Глава 14. Холод

Запах больничной палаты всё ещё преследовал её. Точнее — его кожи, слияния их тел, смешавшийся с этим странным дезинфектором, что в совокупности стало мучительным воспоминанием. Сможет ли она в ближайшее время посещать госпитали, не думая о том, чему позволила там случиться?  Станислава не могла избавиться от въевшегося аромата. Душ, смена одежды, третья чашка чёрного кофе — всё было бесполезно. Он оставался на коже, в волосах, в самих лёгких. Или это был вовсе не запах антисептиков, а яркая вспышка о том, как его рука сжимала её талию, а губы оставляли следы на её шее. И его пиджак… Она бережно повесила его себе в шкаф, не в состоянии объяснить, зачем. Ещё и сделала глубокий вдох напоследок, чтобы доказать себе, что он не обжигает ноздри.  Всё слишком смешалось у неё в голове.  Анастасия тоже понимала, что с ней что-то не так, и у них состоялся достаточно странный разговор этим утром.  — О, ты здесь, — Анастасия взметнула брови вверх, увидев её в коридоре, ведущем в сторону конференц-зала Совета безопасности. — Я звонила тебе вчера много раз. Ты не взяла.  — Не слышала, наверное.  — Наверное, — она сделала вид, что поверила ей. — Ты не ночевала во дворце? Я заходила.  — Я… осталась в больнице, — Станислава выдохнула. — На всякий случай, знаешь. Мало ли что.  — Конечно. Одна? — советница усмехнулась.  — Что это значит?  — Я рада, что с тобой всё хорошо, — сразу перевела тему Анастасия. — Надеюсь, все болячки были успешно вылечены? Не конвенциональные методы тоже подходят… — Твои шутки не всегда уместны, Анастасия. Я чуть не умерла вчера, а ты ведёшь себя так, будто ничего не произошло, — твёрдо отрезала Филин.  — Беру пример с моей императрицы. Может, так ей будет легче совладать с собой.  Станислава, нахмурившись, смотрела на неё, а потом выдохнула, закрыла глаза и сделала шаг вперёд, продолжая свой путь. Ей совсем не хотелось сейчас копаться в своих чувствах, особенно, когда фразы Анастасии становились ещё более двусмысленными с каждым разом.  И теперь она сидела во главе стола в конференц-зале Зимнего дворца. Её осанка была идеальной, а лицо спокойным. На ней было тёмно-серое платье, своего рода строгие архитектурно выверенные доспехи. Волосы она собрала так туго, что отдавало в висках. Физический дискомфорт приносил облегчение: это давало ей возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме мужчины, который должен был вскоре сесть в кресло на противоположном конце стола. Члены Совета безопасности собирались медленно, не торопясь, словно вчера не произошло ничего выдающегося. Олег, как всегда, пришёл первым, разложив карты и схемы на столе. Двое высокопоставленных офицеров её Тайной службы замерли у входа. Из Канады по видеосвязи подключились министр обороны и глава разведки. Лерой Макферсон сидел справа от пустующего кресла, которое должен был занять Его Величество через несколько минут. Она подняла глаза на дверь в тот самый момент, когда та открылась. Пол Блэквелл вошёл неспешно, но с той самой военной выправкой, которая делала его похожим на ходячее олицетворение контроля. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, и повязка под пиджаком, которую можно было не заметить, если не знать, куда смотреть. Его лицо было спокойным. Почти безразличным. Идеальная маска. Вряд ли можно было предположить, что всего несколько часов назад он предавался страсти с Её Императорским Величеством так, как ни с кем другим до этого. Что одно лишь воспоминание о ней в его объятиях в исступлении могло свести его с ума. Что он желал повторения больше, чем мог этого показать.  Их глаза встретились почти сразу. У Станиславы перехватило дыхание, и это всё, что она могла себе позволить. Она тоже носила маску, которая, как и у него, отдавала строгий приказ всем мускулам на её лице оставаться в состоянии покоя.  Впрочем, она успела подготовиться к его взгляду. Императрица репетировала собственную выдержку всё утро, стоя перед зеркалом в своей спальне, пока пыталась избавиться от всех последствий этой ночи: как физических, так и эмоциональных. Но его глаза… Его глаза не могли врать так, как лицо.  В них не было вызова или издёвки, к которым она привыкла. Не было провокационной усмешки, за которую она могла бы зацепиться, чтобы оттолкнуть его обратно в безопасную зону их вечной войны. Он смотрел на неё так, словно ждал какого-то чуда, знака, реакции, которые бы всё ему объяснили. Станислава не могла ему этого дать, поэтому старалась не смотреть на него вовсе, тут же опустив свой взгляд в бумаги. Но он не был на такое согласен, поэтому почти весь брифинг они играли две разные роли: она пряталась, а он искал.  Лерой начал вводную речь о результатах первичного анализа взрывчатки, а Олег развернул карту и ткнул пальцем в предполагаемую точку, откуда вёлся огонь. Кто-то из канадских военных задал уточняющий вопрос о баллистике, а российская разведка рассказывала о данных, которые удалось узнать за последние сутки. Но Станислава совсем не вслушивалась в их речи, её беспокоил совсем другой вопрос. Пол Блэквелл и его глаза. Она пыталась спрятаться от этих тяжести, давления, постоянного ощущения на краю сознания. Каждый раз, когда она поднимала глаза, они были там. Устремлённые только на неё голубые глаза, как будто она была единственным человеком в комнате. И она совсем не понимала: это он так подгадывал моменты или действительно всё время смотрел только на неё?  Она уставилась в папку перед собой, делала пометки на полях, кивала, задавала вопросы, стараясь скрыть свою отстранённость, как и полагалось императрице, но внутри неё всё кипело. Станислава пыталась мысленно ему приказать посмотреть на кого-то другого, как если бы обладала экстрасенсорными способностями. Он совсем её не слушался, не подчинялся, как, впрочем, и всегда.  — Осталось только выработать список подозреваемых, — голос Олега заставил императрицу вернуться к реальности происходящего вокруг.  — О, у меня даже есть предложение, кого внести туда под номером один, — радостно подала голос Анастасия, как если бы её взбудоражила возможность тыкнуть в кого-нибудь пальцем. — Одно из происхождений имени — «оливковый». Как по мне, кощунство, если вспомнить, что оливковая ветвь — знак мира.  На несколько длинных секунд, ощущавшихся почти что минутами, в помещение повисла тишина. Ответ лежал на поверхности с самого начала и каждый в помещении, конечно, успел подумать о вероятной причастности Оливера Уотерса к покушению.  — Ну не может же он действовать настолько в лоб. Это всё же наша… — достаточно скептически начал Олег.  — … территория? — Анастасия усмехнулась. — Вот именно. Думаю, операция вообще готовилась достаточно давно.  — Насколько? — спросил Пол, которому пришлось посмотреть в сторону Анастасии и Олега, и Станислава выдохнула. Хотя бы на секунду отвлёкся от неё. — Без понятия, но, как видите… — Вряд ли мы можем доказать прямую причастность. Пока, — прервал Олег Анастасию, чтобы не прозвучало голословных обвинений. — Но мы всё проверим, не сомневайтесь.  — И чего Уотерс добивается? В таком случае? Пока что всё выглядит глупым, вам не кажется? — уточнила Станислава. Погружение в беседу должно было отвлечь её от навязчивых мыслей.  — Не совсем, — Анастасия пожала плечами. — Причин может быть много. Например, отсрочка свадьбы. Или перенос. Как с такой дырой в безопасности можно вообще проводить её в России, да? То ли дело в Канаде, где с Их Величествами ничего не произошло. А там-то он диверсантов найдёт, чтобы устроить кровавую бойню и погрузить две страны в смуту. Более того, я уверена, что целью был именно Его Величество. Страну без наследника захватывать удобнее, не скажите? — выводы советницы были слишком складные, и они ей не нравились.  — Может, тогда не играть с судьбой и немного обмануть Уотерса? Перенести свадьбу, но ближе? На июль, например, — робко предложил один из канадских представителей.  — Нет, — Станислава и Пол сказали это в унисон, и им пришлось посмотреть друг на друга. Императрица тут же отвела свой взгляд обратно на другого канадца, чтобы избежать неловкости.  — Это всё будет впопыхах, дата уже назначена и объявлена. Гости приглашены. Любой сдвиг будет означать, что его действия хоть как-то влияют на нас. Следует оставаться непреклонными, — дополнила Станислава, всем телом демонстрируя свою выдержку.  — Но они влияют.  — Ему об этом знать не обязательно — А насчёт места? — не унимался канадский представитель. — Исключено, — твёрдо ответила императрица.  Она почувствовала, как король снова посмотрел на неё. На этот раз с какого-то рода одобрением, словно она угадала его мысли. Ей показалась, что в помещении стало слишком душно. — А кто вообще знает, что свадьба будет в Тобольске? — спросил Лерой.  — Не очень много людей. Мы должны были объявить в течении пары недель. Вы знаете, что многие делают ставки? Я тут видела один сайт… — начала Анастасия с лёгкой улыбкой и уже начала доставать свой телефон, чтобы показать страницу в интернете, но Станислава строго посмотрела на неё и покачала головой. Советница сразу замолчала.  — Я и сам только недавно узнал, — пошутил Пол, пытаясь разрядить обстановку. — Сами оцените уровень осведомлённости.  Он издал лёгкий смешок, но чуть поморщился, на что императрица тут же обратила внимание. Скорее всего, его плечо дёрнулось от смеха, что доставило тому дискомфорт. Станислава не сводила с него глаз, задумавшись о том, что было бы, пройдя пуля под другим углом, как задела бы его, как бы он себя чувствовал... Её лицо перекосило от смеси странных чувств. Он вряд ли это не заметил. Она быстро перевела взгляд на карту, чтобы не встречаться с ним взглядом.  — Я отправлю в Тобольск заранее своих ребят для оценки обстановки. И создания более широкого круга безопасности, — сказал Олег в ответ на что-то. Станислава снова пропустила часть разговора. Возможно, важного.  — Собираешься превратить город в цитадель? Не проще ли остаться в Петербурге в таком случае? — возразила Станислава, предположив, о чём шла речь.  — В Петербурге на тебя напали в центре города. Не самый безопасный город для свадьбы, не считаешь? — Олег перевёл взгляд на Пола Блэквелла. — Да, а ещё я не советую Его Величеству возвращаться в данный момент в Канаду.  — Мне нельзя возвращаться в собственную страну? — король легко рассмеялся, не веря в такой тон и совет. — Я ей вообще-то правлю.  — Запретить я вам ничего не могу…  — Мы собирались отправиться туда после решения всех вопросов здесь.  — …но Её Императорское Величество с вами точно не поедет. Я не гарантирую её безопасность там.  На мгновение воцарилась тишина, пока все присутствующие медленно повернули свои головы в её сторону, чтобы считать реакцию. Но императрица, как всегда, держала непробиваемую маску, не показывая, как оскорбляли её указания, что ей можно и нельзя делать.   — Может, кто-то всё же спросит мнения у Её Императорского Величества по данному вопросу? — Станислава строго посмотрела на Олега, а потом добавила: — Нельзя показывать свой страх.  — Станислава… — Я всё сказала.  — Я вынужден здесь согласиться с Олегом, — внезапно вмешался Пол. — Станислава.  Она заглянула в его глаза впервые за сегодняшнее совещание. Ужасная ошибка. Фатальная. Он смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в комнате. Будто за её спиной не было карт, схем, военных, советников, только стена, к которой он когда-то прижимал её, и шея, которую он целовал, и… — А я нет, — ответила она, пытаясь отогнать совсем неуместные сейчас мысли. — Не поехать будет означать только одно: этот брак не стоит и выеденного яйца. Невеста бросает жениха при первой же возможности и опасности. Он ведь этого добивается, разве не так? Его глаза чуть расширились. Всего на секунду, словно твёрдость была не тем, что он от неё ждал. Она всегда могла его удивить. Потом он опустил взгляд в папку перед собой, и напряжение в его плечах чуть спало. — Время подумать ещё есть, — вмешалась Анастасия. — У нас ещё несколько недель в России.  — Да, — кивнула Станислава и перевела взгляд на часы: — Есть ли другие вопросы?  Канадский начальник службы безопасности прочистил горло:  — Мы усилили охрану, в том числе и королевской семьи в Канаде. Маршруты движения кортежей полностью пересматриваются. Каждое транспортное средство будет повторно проверено, сертифицировано… Брифинг продолжился. Оценка угроз. Протоколы безопасности. Отчёты разведки. Слова, и слова, и слова, наполняющие воздух, ничего не значащие. Станислава ничего из этого не слышала. Она всё ещё чувствовала на себе взгляд Пола Блэквелла. Через стол, на протяжении всего совещания, несмотря на профессиональную дистанцию. Он наблюдал за ней всё это время. Не совсем в лоб, потому что он был слишком сдержан для этого. Но… Это было невыносимо, потому что она хотела, чтобы он продолжал наблюдать. Хотела, чтобы он увидел её, по-настоящему увидел, как в той больничной палате. Хотела, чтобы он… Нет. Она не могла хотеть. Хотеть было опасно. Из-за желания люди страдали. Она слишком хорошо об этом знала. Взять, например, её отца. Неважно. Всё было пылью. И поэтому она всё ещё не знала, что сказать ему. Не знала, как объяснить то, чего она и сама не понимала. «Это ничего не значит». Ложь эхом отдавалась в её голове. Снова и снова, издеваясь над ней. Потому что это действительно что-то значило. Что-то важное. И именно поэтому она убежала. Пол же не мог остановить поток своих бурных мыслей, пока наблюдал за ней.  Она сидела как на собственном портрете, который он однажды увидел в коридорах Зимнего, — спокойная, неприкасаемая, вечная. Ему казалось, что она старательно избегала его взгляда, а когда всё же смотрела, то тот был словно мебель в её глазах. Это медленно сводило его с ума. А до этого подобным образом над ним измывались воспоминания.  Ему хотелось встряхнуть её. Потребовать объяснений, что означала та ночь, почему она сбежала, почему не проснулась с ним. Он хотел поцеловать её снова. И не только. Хотел почувствовать, как она тает в его объятиях, как тогда, на его больничной койке, когда все стены рухнули, все маски были сброшены. Вместо этого он сидел на своем конце стола и проглатывал словно лезвия ножа, как она притворяется, что его не существует. — …и американский посол попросил о встрече, — сказал Олег. — Он утверждает, что «обеспокоен» ситуацией с безопасностью. Хочет «предложить помощь». Наглость, конечно, несусветная.  Олег издал звук, который можно было бы принять за смешок, если совсем его не знать.  — Хочет разведать обстановку, — перевёл с дипломатического на человеческий Лерой.  — Я с ним встречусь, это не проблема, — ответила Станислава.  — Станислава… — После того, что только что произошло, это будет показательно, — она пожала плечами. — Пусть приходит. Мы поговорим. И он уйдет, зная, что ничего не изменилось. Разве не в этом наша цель?  — С ним встречусь я, — вмешался Пол и улыбнулся.  — Он всё же посол в России, а не в Канаде.  — И что? Какая разница, если скоро станет общем. Пусть сами выбирают, кого оставят.  В комнате в который раз за их совещание воцарилась тишина. И Станислава уступила ему, коротко кивнув. Пол улыбнулся. Если честно, ей было всё равно, кто конкретно будет встречаться с послом. Она просто хотела поставить кого-то на место, а посол отлично подходил, пусть это было и не слишком дипломатично с её стороны.  — Если ни у кого больше ничего нет, — сказала Станислава, вставая, — то мы закончили. Заскрипели стулья, зашелестели бумаги. Люди начали расходиться. Пол тоже поднялся. Неспеша, чтобы боль не отдавалась в его плече. Лерой забрал канадских военных в малый конференц-зал для уточнения деталей. Олег задержался на пороге, бросив на Станиславу короткий взгляд, полный немого вопроса, как её самочувствие, но она ответила ему лёгким кивком, и он исчез за дверью следом за остальными. Анастасия, всегда чуявшая напряжение за версту, испарилась первой, сославшись на срочный звонок. В зале Совета безопасности остались только они двое.  Станислава не подняла глаз от бумаг. Она знала, что он всё ещё здесь, на другом конце стола, потому что не слышала, чтобы дверь открылась и закрылась в очередной раз после Анастасии. И потому что воздух в комнате изменился, стал разряженным, как перед грозой. Он медленно встал и обогнул стол, словно у него было всё время мира. Она считала его шаги по паркету. Один. Два. Три. Пол остановился рядом с ней и сел в соседнее кресло, смотря снизу вверх. Но она ощущала, будто они в противоположных положениях, сжимаясь под его взглядом.  — Совет окончен, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг и продолжая их складывать.  — Окончен.  — Можешь идти. — Надо поговорить. — У меня дела. — Какие? — он спросил без нажима, почти мягко.  — Неотложные.  — Десять минут не можешь мне уделить? Она ответила не сразу. Сжала страницу отчёта, который давно уже перестала читать, используя его как декорацию, и наконец посмотрела на него. Он сидел абсолютно безоружный пред ней, словно собирался в чём-то покаяться, и она в очередной раз уронила взгляд на его плечо. У неё сжалось сердце.  — Как твоя рука? — вопрос вырвался сам, и она тут же пожалела, что его задала. Потому что он прозвучал не как протокольная любезность, а как обеспокоенность, что ей совсем не нравилось.  Пол заметил. И это его, кажется, выбило из равновесия даже сильнее, чем её. Он усмехнулся: — Жить буду. Хотя, должен признать, ты вчера заставила меня поднапрячь обе руки куда серьёзнее, чем рекомендовали врачи. Реабилитация в твоём исполнении — занятие травмоопасное. Он улыбался во весь рот, а Станиславу его шутка только заставила сжаться сильнее. И ей стоило бы изящно соскользнуть с неё, как она умела, перевести всё в пикировку, чтобы замять тему, как обычно. Но она не могла, что-то между ними поменялось, и это… Он точно не отпустил бы ситуацию. Да и она всё утро вычищала из памяти его присутствие, так и не сумев избавиться до конца.  Станислава отвела взгляд. — Я не… Это не… — Всё в порядке, Стася. Это просто шутка.  Уменьшительно-ласкательное имя резануло по ушам. Это казалось ей гораздо интимнее того, чем они занимались вчера, ведь только человек пять от силы её так называли. Она на несколько мгновений задержала дыхание, пытаясь восстановить душевное равновесие.  — Что-то не так?  — Просто… Это имя… — Не твоё? — саркастически уточнил Пол.  — Ты никогда меня так не называл.  — Нельзя?  — Не знаю, — честно ответила она.  — То есть, не дослужился до такой интимности, да? Даже после того, как ты вчера… — Это было не то, что ты думаешь, — прервала она его, боясь услышать нечто пошлое, ведь он подшучивал над ней, и фраза вышла скомканной, чужой и инородной.  — А что я думаю? — Пол глупо улыбался, предполагая, что её стеснение — это своеобразная форма флирта.  — Мы были под огромным напряжением. Стресс, эмоции… Они заставляют людей совершать разного рода глупости, понимаешь? — она изучала интерьер помещения, так как совсем не хотела сталкиваться с его взглядом.  Пол ухмыльнулся. — Глупости. Это теперь так называется? — но она молчала. — Посмотри на меня.  Императрица не двигалась.  — Станислава, — сказал он увереннее, но это совсем не работало. Тогда он легко коснулся её руки, и она тут же с вызовом взглянула на него, отшатнувшись.  — Что ты хочешь услышать? Адреналин, страх, близость смерти. Ты чуть не умер, спасая меня, и я… Я не знала, что ещё делать! — Станислава повысила голос.  — И ничего умнее не придумала, кроме как продемонстрировать свои умения наездницы? Я ведь ни разу не видел, как ты оседлаешь лошадь. Впрочем, вчера… — Я серьёзно, Пол.  Он замолчал. До этого момента он всё ещё считал, что это новый этап их игры, что всё шутка, провокация, которую надо подхватить, потому что колкости и дерзости, на самом деле, позволяют видеть её истинное лицо, а интеллектуальный вызов возбуждает их обоих. Но сейчас он понял, что она совсем не врала ему. И улыбка медленно сползла с его лица, сменившись на нечто обеспокоенное и даже гневное. — Значит, так, да? Сводишь всё к «благодарности»? Переспала со мной из жалости? — её слова явно ранили его, пусть он и старался этого не показывать.  — Но я, правда, была благодарна…  — О боже, перестань уже, — он встал и отвернулся от неё и прошептал: — Столько обесценивания, просто удивительно.  — Я не хочу, чтобы ты пребывал в иллюзиях.  — Чтобы я пребывал в иллюзиях? — он тихо рассмеялся и потёр переносицу, а после с обидой посмотрел на неё: — А где пребываешь ты? В каких фантазиях?  — И что ты хочешь от меня услышать? — спросила она ровным голосом человека, идущего по тонкому льду. — Что та ночь была особенной? Что ты особенный? У тебя хрупкое эго, Пол? Тебе нужно подтверждение, что великий канадский король хорош в постели? Да, признаю, ты хорош. Может, даже очень. Доволен? Можешь идти спать спокойно. Но это просто физиология, похоть, секс… Мы с тобой взрослые люди, и такое случается. Чаще, чем кажется. Особенно под стрессом, я тебе уже сказала.  Она ждала, что это его ранит, оттолкнёт, вернёт их в безопасные окопы. Что он огрызнётся, и они снова станут старыми Полом и Станиславой, которые только готовятся подписать соглашение об их брачной кабале. Но вместо этого Блэквелл тихо рассмеялся. Этот смех был хуже любой колкости, гнева или агрессии.  — Восхитительно, — он сделал шаг ближе к ней, и в его глазах зажглось что-то опасное. — Только вот незадача, Станислава. Люди, для которых это «физиология», «похоть», не дрожат так, как дрожала ты, когда я едва коснулся тебя. Не дарят пощёчины, чтобы поверить в то, что человек ещё существуют, и в качестве наказания за слабость — можешь не обманывать, я всё тогда понял. А ещё такие люди не впиваются в кожу пальцами так, будто от этого зависит чья-то жизнь. И не целуют простреленное плечо сквозь повязку, ровно туда, где прошла пуля, хотя забинтована была почти вся рука. Откуда ты знала место, кстати?  Кровь отлила от её лица, потом прилила обратно. Она открыла рот и… не нашла, что ответить. Он лишил её дара речи одним точным напоминанием, вытащив наружу тот единственный нежный жест, который выдавал её с головой, который не вписывался ни в какую «физиологию». И после которого их близость стала похожа на что-то совсем иное, чем секс из-за страха, адреналина или что она там ещё придумала?  Несколько долгих секунд она просто смотрела на него, а потом достала из ножен меч, чтобы нанести самый болезненный удар в их союзе. — Не смей делать вид, будто это что-то значило для тебя, выставляя меня бесчувственным чудовищем. Ты приехал сюда продать страну в обмен на мою протекцию. И тело. Это сделка. Мы — сделка. И всё, что между нами было и будет, прописано в соглашении на тридцать семь страниц, которое мы оба подписали. Включая постель. Нам нужен наследник. Считай, что вчера мы… выполнили часть контракта.  Она не хотела уходить в такую жестокость: консумация, сделка, близость как супружеская повинность и строчка договора. Но ей очень надо было, чтобы он наконец заткнулся.  — Вот как ты заговорила, — прошептал он. — Это интересно. Разве там не нужно сначала, ну, знаешь, заключить брак, м-м? Что скажешь?  — Это всё детали. Какая разница? — она пыталась звучать безразлично. — До, после. Суть та же. Бумага, которую всё равно придётся подписывать телами. Не вижу поводов для сентиментальности. Видит бог, он пытался достучаться до неё иначе, заставить признать, что между ними произошло что-то гораздо более важное, чем какой-то договор, адреналин или разрешение сексуального напряжения. Он знал, что она сама чувствовала это, иначе не пряталась бы так отчаянно, но её обесценивание всего действительно задело его за живое. Её щит, её попытки спрятать обнажённую душу под бумагой, нежелание подпускать к себе ранили хуже ножа. И где-то внутри у него сложился короткий, но злой вывод: она понимает только холодность, грубость и «деловой подход». Пол Блэквелл никогда не хотел причинять ей боль, но, если ей всё равно, если он лишь пункт договора, если она так жестока к нему и себе же, то отчего именно он должен сдерживаться? — Не видишь поводов, значит, — вторил он ей и пристально смотрел на неё, а императрица напряглась. — Хорошо. Значит, переходим на такие отношения? Чисто деловые. Только предупредила бы вчера, что всё так серьёзно, а то я зря потратил ценный материал, получается. А я вместо того, чтобы в тебя… — Пол… — прервала она его и поморщилась от неловкости.  — Нет, давай по-деловому, раз ты так хочешь, — Блэквелл подошёл ближе, оставив между ними ровно шаг, и его голос стал почти любезным, светским, от чего она ощутила пробежавший холодок по коже. — Предлагаю не растрачивать ресурсы впустую и подойти к вопросу системно. Для начала составим расписание. Вторник, четверг подойдут? Можно ещё субботу. Выберем места заранее, чтобы не импровизировать. Больничную палату мы уже опробовали, а ещё почти твой кабинет в Ридо-холле — правда, не до конца, но это поправимо. В следующий раз, когда будешь в Канаде, обязательно туда заглянем. Можно и места поэкзотичнее выбрать, если тебе такое нравится, но я открыт к обсуждениям, — он нагнулся к ней, чтобы прошептать на ухо: — Тебе как удобнее, чтобы я был с тобой? Как вчера? Грубо, жадно, чтобы синяки на бёдрах оставались и с моей рукой у тебя на шее? Ты ведь именно этого хотела. Молчала, но хотела. Я хорошо запоминаю всё, что тебе нравится. Я всё замечаю, помнишь? — Перестань, — сказала она. Тихо. И закрыла глаза, словно моля его об этом. — Или, может, прямо сейчас? — он выпрямился и посмотрел на неё, чуть наклонив голову, и в его глазах не было ни тепла, ни желания — только бесцветное намерение довести её до ручки её же собственной логикой. — У тебя есть время? Стол свободен. Камер тут нет. Мне, в целом, без разницы, где тебя трахать чисто в рамках контракта. Ничего личного же, да? Раздевайся, Станислава. Или тебе помочь?  — Прекрати! — она отступила, упёрлась бедром в край стола, и на секунду её лицо перекосила гримаса боли, но она быстро вновь превратилась в каменную статую. — Я ухожу. Дай мне пройти! Он поднял руки вверх и сделал шаг назад, уступая ей путь, и это было хуже, чем если бы он её удержал. Потому что в этом шаге было презрение. Которого она, как оказалась, совершенно не могла от него выдержать. И о котором при этом отчаянно молила его сейчас.  — Иди, — грубо сказал он, хотя в голосе можно было различить злость скорее из боли, а не ненависти. — Беги. У тебя хорошо получается. Только ещё кое-что, Станислава. Она остановилась у двери. Не обернулась. — Я тебе не верю, — ровно и спокойно сказал он ей в спину. — Ни одному слову. Ни про стресс, ни про контракт, ни про «ничего не значило». Я видел твоё лицо вчера. И сегодня. Я видел, как ты не могла на меня смотреть весь Совет, и видел, что это не отвращение. Так что меня ты не обманешь своим определённо талантливым выступлением, — он замолчал на мгновение. — Но если тебе так хочется играть в безразличие и физиологию, то карты тебе в руки. Я тоже неплохой игрок, ты ещё не заметила? Только потом, Станислава, когда тебе будет невыносимо одиноко в твоей идеальной непробиваемой броне, не говори, что это я причинил тебе боль. Ты сделала это сама. И только тебе одной во всём себя винить.  Он прошёл мимо неё к двери так близко, что она ощутила тепло его тела и тот самый запах, который преследовал её со вчерашнего вечера, который она спрятала в гардеробную вместе с пиджаком, из-за чего, наверное, все её вещи тоже пропахли, но не коснулся её. Ни рукой, ни плечом. Намеренно. И это отсутствие прикосновения обожгло сильнее любого касания. — До свидания, Ваше Императорское Величество, — сказал он. Протокольно. Безупречно. Как чужой. И она уже слышала такой тон. И она не хотела его слышать.  Пол Блэквелл вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком. Станислава осталась стоять одна посреди зала Совета безопасности, среди проекций карт, на которых были отмечены точки, откуда в них вчера стреляли. Она медленно сжала пальцы в кулак, и ногти впились в кожу. Она сжимала, пока ладонь не онемела, потому что физическая боль всегда казалась реальнее эмоциональной, хотя она редко себе в этом признавалась. Они слишком были похожи в своём упрямстве и недоверии, чтобы это не раздражало её. Они оба были проницательны, и оттого умели бить в самые болезненные места. Его слова эхом отдавались у неё в голове, и из всех людей мира она действительно ранила себя лучше (или хуже) всех. Правда, теперь в этом списке появился ещё один человек.  Пол Блэквелл. 

***

  Четыре дня Станислава Филин узнавала своего будущего мужа заново. Ей казалось, что возможно до этого она не совсем понимала, с каким мужчиной собиралась связать свою жизнь.   Он приходил на совещания минута в минуту, занимал своё кресло, говорил только по существу и уходил. Обращался к ней исключительно «Ваше Императорское Величество» с той безупречной протокольной ровностью, с какой обращаются к иностранному партнёру, с которым предстоит подписать торговое соглашение и больше никогда не встретиться, и перешёл обратно на «вы», если говорил с ней на русском, что, впрочем, происходило редко. Ни взгляда дольше необходимого. Ни усмешки. Ни той наглой, выводящей её из себя манеры дерзить ей и буквально врываться в её личное пространство, будто весь дворец вместе с ней лично принадлежал ему. Он построил между ними высокую и безупречную стену, и Станислава с растущим, унизительным раздражением обнаруживала, что не знает, как через неё перелезть. А она отчего-то очень хотела. И ещё страшнее — она пробовала. Господи, как по-идиотски она пробовала, ненавидя себя за каждую попытку. На второй день, когда обсуждали безопасность передвижения императорской семьи, она бросила ему через стол фразу, которая должна была поднять его на дыбы: — Я, конечно, понимаю, что в Канаде любят большие пушки и военные перевороты, но превращать мой кортеж в БТР не слишком? Люди подумают, что будущий российский император подмял под себя императрицу.  Раньше это вызвало бы вспышку — он бы не упустил шанса сморозить что-то острое, ироничное, провокативное, что вылилось бы в их соревнование фраз. Раньше он бы наклонился вперёд, и они сцепились бы, и в их пикировке было бы больше близости, чем в страстном объятии. Сейчас он даже не поднял головы, чтобы посмотреть на неё. — Возможно, — сказал Пол ровно. — Зато результативно и безопасно с точки зрения логистики. Олег, продолжайте про периметр. И всё. Удар ушёл в пустоту. Она осталась сидеть с занесённым оружием, которое некуда было опустить, и чувствовала себя при этом как полнейшая дура. Впервые за очень долгое время. И не знала, что делать с этим чувством.  Пол вовсе не избегал её: он прощался и здоровался, сидел с ней за завтраком и даже иногда ужином, почтительно вёл себя и разговаривал даже вежливее, чем прежде. Был учтив, галантен, не задерживался дольше необходимого, уходил из библиотеки, как только она приходила, давая ей личное пространство, и даже пару раз навещал её отца, ведя себя с ним лучше, чем когда-либо. Он играл роль идеального жениха, которого, как Станислава думала, она всегда желала. И это бесило её. Потому что, как выяснилось, она желала совсем не этого. А его безразличие и вовсе убивало её.  Императрица пыталась вновь сыграть на телесности, вернуть статус-кво, давно уже, впрочем, безвозвратно утерянный. Сначала она даже думала переспать с ним ещё раз, чтобы раскрыть истинные намерения в интимных декорациях и заставить его пожалеть о своём поведении, но потом передумала. Потому что боялась, что он повернёт ситуацию в свою пользу, и секс станет откровением больше для неё, чем для него. Тогда она решила играть на провокации, и в один из ужинов надела вечернее платье, которое больше подходило для приёма: тёмно-изумрудный шёлк, открытые плечи, облегающий фасон, который однажды уже заставил его сказать вслух непростительное.  Она специально опоздала в тот вечер, чтобы внимательно изучить его реакцию. И на доли секунды что-то дрогнуло в линии его челюсти. А потом он отодвинул ей стул с безукоризненной любезностью сказал «Ваше Императорское Величество» тем же ровным тоном и вернулся за своё место, приступив к ужину, чтобы за весь следующий час ни разу не позволить своему взгляду соскользнуть ниже её лица. И это было хуже всего. Потому что она помнила, как он смотрел на неё раньше. Как раздевал глазами, медленно, наслаждаясь так, что ей хотелось одновременно убить его и отдаться ему. А теперь он смотрел сквозь неё, и шёлк, на который она так рассчитывала, висел на ней мёртвым грузом, бесполезным оружием против человека, который решил не воевать. Она убеждала себя, что ей всё равно. Что так даже лучше. Что профессиональные отношения — это именно то, чего она хотела с самого начала, разве нет? Деловой союз, наследник, две страны против третьей. Никаких глаз, ищущих её через зал. Никаких провокаций, после которых она не спит. Никаких прикосновений, вызывающих у неё дрожь, возбуждение и мурашки. Замечательно, удобно, безопасно. Так почему же ей хотелось перевернуть этот стол вместе со всеми тарелками и приборами? Почему каждое его безупречное «Ваше Императорское Величество» впивалось в кожу, как лезвие ножа? На четвёртый день она поймала его в коридоре, нарочно замедлив шаг и поравнявшись с ним. — Ты избегаешь меня, — сказала она тихо, чтобы услышал только он. Пол не сбавил шага. — Я вижу вас на каждом совещании, Ваше Императорское Величество. Хожу на завтраки с вами. На ужины. Трудно назвать это избеганием. — Ты понимаешь, о чём я. — Боюсь, что нет, — он остановился и повернул к ней голову. Лицо его было абсолютно непроницаемым. — Если у вас есть претензии к моей работе в Совете или вопросы по расследованию, я готов их выслушать. Если личные — то, насколько я помню, мы пришли к соглашению, что между нами ничего личного нет. Вы были предельно ясны. Я лишь следую вашим же условиям. Удар. Он вернул ей её собственные слова и завернул их в такую безупречную вежливость, что не подкопаешься. Он не злился, не мстил или, по крайней мере, не показывал этого. Он просто делал ровно то, что она просила, и делал это с такой холодной расчётливостью, что у неё перехватывало дыхание от обиды, которую она не имела права показывать. И тем более чувствовать.  Чего она не видела — и что он скрывал с тем же мастерством, с каким когда-то скрывал под маской солдафона свою боль, — так это то, что каждую их встречу, каждый разговор он уничтожал себя. Что он держал руки в карманах или сцеплял за спиной, чтобы не потянуться к ней. Что её изумрудное платье он заметил в ту секунду, как она вошла, и весь час потом боролся с собой, ковыряясь вилкой в стейке. Что ровное «Ваше Императорское Величество» давалось ему тяжелее любого признания, потому что каждый раз язык хотел сказать «Станислава», или того хуже — «Стася», а он не позволял. Что холод, который он на неё обрушил, морозил в первую очередь его самого. «Сделка и дистанция. Сделка и дистанция», — повторял он себе как мантру, чтобы самому в это поверить. Он был человеком, который умел проигрывать с достоинством: если она хотела холодную войну, то Пол Блэквелл будет вести её безупречно, и она никогда и ни за что не увидит, чего ему это стоит. Раненое самолюбие держало его прямее любого корсета. — Хорошо, — сказала Станислава, и собственный голос показался ей чужим. — Раз мы поняли друг друга. — Поняли, Ваше Императорское Величество. Они дошли до развилки коридоров, где их пути расходились. Он остановился, чуть склонил голову в чересчур правильном поклоне, которым прощаются с главой иностранного государства. И в эту секунду ей захотелось — остро, почти невыносимо — влепить ему пощёчину. Не из злости. А чтобы что-нибудь в этом гладком, вежливом, непроницаемом лице наконец дрогнуло. Чтобы вернулся тот, другой Пол — наглый, невозможный, тот, что смотрел на неё так, будто видел впервые и знал всю жизнь. Тот, что доводил её до бешенства и в какой-то момент их жизни до исступления. Пощёчина вернула бы его, она была уверена. Сила — единственный язык, на котором они оба умели говорить правду, быть настоящими. Она помнила, как он поймал её руку, когда она ударила его в палате, как потом целовала его и чувствовала себя живее всех живых.  Её ладонь почти поднялась. Но императрицы не бьют королей в дворцовых коридорах, не правда ли? И, что хуже, императрицы не показывают, что чужой холод способен причинить им боль. Поэтому Станислава выпрямила пальцы и расправила плечи, вновь надев на себя маску безразличия. — Спокойной ночи, Ваше Величество, — сказала она ровно. — Жду вас завтра в десять. Будем обсуждать детали свадебных мероприятий. — Разумеется.  Он повернулся и пошёл прочь, пока она, к собственному отвращению, провожала его взглядом дольше, чем следовало. А он ни разу не обернулся.  Станислава ещё постояла несколько мгновений в тишине, прежде чем направиться в свои покои. Где, не удержавшись от искушения, заглянула в собственную гардеробную, обнаружив там его пиджак, который она так и не вернула. Интересно, помнил ли он об этом? Знал ли он вообще, что она его взяла?  Императрица постояла перед пиджаком, чтобы после прижаться, смять в своих руках и вдохнуть его запах, который всё ещё не выветрился. А потом сняла его с вешалки и надела, не понимая, с какой целью. Он был ей велик, но она укуталась в него, словно в халат, и представила, что это Пол обнимает её, а она утопает в этих объятиях, в его страсти и нежности, под его поцелуями и руками. Станислава представляла не только это, отчего испугалась собственных мыслей, сдёрнула с себя пиджак и повесила его обратно.  А потом выбежала из гардеробной, закрыла дверь и легла в кровать, свернувшись калачиком, ненавидя себя за то, чего ей так страстно и отчаянно хотелось (и чего не могла себе позволить), и ненавидя его за то, что довёл её до такого состояния.  Теперь Станислава точно знала. Эта холодная, безупречная, профессиональная война будет убивать их медленно, по очереди, каждую ночь. Порознь, за стенами разных крыльев одного и того же дворца под аккомпанемент собственных порочно-нежных мыслей. 

***

Минула ещё неделя, и холод обрёл форму льда для их фигурного катания. Пол Блэквелл теперь стал кусаться. Но не игриво, как раньше, когда ему хотелось спровоцировать её, чтобы увидеть, а наоборот. Теперь всё чаще пробивалось что-то жёсткое, отрывистое, почти грубое, как если бы приторной вежливости уже не хватало, чтобы держать оборону, и приходилось пускать в ход холодное оружие. Он обрывал её на полуслове на совещаниях. Бросал что-то вроде «это очевидно даже без вашего уточнения, Ваше Императорское Величество» тоном, от которого Олег поднимал бровь, Лерой морщился, а Анастасия поджимала губы. Отвечал на её предложения с такой холодной снисходительностью, что у неё сводило челюсть. Она не оставалась в долгу. Грубость на грубость, пуля за пулю. «Если канадская разведка работает так же быстро, как вы соображаете, неудивительно, что вам понадобилась наша протекция». «Может, вы и войска так в бой водили? С этим выражением лица побитой собаки?» Они резали друг друга тихо, методично, ни разу не повышая голоса, и каждый удар был попыткой добраться до душ друг друга, спрятанных за пуленепробиваемой стеной сожалений и обид. А удары всегда были мимо, потому что оба слишком хорошо защищались. Никто из них не сказал бы вслух, что эта война их убивает. Что грубость — это просто другая форма притяжения, невыносимого желания близости, в котором им обоим так страшно признаться, пусть и по разным причинам. Что легче резать друг друга, чем молчать, потому что в порезах хотя бы было какого-то рода прикосновение. Расследование тоже медленно ползло вперёд: Олег сужал круг, нити осторожно тянулись в сторону Уотерса, но прямых доказательств не было. Подготовка к свадьбе шла своим чередом: Тобольск, маршруты, кольца оцепления, гости, протокол. Через пару месяцев они должны были стоять перед алтарём и улыбаться камерам всего мира, изображая любовь, которую один из них боялся назвать, а другой запретил себе показывать. А потом, в один из этих долгих, летних дней произошло то, чего все вокруг ожидали, но предпочитали не предсказывать. Лерой Макферсон смиренно ждал его после долгого и выматывающего конференц-звонка с канадским генштабом по поводу совместных протоколов. Весь измотанный, Пол выходил из кабинета и едва не столкнулся с советником в дверях. — Пол, — тихо начал он. — У меня плохие новости. — Что? — раздражённо спросил король, предполагая, что речь снова пойдёт о проделках американцев. — Его Императорское Величество Алексей умер.  На его лице отразились ужас и сочувствие. Он долго молчал, нахмурившись и поджав губы. — Когда?  — Несколько часов назад. Я узнал минут тридцать назад. Думаю, тебя не хотели прерывать от дел.  Пол в это не верил. Он предполагал, что Станиславе было просто не до этого. Да и, в целом… Потом Лерой рассказал подробности. Болезнь окончательно добила его. Это случилось около полудня, в его покоях, в той же постели, рядом с зимним садом, названным в честь умершей жены. Во сне, спокойно. Так, как, наверное, и должен умирать человек, которое много пережил.   — И где она? — спросил Пол, когда советник закончил, не уточнив, о ком речь. Впрочем, Лерою было и так ясно.  — У себя.  Пол Блэквелл коротко кивнул и направился в её покои. С одним лишь желанием —утешить её, заверить, что она не осталась одна в своём горе. Всё остальное на этом фоне настоящей трагедии потери Станиславой последнего живого близкого родственника резко потеряло смысл: их битва, гордость и обида. Эта заранее проигрышная холодная война и их притворство. Потому что с этих пор канадский король — единственная семья, которая у неё осталась.