лицо руками, и жадно поцеловала. Она уже целовала его похожим образом, в том коридоре, но тогда это было игривое наказание, вышедшее из-под контроля, а теперь почти неминуемое. В поцелуе смешался страх, облегчение, отчаяние и щемящая благодарность, которую она не могла выразить словами. Где-то там же затерялись гнев и злость за то, что он заставил её переживать из-за него гораздо сильнее, чем она хотела, что заставил её почувствовать себя беспомощной, отданной в руки судьбы, что заставил её надломиться и сделать исключение в своей броне конкретно для него.  Он ответил не сразу, словно пытаясь поверить в реальность происходящего до конца, и не сильно ли он перебрал с обезболивающими, но потом выдохнул ей в губы, а его здоровая рука обхватила её за талию, притягивая ближе, вжимая в себя, несмотря на боль в плече. Поцелуй Пола был гораздо яростнее её. Через него проходили все месяцы сдержанности, ожидания, провокаций и нереализованного желания. Он обжигал её плоть своими касаниями и поцелуями намеренно. Он хотел, чтобы она сгорела в его объятиях.   Его руки не притворялись нежными — они были настойчивыми, требовательными, притягивали её ближе, прижимали к себе, а пальцы впивались почти до боли в её кожу. Впрочем, она не сопротивлялась, а тоже нападала на него: кусала губы, срывала новую рубашку, царапала спину, прижималась так сильно, словно хотела стать его частью. Он тихо рычал, когда она делала ему больно, но не останавливал её. Пол знал, что это было наказание. За то, что он заставил её бояться. За то, что он ранен из-за неё. За то, что он не уходит, не сдаётся, не перестаёт быть собой. Пол быстро избавил её от платья, совсем не думая о том, как она потом будет его надевать, ведь он сломал молнию. А потом повалил на кровать — это была не типичная больничная койка, а вполне комфортабельная постель, но односпальная. Впрочем, много места и не требовалось. Плечо ныло ещё больше, но он совсем не чувствовал боли, ему было важнее, что он тоже сейчас покажет ей, что и как она заставляла его чувствовать все эти месяцы. И даже сейчас она ему не сдавалась полностью, пусть его руки и губы были везде: на её ключицах, нагой груди, на ягодицах, на животе, на любом участке кожи, о котором он мог раньше только мечтать в своих снах. Она стонала под ним, и он чувствовал вибрацию на своей коже.  Ей было мало. Станислава совсем не могла насытиться его прикосновениями, поэтому позволила ему взять себя так, как он хочет: требовательно, жадно, совсем без нежности. В нём проснулось дикое животное, которое могла укротить только она, но не сегодня. Она хотела, чтобы похоть и страсть затмили все остальные чувства, которые она к нему испытывала, чтобы перестать ощущать их. Императрица сама оставляла на его коже следы, метки принадлежности: укусы и царапины. Ровно, как и он, только своими пальцами, которые сжимали её до боли, которые доводили её до исступления, которыми он держал её за шею, заламывал руки, обхватывал за запястья, пока трахал на больничной койке. Иного слова для их занятий она подобрать не могла, потому что «занятием любовью» это нельзя было назвать. Животная, ненасытная страсть, от которой она стонала так громко, что, наверное, слышали в коридоре. Ей было плевать. Ему — подавно, он лишь наслаждался этим.  Пол даже в некоторой степени рад, что они дотянули до сегодня, ведь иначе он бы не был столь жаден, столь требователен, столь яростен. Даже в том кабинете ему бы хватило выдержки, но сейчас… Он просто не мог остановиться. Любое её движение лишь усиливало возбуждение, любой её взгляд выводил его из себя. Он давно — нет, никогда — себя таким не помнил. Это вряд ли была лишь страсть, которая заставляла его так трепетать. Срываться. Хотеть.  Он сменил позицию, посадив её к себе на колени, чтобы провести тыльной стороной ладони по её щеке и убрать прядь, упавшую на лицо, ей за ухо, и почувствовал, как на повязке выступает кровь. Она тоже это заметила и нежно провела по его плечу рукой, а потом сквозь повязку поцеловала ровно туда, где прошла пуля, словно знала место. Хотя у него было забинтовано всё плечо от локтя до шеи. Конечно, в том месте проступала кровь, но к тому моменту участок был слишком большим, чтобы сказать наверняка. От её прикосновения к ране у него вывернулось всё наизнанку, и он взял её ещё раз с большим рвением. И накрыл её рот своим, слившись в поцелуе. Это уже больше походило на доказательство принадлежности, чем на какое-либо наказание. Причём доказать это он хотел не столько ей, сколько себе.  Станислава не помнила после какого круга они свалились без сил на кровать, которая была не единственным объектом их страсти в палате. В какой-то момент он подхватил её за бёдра и перенёс на небольшой столик, чтобы всё же реализовать то, что они так и не смогли сделать у неё в кабинете, и она поняла, чего тогда лишилась. Потом была стена, холод которой она ощущала своей спиной, пока он стоял перед ней на коленях. А потом и она перед ним.  А теперь они лежали, тяжело дыша, а их нагие тела сплелись в комок на небольшой кровати в больничной палате. Его здоровая рука гладила её спину, а императрица уткнулась лицом ему в грудь и не шевелилась. Кто бы ей сказал, что её лучший и самый интенсивный секс в жизни произойдёт в госпитале.  Он не говорил ни слова. Не спрашивал, как она. Не говорил, что всё будет хорошо. Просто лежал и гладил. Впрочем, она тоже не собиралась с ним разговаривать. Её устраивало текущее положение гораздо больше, чем она могла подумать, поэтому она и не заметила, как уснула на его груди.  Её разбудили первые лучи солнца, и она сразу посмотрела на часы на стене. Семь утра. Удивительно, что никто не спохватился до этого времени, хотя… На больничном этаже была только охрана, Олег был весь в работе после её гневного послания, а для остальных было бы дерзостью спрашивать, почему она осталось на ночь в больнице. Или в его палате.  Она села на кровати, аккуратно высвободившись из его объятий, стараясь не разбудить его. Пол Блэквелл всё ещё спал рядом, и можно было воочию оценить ущерб прошлой ночи: красные следы от её ногтей на спине, пару незаметных укусов и повязка, которая, к счастью, не так сильно пропиталась кровью. Станислава не удержалась и легко провела по его волосам, но резко отдёрнула руку.  Нет, она не могла. Не могла здесь остаться с ним, чтобы он проснулся с ней в одной палате, чтобы она… Нет. Потому что если Станислава останется, то он обязательно скажет что-то ужасное, что-то очень искреннее и почти похожее на правду, когда проснётся, что-то, отчего она больше никогда не сможет уйти. А она не была к этому готова. Не сейчас. Не после всего. Станислава Филин тихо встала, нашла свою одежду, разбросанную по палате, кое-как оделась, ведь молния на её платье была сломана, но она компенсировала это тем, что украла его пиджак с вешалки. Он пропитался его парфюмом, и она едва не бросила его на пол. Она обернулась у двери, чтобы запомнить этот образ. Он не проснулся, и императрица с тяжёлым выдохом вышла в коридор.   

***

Пол Блэквелл проснулся от ноющей боли в плече. Рука пульсировала под повязкой, выдавая то напряжение, которым подверглась накануне. Воспоминания вспышками пронеслись перед его глазами: слияние их тел, её укусы и царапины, его обладание… Он был на грани того, чтобы поверить в то, что видел очередной немыслимый сон — его сны были похожи друг на друга последнее время — если бы не запах. Аромат, который он запомнил слишком хорошо, которым пропитался каждый сантиметр постельного белья и его кожи. Это было первое, что он вдохнул, когда проснулся, и только сейчас осознал, что больше всего боли ему приносила вовсе не рана в плече.  Её не было рядом. Он не знал, сколько сейчас времени, где его телефон, где вообще эта больница находится и кто за дверьми. Ему было плевать, но… Станислава Филин испарилась, и он был совершенно растерян. И когда она ушла?  Пол сел на кровати, свесил ноги на пол. Одеяло съехало, открывая голый торс, а бинт чуть собрался на плече, почти оголяя рану, что было неудивительно. Наверное, стоило позвать медсестру или врача, чтобы всё поправили, однако у него не было на это никаких сил. Или желания. Он закрыл глаза и потёр пальцами свои веки. Вчера канадец совершенно не спрашивал её, хочет ли она отдаться именно так, желает ли она ему сдаться в той или иной позе, просила ли она его... Он просто взял. Потому что она позволяла. Потому что именно он хотел. Потому что она влепила ему пощёчину, а потом целовала так, будто хотела задушить. Потому что они оба сошли с ума на несколько сладких часов, забывшись в неге.  — Твою мать, — прошептал он в пустоту.  И стоило ему получить всё, что желал, так она вновь забрала это у него. Вчера кричала от удовольствия в его объятиях, а сегодня растворилась как сахар в воде. Неужели она сожалела обо всём? Или он себя накручивал, и её просто вызвали по делам, а она не стала его будить и дала отдохнуть?  Пол встал и подошёл к окну, смотря вниз. Больницу окружала зелень, почти огромный лес посреди которого высилось каменно-бетонное здание. Было не очень высоко, он предположил, что находится где-то в районе пятого-шестого этажа. Хотелось открыть окно и вдохнуть свежий воздух, но он не мог нигде найти ручку, пока не заметил на полу распределитель. Он выдохнул, поняв, что в этой палате работает подпольная вентиляция, и нормально окно он не откроет.  Канадец прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он не хотел снова это видеть, но в памяти возникали только одни образы, этой ночи. Ему становилось одновременно плохо и хорошо от воспоминаний. Они в ровной степени возбуждали его и ранили его. Не уйди она, Пол был бы уверен, что сейчас они бы снова занимались любовью. Именно любовью, а не тем, что они делали вчера. Ему не было стыдно за своё животное поведение, он бы повторил, но Блэквелл хотел попробовать и по-другому. Доставить ей удовольствие по-другому. Может, нежнее. Может, ей это было не нужно.  — Каков мечтатель, — прошептал он себе и глухо усмехнулся.  Да. Это было похоже на неё. Наказать и уйти. Причём и себя тоже. Она отдалась ему, чтобы точно отпечататься и поставить на нём свою изощрённую метку.  Пол отошёл от окна и стал одеваться, собрав с пола все свои разбросанные вещи. И только тогда заметил, что не досчитался собственного пиджака, хотя помнил, что тот висел на вешалке около входа. Это заставило его ухмыльнуться и улыбнуться уголками губ. Значит, она забрала его? Но зачем? Ах, да, он же порвал её платье, он совсем забыл об этом. Тогда пусть оставит пиджак себе. Пол Блэквелл бы не хотел, чтобы она его возвращала.  Ещё раз взглянув на своё плечо, он вздохнул и нажал на кнопку, чтобы вызвать врача. Тогда же он нашёл и свой телефон. Восемь ноль четыре. Ещё там было несколько пропущенных от Лероя, его матери и не очень важных людей, с кем он не хотел сейчас разговаривать. Советнику он написал, что тот может зайти, матери сразу позвонил, так как предполагал, что она не спала. Пока Жаклин отчитывала его за безразличие к её состоянию, медсестра перевязала ему руку и удалилась, а в палату зашёл Лерой.  — О-о, — протянул он, оглядывая помещение. — И что здесь произошло? Пол как раз закончил разговор с матерью и посмотрел на советника. Закатил глаза.  — Я хорошо отдохнул.  — Я думал, что тебя вчера должны были выписать, — сказал советник.  — Так и было.  Оба мужчины с подозрением смотрели друг на друга, а потом Лерой пожал плечами, мол, ладно.  — Её Императорское Величество навестила тебя? — спросил Макферсон, задумчиво расхаживая по палате и явно на что-то намекая. — Да, — коротко ответил Пол, следя за ним.  — М-м, — он кивнул. — Что сказала?  — «Спасибо».  — Оно и видно, — прошептал Лерой.  — Что? — Пол нахмурился. — Ничего, — отмахнулся советник и продолжил: — Если выспался, то поехали. В десять назначили Совет безопасности по поводу инцидента. И тебя очень хотят там видеть.  Блэквелл только коротко кивнул и сказал подождать его пять минут, а советник вышел в коридор. Совет безопасности означал только одно: она тоже будет там, но он так и не придумал, как с ней теперь разговаривать. И о чём. Очень сложно будет притворяться, что ничего не произошло, но он был уверен на сто процентов, что Станислава станет придерживаться именно этой тактики.  Что ж ладно, сейчас нужен будет профессионализм, но после заседания он с ней поговорит. Объяснится. Может, и не только. Может… Только Пол Блэквелл иногда забывал о том, что никогда не угадывал её мотивы и настроения. Ему, к слову, это даже нравилось.