Глава 15. Смерть

Охрана у её крыла расступилась перед ним без слов. Он несколько раз постучал в дверь, но ответа не было. Терпеливо ждал пару минут для приличия, пока она ему откроет, чувствуя себя дураком и разрываясь от внутренних противоречий. И, так и не дождавшись разрешения, вошёл.  Станислава стояла у окна, изучая пейзаж до боли знакомого города. К нему спиной, и он не видел её лица, но мог предположить, что там уже была маска безэмоциональной статуи. Волосы по-прежнему были собраны туго, платье безупречно, осанка идеальна. Высеченная из камня идеальная императрица, которая не имеет права нести чувственный траур по собственному отцу, не правда ли? Этого ли ждал от неё народ, горевавший от потери собственного императора?  Её выдавали лишь руки. Она скрестила их на груди, но Пол заметил, как из-под подмышек чуть выглядывали сжатые кулаки, а не расправленные ладони.  Императрица слегка повернула голову, услышав открывшуюся дверь, но не обернулась. Она как-то зло усмехнулась и вновь обратила свой взор к городу.  — Что тебе надо? — спросила она. Её тон был страшен своей пустотой.  — Ничего.  — Тогда зачем пришёл? — Я слышал про твоего отца, — он успел подойти к ней и остановиться в нескольких шагах. — Мне жаль.  Она наконец повернулась. И на её каменном лице появилась улыбка — кривая, злая, полная боли, которую она пыталась отчаянно скрыть. — Ох, Пол, — сказала она с приторной лаской, сократив расстояние между ними и положив ладонь на его щёку. — Ты такой милый, соболезнуешь мне. Долго репетировал? Скажи всю речь, а я оценю, насколько она хорошая, а то скоро пресс-конференция. От её тона хотелось вывернуться наизнанку, но он понимал, что горе каждый проживает по-разному. Себя он тоже не узнавал, когда умер Дэниел.  — Станислава… — Только смотри, тут журналистов нет, только я. Но, если хочешь, я позову охрану, тоже посмотрят твоё представление. Можем даже поставить оценку. Тебе какая шкала больше нравится? Десять, пять?  Она, наверное, пыталась оскорбить его, но в её глазах была сплошная пустота, а сам голос был абсолютно бесцветным, словно из неё выкачали жизненную энергию, сделав лишь хрустальным сосудом. Он ничего не ответил, аккуратно убрав её руку со своей щеки и сжав её ладонь, но Станислава тут же вырвала её и отошла обратно к окну.  — О, не надо только делать вид, что тебе не всё равно! Что ты расчувствовался! — она смерила его взглядом. — Ты неделю не мог сказать мне доброго слова. А теперь прибежал играть в скорбящего жениха? Зачем? Что тебе надо? Аплодисментов? Могу устроить. Он решил не спорить с ней, хотя его поведение — это результат её просьбы, оскорблений и отрицаний. Но кому сейчас поможет такая правда?  — Я не играю. — Конечно, играешь. Ты всегда играешь, — последние слова она прошептала и начала метаться по комнате. — В заботливого. В холодного. В кого тебе удобно и выгодно в данную минуту. Тебе ведь всё равно, да? Тебе нужна империя. Вот она, империя — теперь целиком твоя, без отца, без регента, без сильной меня, без никого. Поздравляю. Можешь радоваться. Одним препятствием меньше между тобой и троном. Теперь ты де-факто император, а де-юре осталось подождать всего пару месяцев. А потом и меня сбагришь, отвлекая на рождение детей, да?  — Перестань. Это не ты сейчас. Я понимаю, что ты чувствуешь, но… — Понимаешь… А что? Не нравится? — её голос дрогнул, но она вытолкнула эту дрожь обратно, заменив её злостью. — А что ты ждёшь от меня? Может, погладить тебя по головке за то, что примчался сюда? Ой, спасибо, как это благородно с вашей стороны, Ваше Величество! Может, ты мне подскажешь, что сделать, раз ты у нас такой эксперт по чувствам? Раз ты так хорошо знаешь, чего я на самом деле боюсь, что прячу, что чувствую? Просветите меня, Ваше Величество, как мне с вами сейчас разговаривать, как правильно горевать? Что я должна сейчас чувствовать?! — Станислава… — Хватит! — она оказалась прямо перед ним и ударила его в грудь кулаком, не сильно, но он слегка дрогнул и не отстранился. — Столько наговорил мне за все эти дни, постоянно унижал, перешёл на холодное «Ваше Императорское Величество», а теперь… — ещё удар, — теперь приходишь, и смотришь на меня вот так, и… — ещё удар, — как ты смеешь смотреть на меня вот так?! Она била его в грудь, снова и снова, и каждый удар был всё слабее, и в каждом было всё меньше злости и всё больше надломленности и отчаяния. Пол не уворачивался и не говорил ни слова. Он стоял и смиренно принимал все её удары, потому что с первого было ясно, что не он цель. Что это больше похоже на самобичевание, что горе ищет выход, что вся боль, которую она не позволяла себе чувствовать ни о матери, ни об отце, ни о себе, прорывается единственным доступным ей способом: через злость, потому что злости она не боялась, а слёз и слабости боялась смертельно. Он оказался единственным доступным в данный момент громоотводом, мальчиком для битья, о которого можно было разбиться, не потеряв себя окончательно. — …как ты смеешь, — повторяла она всё тише, — как ты смеешь, как ты… И когда её удары почти затихли, когда кулаки разжались и просто упёрлись в него, а плечи начали мелко, предательски вздрагивать, он притянул её к себе, прижав к груди так, что между ними не осталось ни сантиметра, ни доспехов, ни договора, ни титулов. Она замерла. На секунду ему показалось, что она вырвется, оттолкнёт, выгонит, что гордость окажется сильнее. Что она скажет, что это лишь наваждение и «императрицы не плачут», снова превратившись в камень. Но Станислава Филин вместо этого сдалась. Не став сопротивляться, она уткнулась ему в грудь и заплакала. Он чувствовал, как намокает его рубашка от её горьких слёз, которые, казалось, были совсем не по отцу. Или не только по отцу. Она горевала по всему, что было безвозвратно утеряно: по обоим родителям, личным мечтам и желаниям, предательствам близких людей и тому, что она запретила себе чувствовать. Она рыдала так, словно внутри прорвало плотину, которая щепетильно и напропалую строилась целыми десятилетиями, а Пол стоял и молча сжимал её в своих объятиях. Он гладил её по спине, и иногда его губы касались её туго собранных волос и лба, а потом шептал ей что-то на ухо, чего совсем не помнил, но что она явно хотела услышать.  Сколько они так стояли, было не очень понятно, но закатное солнце уже залило комнату своим светом. Постепенно рыдания стихли, превратившись в редкие, прерывистые вдохи, в дрожь, которая медленно уходила из её тела. И императрица, лишившаяся последнего родного человека, окончательно обмякла в объятиях короля, забывшего про свою гордость и холодную, тщательно спланированную межполовую войну в ту секунду, как услышал о её беде. У Станиславы совсем не осталось сил на какое-либо сопротивление, она ощущала себя выжитой как лимон, с обнажённой душой перед Полом Блэквеллом. Только ему она показала такую слабину, она даже не помнила, когда Олег или Анастасия видели её такой.  Пол чуть отстранился, положив её голову между своими ладонями, чтобы взглянуть на неё. Лицо у неё было заплаканное, опухшее, без той демонстративной императорской выдержки, которой она прикрывалась каждый раз при посторонних людях, коими были почти все в её окружении. Впервые за всё их знакомство она казалась ему беззащитной. И от этого у него защемило в груди сильнее, чем от пули, повредившей его плечо. Он не сказал ни слова, лишь поцеловал её в лоб, а потом поднял её на руки, поморщившись, когда рана отозвалось болью, но не дрогнув. Она не возразила. Только устало уронила голову ему на грудь, ближе к шее, и он почувствовал её влажное дыхание на своей коже. Пол отнёс её к кровати и аккуратно опустил, не разбирая постель, потому что не это сейчас было важно, и укрыл её краем пледа, сложенного в изножье. Наверное, надо было уйти, оставить её, дать ей побыть наедине с горем, не пользоваться её слабостью, не нарушать ту хрупкую границу, которую они и так уже разнесли в щепки. Но её пальцы поймали его за запястье, когда он собирался уходить, и Пол задержал дыхание.  — Останься, — прошептала она. Тихо, надломленно, словно ей самой было стыдно говорить такое. Это была просьба, которой он вряд ли мог противиться. — Прошу тебя. Не уходи сегодня. Я не хочу… я не могу сейчас одна. Пол внимательно на неё смотрел, прежде чем решиться. Боролся с собственными аргументами внутри, с собой, со своим пониманием трагедии и печали, со стеной и обидами. И, сдавшись ей и себе, он просто кивнул, ничего не говоря, снял пиджак, разулся, лёг рядом с ней сзади и притянул её к себе. Она свернулась калачиком и прижалась к нему спиной. И это растопило его окончательно: ему казалось, что она — самое ценное, что он когда-либо хотел в жизни, чем когда-либо обладал, если ей вообще можно обладать, и что сам этого не понимал очень долгое время.  А ещё король вспоминал свой последний разговор с её отцом. Пол был у него всего пару раз, потому что император был действительно плох, когда они вернулись в Россию. И это уже тогда казалось серией прощальных бесед один на один, без свидетелей, словно он знал, что скоро уйдёт. Ведь такое существует, правда? Когда люди предчувствуют, что им осталось совсем мало времени? Что он сказал Станиславе во время их встреч?  Алексей спрашивал его о разном, об отвлечённых темах. Он говорил, что ему интересно послушать мнение «другой культуры». Но все его вопросы, на самом деле, были о ней. О понимании власти и семьи. Подо всей интеллектуальной вычурностью Алексей Филин из разу в раз задавал ему один конкретный вопрос: как Пол Блэквелл будет относиться к его дочери? И дело было даже не в любви, а в уважении.  Однажды император сказал, что он общался всего с двумя мужчинами, которые претендовали на руку и сердце его дочери. И они оба не смогли доказать ему, что уважают Станиславу, прежде всего, как императрицу. Да, они восхищались ей, ставили на пьедестал, может, любили. Но флёр уйдёт, а что тогда останется? Не возненавидят ли они её за то, что навсегда останутся её подданными? Что эта роль будет первична по отношению ко всему остальному, в том числе и супруг? Пол честно отвечал ему, что, может, и он не смог бы это принять. Но Алексей Филин приводил свой главный аргумент: в отличие от всех остальных, у Пола Блэквелла были свои подданные, своё королевство и свои сложные управленческие решения, и это уравнивало их со Станиславой в вопросах долга и подчинения. Только такой же монарх, как она, мог бы понять её и уважать, как того требуют обстоятельства. Впрочем, она и сама это понимала, потому что расставалась с теми ухажёрами далеко не из-за отца. — Расскажи мне о нём, — тихо попросил он в темноту через какое-то время, гладя её по волосам, которые он аккуратно распустил, ослабив тугой узел на затылке. — О твоём отце. Каким он был. Если хочешь. Станислава долго молчала, а потом, развернувшись к нему лицом, начала свой рассказ, играя с пуговицами на его рубашке, словно они помогали ей расслабиться. Она вспоминала прогулки по зимнему саду, про то, как он говорил на китайском с торговыми послами и нарочно делал ошибки, чтобы они расслабились. Про то, как он отправил её учиться на Восток и как она ненавидела это тогда и как была благодарна потом. Про то, каким он был до смерти матери и каким стал после, как это запомнил её детский мозг. И про то, как она пряталась за его стулом на совещаниях, за что он никогда её не наказывал, потому считал, что учил её править. Пол слушал. Не перебивал. Иногда задавал тихие вопросы, чтобы она говорила дальше, потому что чувствовал, что эти слова ей сейчас нужнее воздуха, что она впервые открывается ему так. Может, кому-либо в этой жизни.  А за окном уже стемнело, и в какой-то момент она замолчала. Пол взглянул на неё, чтобы убедиться, что она крепко уснула в его объятиях, и осторожно провёл тыльной стороной ладони по её щеке, заведя одну из прядей за ухо.  Он долго смотрел на неё, пытаясь угадать, что произойдёт, когда она проснётся, пока сам не провалился в сон. 

***

  Станислава проснулась одна в пустой постели. Хотя точно помнила, что засыпала не одна. Но место рядом с ней пустовало, пусть покрывало с той стороны и было помято, а на подушке явно кто-то лежал. Сама же она была нежно укутана в плед на неразложенной кровати и одета во вчерашнюю одежду, однако императрица помнила, что это дело рук Пола.  Он явно ушёл давно — покрывало успело остыть. И теперь Станислава лежала и смотрела в потолок, и горе ещё не успело навалиться — его на мгновение опередило другое, мелкое, унизительное чувство, от которого ей самой стало противно. Чувство брошенности. Он остался, держал её, слушал про отца до самой ночи, дал ей выплакаться в его рубашку, был — она помнила это с пугающей ясностью — единственным тёплым, что осталось в её рассыпавшемся мире. А утром ушёл, не разбудив и не оставив записки. Как будто получил, что хотел, и удалился. Как будто это она вчера была слабостью, которой воспользовались, а не наоборот. Хотя, что он получил? Между ними ничего не было. В смысле телесного, однако… Эмоционально ей казалось, что произошло нечто гораздо более значимое, чем какой-либо секс. И от этого её сжирала обида. Но чего она ожидала? Она сама учила его уходить до пробуждения, ведь это она ушла из той палаты утром. Разве он не поступил симметрично? Один (или сколько там) раз в этой злополучной палате не делает их любовниками. Друзьями они и вовсе не были. Просто партнёры по обстоятельствам, а он из своего воспитания вчера её пожалел. Так же? И всё же что-то под рёбрами ныло именно от того, что его не было рядом, когда она открыла глаза. И это ныло гадко, по-детски, и она ненавидела себя за это нытьё, потому что у неё умер отец, а она лежит и обижается, как маленькая девочка, что мужчина, с которым она вчера даже не переспала, ушёл из её постели. А потом навалилось и горе, которое волной накрыло первое чувство. Отца больше нет. Эта мысль ещё не помещалась в ней целиком, отскакивала, как мяч от стены, не желала укладываться. Ей казалось, что она видит очень странный сон, что всё ещё спит, что это всё неправда, что он сейчас войдёт и скажет ей что-то вроде: «У нас совещание через полчаса, а ты ещё в постели, Стася? Так дела не делаются». Но он и до смерти давно к ней так не заходил. Скорее, она к нему. И к кому ей теперь заходить?  Рыдания вновь накрыли её, и она позволила себе выплакаться, но недолго. Потом она заменила грусть злостью на Пола Блэквелла, потому что это чувство ей было понятнее, и пошла приводить себя в порядок в ванную и одеваться. В чёрное, ведь теперь наступил траур.  Ей в голову пришла навязчивая мысль найти его. Причина была ей, впрочем, не до конца ясна. Может, чтобы убедиться, что вчерашнее было настоящим. Может, чтобы наказать его за то, что ушёл. Поиски длились недолго: она нашла его почти сразу. В её кабинете. Банально, как банально.  Он по-хозяйски сидел за её столом, склонившись над разложенными бумагами, с телефоном, прижатым плечом к уху, и что-то быстро говорил по-русски, делал пометки. Рукава рубашки были закатаны, а пиджак висел на спинке кресла, и вид у него был такой, будто он сидит тут уже не первый час. Впрочем, он был гораздо свежее неё, что вполне объяснимо. Но что-то в этой картине ей совсем не понравилось. Как он вальяжно распоряжается её делами, говорим с кем-то по телефону без её ведома, ещё и по-русски, рыскает в её бумагах! Как он смел ступать на её территорию, когда она так слаба? Это подняло в ней всё разом: и горе, и брошенность, и злость, которая всегда была её самым удобным щитом. — Что ты здесь делаешь? Он только сейчас заметил, что она зашла в кабинет. Пол быстро сказал, что перезвонит, и положил телефон. Их взгляды встретились, и в его была обеспокоенность, а в её — гнев.  — Ты встала? Как ты себя чувствуешь? — Я задала вопрос, — твёрдо сказала он.  — Станислава… — он встал, желая к ней подойти, но она выкинула руку вперёд, и Пол остался на месте. — Не помню, чтобы приглашала тебя в свой кабинет. Что ты смотришь там, в моих бумагах? Кому звонишь?  — В протокольный отдел, в патриархию, в Тобольск. Согласовываю даты похорон, чтобы тебе не пришлось этого делать. Чтобы ты могла просто…  — Не ври мне! — Я не вру, — он старался оставаться спокойным.  — Ты всё время врёшь. Обещал остаться, а сам ушёл.  — Я ушёл, чтобы всё организовать! Чтобы тебе не пришлось этого делать. Чтобы ты могла просто… горевать, а не заниматься логистикой смерти собственного отца. Чтобы ты отдохнула, чтобы снять с тебя это.  — Нет, ты ушёл, потому что я дала слабину, и ты понял, что появилось окошко для возможностей. И потому что ты не хотел оставаться с такой уязвимой женщиной, как я.  — Это не то, что ты… — Не успел отец остыть, а ты уже занял его место и моё заодно? Быстро. Очень быстро, Пол. Я недооценила твою прыть, — она покачала головой.  — Неужели ты думаешь, что я на такое способен? Такого невысокого мнения обо мне? — он попытался улыбнуться, подумав, что это её расслабит, но это была ошибка.  — Тебе смешно? — она совсем не желала вслушиваться в его аргументы. — Вчера задобрил меня своим сочувствием, надо было догадаться, что всё не спроста! Что ты примчался не просто так, что это было частью великого плана!  — Вслушайся в то, что ты говоришь, — взмолился Пол. — Это же глупо. Зачем мне это?  — Потому что ты всё получаешь через перевороты! — она повысила голос и подлетела к своему (или уже его?) столу. — Через хитрые схемы! Сделка — тоже схема! Хотел прибрать себе к рукам империю? А что, удобно! Император умер, императрица сломлена, да здравствует новый император, так? — она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, злой, почти как вчера.  — То есть, считаешь, что я настолько заранее всё продумал?  — Продумывать ты ловкач, да. С предложением хорошо вышло, а дальше? Всё, чтобы растопить сердце императрицы, завоевать её доверие, подобраться ближе к трону. Разговоры, соблазнение, спасение, а потом и больничная палата… Самое эффективное из твоих средств для захвата власти! — А, да? — Пол усмехнулся. — Теперь, значит, палата не ошибка, а мой извращённый план по захвату твоей власти? То есть это не ты, а я на тебя набросился тогда?  — Именно! Ты видел, в каком я была состоянии и воспользовался мной. Мог бы отказаться! Мог бы послать меня, не так ли? Но не стал! Потому что можно было так легко подсадить на свою иглу.  — Какая удобная позиция жертвы. Ничто не происходит по твоей воле, ты лишь подчиняешься, так? Так боишься признать, что тебе понравилось со мной, что ты сама с удовольствием лезла на меня, что напридумывала схемы, грандиозные планы. Ещё скажи, что я тебя заставил.  — Нет, не скажу! Но ты просто пользуешься всем, что плохо лежит, разве не так? И вечные эти разговоры о теле, желании. Лишь бы… Хотя, знаешь что? Давай. Пользуйся. Раз ты этого хочешь. Я даже помогу тебе.  И, прежде чем он успел сказать ещё хоть слово, она оказалась прямо перед ним и толкнула его обратно в кресло, а после сразу же очутилась у него на коленях, лицом к нему, обхватив его бёдрами. Её руки уже были на его лице, в его волосах, а её губы быстро нашли его рот, чтобы жадно и отчаянно поцеловать его. Словно пытаясь через этот поцелуй провалиться куда-то, сбежать в прекрасную страну грёз, где все чувства разом отключили.  — Ты ведь этого хочешь? — выдохнула она ему в губы, и её пальцы уже торопливо и неловко скользили вниз, к его ремню. — Власти. Меня. Сейчас. Бери. Я разрешаю. Даже больше — я прошу тебя, — снова грубый и кусающий поцелуй. — Ты ведь этого хотел всё время? Так безжалостно унижал меня, чтобы я потом сидела на твоих коленях, жадно постанывая тебе на ухо? Так бери. Не жалей меня. Я знаю, ты умеешь.  И Пол на секунду, на одну предательскую секунду, ответил ей, за что искренне себя ненавидел. Тело откликнулось раньше разума — оно всегда слишком бурно на неё реагировало, и вряд ли она этого не заметила, сидя на его коленях — его руки сами поднялись к её талии, губы накрыли её, потому что это была она, потому что он так долго морозил себя досуха, потому что всё в нём рвалось к ней с того самого дня в палате, если не с первого дня их знакомства. Он уже почти позволил ей расстегнуть свои штаны и задёрнул её платье, и, да, Пол был уже готов «утешить» её, особенно, когда её бёдра так сжимали его, но… Его сразу осенило, что это было. Точнее, всё было очевидно с самого начала, но его сбили собственная обида и вновь накопившееся желание, которое часто вмешивалось в его рациональные выводы. Она ведь тоже отлично манипулировала людьми, поэтому прекрасно понимала, что, обвинив его во взятии её силой, сможет сбить его с толку, перевести его сдержанность в пикировку, а потом воспользоваться моментом. Ей нужно было всего пару минут, чтобы успеть предаться телесности, впустить его в себя, а дальше, как ей казалось, он уже не сможет остановиться, что ей и требовалось, чтобы забыться.  И снова её «ты ведь этого хочешь», и ни разу «я хочу», потому что себе она этого позволить не могла, и переводила всё на него, делала его виноватым, чтобы её собственное отчаяние стало его желанием. Потому что сейчас она, и правда, не хотела его. Она хотела не чувствовать. А он был отличным способом претворить это в жизнь.  Пол перехватил её запястья и нежно отстранил от себя, заглянув ей в глаза. — Станислава, прекрати.  — Нет, не останавливайся, — она снова потянулась к нему, мотая головой. — Ты почти две недели набивал себе цену, а теперь… Что, передумал? Я для тебя теперь недостаточно хороша? Сломанная игрушка уже неинтересна? Пол внимательно посмотрел на неё, увидев отчаяние и мольбу. Пару недель назад он бы отдал всё, чтобы она вот так умоляла его, просила, целовала, набрасывалась, но сейчас это казалось неправильным. Она была на грани, готовая совершить безумство, но и ему было не легче: больно от того, что она считала, что может просто так использовать его и что это никак не отразиться на их отношениях. Но сейчас не время для его обид, поэтому он задвинул их куда-то глубоко, чтобы прийти в себя. — Перестань, прошу, — он удержал её руки, не давая снова прильнуть. А потом обхватил её за талию и поднял со своих колен, аккуратно пересадив на край стола и отстранив от себя на расстояние вытянутой руки. Сам встал, отступил на шаг, восстанавливая дистанцию, которую она пыталась снести, чтобы не поддаться искушению. — Не так. Только не так. И тогда она сломалась во второй раз: её голос стал тихим, почти умоляющим, и это было страшнее любого крика. — Пожалуйста, — сказала она, и в глазах снова стояли слёзы. — Пол, помоги мне. Только ты можешь мне сейчас помочь. Я больше не хочу никого рядом. Только тебя. Будь грубым, если тебе надо, накажи меня за мою холодность, за то, что обидела тебя. Только не отвергай меня.  Его сердце в этот момент разбивалось на сотни маленьких осколков. Потому что он наконец увидел всю картину целиком, всю механику её отчаяния: она хотела использовать его как анестезию, как обезболивающее, заглушить сильные эмоции единственным способом, который однажды сработал тогда в палате. Наказать себя через него за то, что она чувствовала и за то, в каком отчаянии находилась, и что, может, предала отца тем, что не успела выполнить его волю до смерти: продолжить род. Что он всего этого уже не увидит. И самым невыносимым было то, что он понимал её. Понимал это желание не чувствовать так хорошо, что становилось невыносимо.  Но именно поэтому он не мог воплотить его в жизнь.  — Нет, — сказал он тихо, и голос у него был мягкий, какого она от него давно не слышала. — Это так не работает. Тебе это не поможет.  — Ты не понимаешь… — Ох, я понимаю, и очень даже хорошо. Лучше, чем ты думаешь, — он подошёл к ней, и взял её ладони в свои, не давая им снова потянуться к нему, но и не отпуская. — Я потом буду себя ненавидеть за то, что сделал с тобой, а ты… А тебя накроет невиданная пустота. Хуже, чем сейчас. Я не хочу, чтобы ты себя так ощущала, и не дам тебе сделать это с самой собой. Хочешь — ударь меня, прокляни, но я не… не буду тебя трогать.  — Я ненавижу тебя, — сквозь зубы сказала она, но вряд ли имела это в виду, потому что у неё глаза были на мокром месте.  — Лучше так, — он почти улыбнулся и провёл своим большим пальцем по её щекам, чтобы смахнуть с них слёзы. — Это нормально. Можешь ненавидеть. Только пойдём. И он не стал больше спорить, не стал приводить доводы, которые она всё равно не слышала. Он просто встал, мягко потянул её за руку за собой, и она, обессиленная, утратив последние признаки воли и перестав сопротивляться, пошла за ним. Он отвёл её обратно в спальню и усадил на край кровати. Снял с неё туфли, потому что у неё самой не было сил. — Ложись, — сказал он тихо. — Я не хочу спать, — противилась она.  — Спать не надо. Просто отдохни.  Она расстегнула и аккуратно сняла с себя платье — он не смел смотреть куда-либо помимо её лица — и легла. Пол заботливо укрыл её одеялом, а императрица неуверенно спросила: — Уйдёшь? Пол отрицательно покачал головой, а потом сел на пол, привалившись спиной к кровати, так, чтобы быть рядом, но не нарушать её пространства. Она смотрела на его затылок, и что-то в её лице медленно менялось: злость и обвинения рассыпались, обнажая под собой только усталость и стыд. — Я наговорила тебе… — Ничего страшного, — он повернулся к ней и улыбнулся. — Горе заставляет людей творить и говорить ужасные вещи. Я знаю. — Что творил ты? — спросила она, и в этом больше не было яда, только измученный вопрос. Пол молчал какое-то время, глядя в сторону, словно решая, открывать ли дверь, которую он обычно держал запертой. Она же начала осторожно поглаживать его по волосам, неловко играя с ними, словно ребёнок, а ему это даже нравилось.  — Когда погиб Дэниел, — тихо начал он наконец, — я не грустил особо, словно горе прошло мимо меня. Несколько дней вообще ничего не чувствовал. Все вокруг рыдали, а я был как камень. Думал, что со мной что-то не так. А потом понял, что просто не пускаю это в себя, потому что знал: если впущу, оно меня раздавит, — он замолчал на мгновение, а потом продолжил: — И я делал ровно то, чего ты добивалась. Заглушал чем попало. Работой, женщинами, алкоголем, военными действиями, а потом ещё и переворотом. Жизнь, знаешь, давала мне прекрасные возможности забыться, уйти во что-то иное, и я пользовался всеми, — он невесело усмехнулся. — А потом исторические события закончились, и мне пришлось столкнуться с реальностью. Я тогда чуть не сломался по-настоящему. И никого рядом не было, к тому момент я всех оттолкнул, я же сильный, мне же не нужно. Пришлось справляться в одиночку, — он повернулся к ней. — Я не хочу, чтобы с тобой было так. И я, может, не помогу так, как ты хочешь, но одну я тебя тоже не оставлю.  Она ничего не ответила. Просто продолжила играть с его волосами, иногда спускаясь ладонями ниже и задевая щёку. В эти моменты он закрывал глаза, потому что считал, что это было самым нежным её прикосновением к нему с самого начала их знакомства.  В какой-то момент её поглаживания прекратились, и он понял, что она задремала, но не смел пошевелиться. Когда она проснулась через пару часов, то обнаружила Пола смиренно охранявшего её сон на том же самом месте. 

***

  Тем временем в переговорной на другом конце её крыла во всю кипела работа. Анастасия и Олег пытались удержать на своих плечах империю, пока Пол старался вернуть ей правительницу. Они оба выдохлись уже на второй день: отвечать на письма и звонки с соболезнованиями становилось невыносимым, Анастасия тараторила заготовленную благодарность в трубку так много раз, что у неё сводило челюсть. А Олег пытался одновременно следить и за расследованием покушения, и за работой всего силового аппарата. Поэтому, когда все наконец уснули или хотя бы затихли на мгновение, они мирно сидели за столом, распивая бутылку вина, которую Олег принёс из погреба.  — Я думала, ты не пьёшь, — сказала Анастасия, когда увидела его с бутылкой в руках.  — Да, но… Повод такой, — он пожал плечами и грустно выдохнул, а потом молча открыл бутылку и разлил её по бокалам.  — Сочувствую твоей утрате, к слову, — сказала княжна. — Вряд ли кто-то говорил это тебе, а он ведь был тебе как отец.  — Спасибо, — просто ответил Олег, глядя в одну точку. — Но я всегда считал его больше наставником. Добрым дядюшкой в большом замке.  Илларионов усмехнулся и встал рядом с ней спиной к столу. Их плечи почти касались друг друга.  — Это хорошо, что у неё есть ты, — внезапно сказала Анастасия. — Иначе бы она сейчас осталась совсем одна.  Олег с улыбкой посмотрел на неё, решив, что советница непременно издевается над ним:  — У неё теперь есть не только я. И она не одна сейчас.  — А, ревнуешь? Сам бы с радостью сейчас согревал её в своих объятиях? — она легко хлопнула его по плечу.  На самом деле, Олег грустил больше, чем к кому-либо ревновал. Он сам прекрасно понимал, что такое потерять родителей (он был в достаточно осознанном возрасте, когда они погибли), и никому такой судьбы не желал. Но время — худший враг жизни. Да и если Пол мог её утешить, то зачем ему вмешиваться? — Ты такая бестактная, тебе никто не говорил об этом? — Олег спросил это в шутку, с явной иронией. — У человека отец умер, а ты всё о… — О чём? О желаниях? — Анастасия сверкнула зубами, а потом понизила голос: — Я люблю раскрывать истинные мотивы людей, понимаешь?  Олег покачал головой и сделал ещё один глоток из бокала. Может, она и его истинные мотивы раскроет, а то он сам иногда не понимает, существуют ли они. Может, обретёт какой-то иной смысл жизни, кроме служения? Но зачем, если его и так всё устраивало? — Мы с тобой отличный дуэт по контролю за империей, не считаешь? Сорок часов, и она ещё не развалилась. Идём на рекорд, — Анастасия хлопнула в ладоши. — Хотя, знаешь, всегда думала, что ты претендуешь на императорский престол.  — Я? Отчего же? — Да так, мысли в слух. Хотя бы император-консорт… — Это… ошибочное суждение, — тут же прервал он её.  — Что, никогда? — советница странно на него посмотрела, и вопрос был явно не про престол.  — Я всего лишь князь, какой из меня император? — Но было?  Олег усмехнулся, но не ответил. Такие идиотские провокативные вопросы ему задавали только два человека: Пол и Анастасия. Он не намеревался отвечать никому из них них. К тому же, и отвечать там давно уже было не на что.   — Я тоже власть не особо люблю, — Амурсанаева поморщилась.  — Ты советница императрицы.  — Это для души. Чтобы быть в центре событий, — Настя подмигнула главе Тайной Службы и пригубила вино. — Хороший сорт, кстати, где взял?  — Есть свои тайные комнаты, — Олег усмехнулся и пожал плечами.  Они на мгновение замолчали, вглядываясь в окно, выходящее во внутренний двор Зимнего дворца.  — Жаль, что мы с тобой проводим так мало времени вместе. Хотя знаем друг друга уже так много лет. За последние несколько часов ты стал почти как родной. Очень приятный собеседник.  — У нас с тобой разные сферы деятельности. Но мне тоже жаль, — искренне сказал он. — Иногда очень хочется с кем-то поговорить. А получается только со стенкой.  — Я думала, ты разговариваешь со Станиславой.  — В последнее время всё реже, — он трагично вздохнул.  Анастасия повернулась к нему, вглядываясь в трагический лик, словно он вышел из какой-то пьесы Шекспира, а потом аккуратно провела своими пальцами по его руке, от плеча до ладони, легко поглаживая в знак утешения. Он внимательно наблюдал за её движениями и улыбался, а в глазах мерцал странный и хитрый огонёк.  — И что это было? — Не нравится? — она отдёрнула руку. — Простите-извините. Подумала просто, что… Неважно.  Олег вновь взял её ладонь в свою, совершенно ничего под этим не подразумевая. Или не совсем. Или он уже не понимал. За последние два дня они постоянно были вместе из-за государственных дел, и такие жесты могли показаться уже вполне естественными, но он сомневался. Поэтому он и задал свой вопрос. И не хотел слышать на него ответ.  — Договаривай, раз начала, — безопасник прочертил тропинку своим указательным пальцем от тыльной стороны её ладони до запястья, где и задержался, словно считал пульс. Но он даже не засекал время. Она опустила свой взгляд на его пальцы и усмехнулась.   — Ну, это уже наглость, — Анастасия вытащила свою руку из его, и он не стал удерживать, легко отпустив.  — Как там Марат? — решил перевести тему Олег, когда заполнившая собой всю комнату тишина стала почти невыносимой.  — Топ-1 вещей, которые я не хочу обсуждать ни с кем: мой муж, — она покачала головой и скрестила руки на груди.  — Даже так? — Олег вскинул брови вверх, но углубляться не стал. Он и так спросил из вежливости больше, чем из интереса: супруг Анастасии и его дела интересовали его в последнюю очередь. — Можем просто помолчать, если хочешь.  Анастасия смиренно закивала, словно грусть по императору только-только нагнала её, а до этого она прикрывалась юмором и беспечностью. Взяла бокал в руку и прислонила его к своим губам, не делая глоток, а её голова будто специально и неотвратимо упала на плечо Олега. Он не сопротивлялся, и лишь упёрся руками в стол, чтобы найти более устойчивое положение. Его пальцы почти задевали её бедро, но они оба решили этого не заметить.   За окном сгущались тучи, и вот-вот должна была начаться гроза.   

***

Следующие дни прошли для Станиславы как в тумане. Она потом почти не могла их вспомнить связно — только обрывками. Чёрное платье, которое на неё надели. Запах ладана и хвои. Много лиц, склонённых, скорбных, чужих. Тобольск, куда отца повезли хоронить рядом с матерью, как он хотел, в фамильной усыпальнице князей Филин-Сибирских, откуда когда-то начался их род. Холодный ветер на старом кладбище. Вроде бы она говорила речь (или это было только у неё в голове?), возглавляла траурную процессию, а потом гроб. И её собственная рука, бросающая горсть сырой земли. Было стойкое ощущение, что всё это происходит не с ней, а с какой-то другой женщиной, на которую она смотрит со стороны, издалека, сквозь толщу воды. Через этот туман она помнила только две постоянные величины. Во-первых, что всё каким-то образом устраивалось само собой. Что она почти ни за что не отвечала. Сил вникать не было, но похороны точно кто-то организовал за неё: согласовал все детали, занимался протоколом, гостями, главами государств, безопасностью, прессой, траурными регламентами, порядком церемонии... Это должно было лечь на неё, ведь она ещё до смерти отца так много раз репетировала подобное, хоть и не хотела верить, но, когда наступил тот самый день, все планы показались бессмысленными. И кто-то подхватил всё вместо неё.  Она знала, кто это был. Пол же сам ей всё сказал. Он был её первой величиной, благодаря которой она держалась. Он, чужак, иностранец, который видел Алексея Филина живым считаное число раз, выстроил его похороны с такой выверенностью и таким тактом, будто хоронил собственного отца. Потому что ей это было важно. А вечерами, когда стены спальни смыкались и тишина начинала давить, Станислава просила Пола остаться с ней, наплевав на собственную гордость. И Пол оставался. Ложился рядом, притягивал её к себе, и она засыпала, прижавшись к его груди, слушая ровный стук его сердца, и только так горе отпускало её настолько, чтобы можно было провалиться в сон. Он ничего не требовал и не ждал. Не пользовался ни близостью, ни темнотой, как и обещал, но был рядом. И она привыкла к этому пугающе быстро, отчего иногда хотела выгнать его и больше не звать. Но загвоздка была в том, что иначе её мучала бессонница.  Второй постоянной величиной же был дуэт Анастасии и Олега, которые на пару дней взяли на себя все государственные дела. Она доверяла им достаточно, чтобы отдать огромную имперскую властную машину в руки на несколько десятки часов: Думу, премьера, иностранные делегации, которые не могли ждать, пока она оклемается и выйдет обратно в свет. И она тоже была благодарна им за то, что они не задавали лишних вопросов. Она вернулась из небытия только на следующий день после похорон. Это случилось внезапно, как будто внутри что-то щёлкнуло и переключилось. Она сидела у окна в своём кабинете, смотрела, как летнее солнце садится за крыши, и вдруг всё встало на свои места. Отца нет, похороны прошли, она их пережила и была не одна. Рана ещё долго не заживёт в её груди, но она была готова с ней жить дальше. Так, как может. А вместе с прояснением пришёл и стыд. За то, какой слабой она была, какой уязвимой показывалась перед людьми, как умоляла и просила, как жалко выглядела и как много плакала. И что он всё это видел. Пол Блэквелл вряд ли теперь поверит в её холодность, она больше не сможет иметь над ним такой власти. Но надо ли ей это было?  Станислава нашла его в малой библиотеке, куда он, кажется, перенёс часть своих дел на время этих дней. Он сидел в кресле у камина, без пиджака, с какими-то бумагами на коленях, но не читал, а просто смотрел на камин, и вид у него был усталый. По-настоящему усталый. Станиславу мучала навязчивая мысль, что эти дни вымотали и его, что это всё из-за неё, её слабости и скорби.  — Пол. Он поднял голову, и в его лице тут же мелькнула тревога, словно она могла к нему спуститься только потому, что ей плохо. — Что-то случилось? — он начал подниматься. — Нет, — она остановила его лёгким жестом, указывая оставаться на месте. — Всё… всё в порядке. Насколько может быть. Он опустился обратно в кресло, внимательно следя за каждым её движениям, будто подозревая во лжи. Ей даже стало несколько обидно, что он так думает, поэтому она быстро прошла вглубь комнаты и остановилась у камина, не зная, впрочем, куда деть руки, что было для неё совершенно нехарактерно. — Я… Я ведь так и не поблагодарила тебя. За то, что ты сделал для меня, — начала Станислава, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что говорить о таком её никто никогда не учил. Потому что все всегда делали всё из чувства долга, а не личного желания. И для страны, а не для неё лично, и она терялась в такие моменты: можно ли благодарить человека за долг? — Эти дни дались мне нелегко, я совсем расклеилась и… Отец был бы… — голос дрогнул, но она справилась. — Ему бы понравилось. Как всё прошло. Это была красивая церемония… Прости, это всё глупо, наверное, так жалко.  Она грустно усмехнулась, а Пол чуть склонил голову. — Это не глупо. И это часть моих обязанностей, — сказал он спокойно. — Как твоего будущего супруга. Не благодари за то, что вполне естественно и само собой разумеющееся.  — Нет, это не так, — твёрдо сказала она, и Пол удивлённо поднял бровь. — Это не входит в обязанности супруга или кого-либо ещё. У меня куча подданных, кому можно было это перепоручить: секретари, целая команда для обслуживания дворцовых дел, правительство, министерства, Анастасия и Олег, в конце концов, но… Ты не обязан был взваливать это на свои плечи, но ты выбрал это сделать.  Он молчал, глядя на неё, совершенно не понимая, что сказать ей.  — И я… — она сглотнула, потому что подбиралась к самому трудному и важному. — И ты не обязан был оставаться со мной каждую ночь. Я была к тебе жестока и несправедлива. И я… я хотела бы… извиниться. За своё поведение в эти дни. Да и… Не знаю. На следующий день после его смерти, когда я проснулась одна, мне было так плохо и одиноко. И это меня не оправдывает, что я тебе наговорила, как я на тебя…  — Станислава… — Не перебивай, — она тряхнула головой. — Дай закончить. И так стыдно было к тебе идти сюда, я больше не соберусь с мыслями, — она глубоко выдохнула. — Я вела себя ужасно, и ты мог бы легко воспользоваться этим. Я ведь сама тебе это предлагала, практически умоляла, и ты хотел, я... — она запнулась, и краска залила её лицо. — Я всё ощутила, как... Да. Ты мог сделать со мной что угодно в тот момент, я бы не сопротивлялась, я была бы только рада подчиниться твоей воле, забыться, отдать себя тебе, чтобы ты заглушил собой всё остальное. Но ты проявил благородство, когда я меньше всего ждала этого, и спас меня от себя же. И это точно не входит ни в какие обязанности. И это не само собой разумеющееся. Это выбор, Пол, который сделал бы не каждый. И я просто хочу сказать тебе, что очень ценю этот выбор, что это важно для меня.   Пол долго молчал. А потом отложил бумаги в сторону, поднялся и медленно подошёл к ней, остановившись, впрочем, на почтительном расстоянии, не нарушая её личного пространства.  — Я тебя услышал. — Спасибо.  — Но тебе не за что извиняться, — он пожал плечами. — Это неправда.  — Правда, — Пол не отходил от своего. — Умер единственный родной человек, который у тебя оставался. В такие минуты люди говорят и делают вещи, за которые потом сгорают со стыда, это естественно, я уже говорил тебе, как вёл себя, когда умер Дэниел. По сравнению с этим ты вела себя как святая. Но… это не делает тебя слабой или жалкой. Только живым, обычным человеком.  — Я не обычный человек. Мне такое не положено.  — Ну да, как я мог забыть: образ монарха, каменная статуя, пример для подражания, — он грустно улыбнулся. — Но у статуй нет родителей, Станислава. Им не знакомы такие понятия, как горе, потому что им некого оплакивать. Или радость, потому что им не с кем её разделить, — канадец пожал плечами. — И да, я мог бы воспользоваться тобой, ты права. Я искренне хотел, я был на грани, был готов очень жадно взять тебя прямо там, и не один раз, — он горько усмехнулся. — Я совсем не благородный, как ты думаешь. Воспитание не отменяет выборы, которые человек совершает вопреки нему. Несколько лет назад мне бы было всё равно, почему и как ты просишь, но… Многое в моей жизни поменялось с тех пор. И да, нам бы было хорошо пару часов, может, даже слишком, однако… Ты была в таком состоянии, что согласилась бы на что угодно, и наутро возненавидела бы и себя, и меня. А я тебе уже говорил, что в любом случае ненавидел бы себя за такое. Именно поэтому я не стал. И мне никогда не нужно было просто тело, которое не чувствует. Я никогда не хотел от тебя этого. Меня никогда и не привлекало в тебе только оно.  Станислава отвела взгляд, потому что от этих слов она боялась растаять и надломиться одновременно, потому что у неё всё ещё был страх оказаться в слабой позиции перед мужчиной, потому что три линии обороны не выдерживали его напора и потому что эти дни всё же что-то в ней сломали, например, ту стену, за которой она привыкла прятаться. — Спасибо, — повторила она, и в этот раз слово вышло из неё легче. — За то, что не дал мне сделать себе хуже. И за то, что был рядом. И за то, что… — она помедлила, — за то, что ты единственный, кто видит меня настоящую и почему-то не бежит от этого. — Ну, бежать особо некуда. Осенью свадьба. Вы застряли со мной, Ваше Императорское Величество. Прими как данность, — он свёл всё к шутке, потому что иначе им обоим стало бы невыносимо, и Пол прекрасно это чувствовал.  Станислава коротко рассмеялась, неожиданно для самой себя, сквозь усталость и горе, и это стало первым настоящим смехом за эти страшные дни. А Пол, услышав её смех, понял, что ледниковый период, который они добровольно друг на друга навлекли, пожалуй, подходит к концу. Но он забывал, что никогда не угадывал её дальнейших шагов.  — И, Пол, я подумала, — спустя долгое молчание сказала она. — Не отвергай идею сразу, но… И жизнь, как видишь, быстротечна и непредсказуема. Я думаю, что на свадьбе должен быть твой отец.  Улыбка тут же исчезла с его лица, словно её там никогда и не было, и он с ужасом и злостью одновременно смотрел на неё. Как она могла такое вообразить? Человек, отлучённый от власти и ненавидевший своего сына, должен присутствовать на столь важном мероприятии не только для них двоих, но и для всего мира? Она только что потеряла отца, и от этого просит его вернуться к собственной травме потери отца? Она в себе? — И, я думаю, что мы должны пригласить его лично.  Всё. Это конец.