Глава 17. Осколки отцов и детей

Она всё же уговорила его. Не сразу, но её мягкая настойчивость сразила его своей непосредственностью, словно она не настаивала, а просто вбрасывала время от времени идею в их разговоры, и те, подобно семенам, прорастали в нём с тревогой и неизбежностью. Было понятно, что они уже поедут в Канаду вместе, и тут противиться или уговаривать её остаться на родине ради собственной безопасности было бесполезно. А потом начался второй этап: маршрут до Северо-Западных территорий. Он долго сопротивлялся, а теперь сидел в машине, которая свернула как раз на ту самую дорогу, по которой он не проезжал несколько лет. Последний раз — чтобы оставить собственного отца в плену их общей вины и наедине с ней.  — Мы должны обсудить несколько правил, — начал Пол, неотрывно наблюдая за сменяющимися пейзажами за окном, хотя на самом деле не видел ничего, кроме собственного отражения, искажённого стеклом. — Правила? — Станислава иронично усмехнулась.  — Шутки давно кончились. Мы заходим на территорию, которую… Которая может тебе не понравиться, — он был предельно серьёзен и посмотрел на неё. В его взгляде мелькнула та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал за маской всесильного и непокорного короля. — Я вела переговоры с куда более несговорчивыми партнёрами.  — Это не переговоры. Договариваться особо не о чем, — Пол выдохнул. — И он слова подбирать не будет. Правда, не знаю, может, в твоем присутствии станет сдержанней. Но, если он начнёт говорить с тобой так, как… — Пол запнулся. — Если он перейдёт границы, мы уйдём. — Хорошо, — Станислава решила не спорить с ним.  — И ты не будешь вмешиваться, если я попрошу. Императрица чуть прищурилась. — В разумных пределах. — Станислава. — Я не собираюсь молчать, если он начнёт оскорблять меня. Или тебя. — Тебя вряд ли, но меня он жалеть не будет.  — Тогда точно не обещаю. Пол устало рассмеялся и откинул голову на спинку сиденья. Принцип или нет, а её желание защитить его льстило ему. И пугало его.  — Невозможно с тобой договариваться. — Однако ты всё равно женишься на мне. — Видимо, у меня слабость к невыгодным соглашениям. — Или ты просто любишь проигрывать.  — Или мне нравятся своенравные женщины, — прошептал он.  Станислава слабо улыбнулась и отвернулась к окну. Несмотря на все произошедшие события, они оба так и не успели привыкнуть к откровенности, которая стала непосредственным последствием их призрачной близости. И теперь, помимо желания, которое никуда не ушло, а лишь усилилось, прибавлялось и это. Уязвимость. Она висела между ними, как тонкая паутина, которую боялись порвать неосторожным движением. Машина въехала на территорию дворца.  Резиденция в Северо-Западных территориях совсем не была похожа на тюрьму, какой её себе мнила Станислава. Или на небольшой отдалённый дворец. Это был скорее памятник самоизоляции, добровольной и вынужденной одновременно. Двадцать одна комната, но совершенно пустых. Стеклянно-кирпичные стены гостиной, облицованные в лучших традициях ампира и выходящие на бескрайние леса и тихое озеро, которое даже в разгар лета казалось холодным. Тишина здесь была такой плотной, что звон собственных мыслей мог быть оглушительным. Пол глубоко выдохнул, и вышел из машины, а после открыл дверь со стороны Станиславы, подав ей руку. Его пальцы на миг дрогнули, коснувшись её ладони, будто он искал у неё опору. Воспоминания навеивались одно за другим, превращаясь в плотную ткань из сожалений, в которых он боялся задохнуться.  Король совершенно не удивился, когда, стоило им только войти во дворец, дворецкий сообщил, что Его Величество ожидает их у себя в кабинете. Пол едва сдержал усмешку от такого обращения и чуть не добавил, что титул оставлен отцу лишь из милости. А наличие кабинета смехотворно в своей сути, как игрушечный трон для низложенного монарха. — Зачем вам такой большой дворец в столь отдалённом месте? — спросила Станислава.  — Мой прадед думал, что должен быть форпост в каждой провинции. Особенно — в самых дальних от границы. Чтобы любой дворец потенциально мог стать главной резиденцией вокруг которой вырастет столица. Ну, знаешь, на всякий случай.  Станислава кивнула. Военная логика у Блэквеллов была применена даже к собственным домам.  Они прошли по коридору. Станислава обратила внимание на старые фотографии на стенах: король Дэниел Блэквелл на параде; королева Жаклин с двумя мальчиками; Пол подростком в военной форме кадета; Дэниел-младший на коне, улыбающийся так открыто, что от этой улыбки у неё сводило челюсть. Это была улыбка человека, не знавшего, что ему уготовано. Императрица невольно задержалась взглядом на последнем снимке, пытаясь рассмотреть в одном брате другого, отыскать в чертах мёртвого принца отголоски живого короля. Нельзя было сказать, что бывший король выделял кого-то из своих сыновей. Количество фотографий было почти равным, хотя она и не считала их, чтобы сказать наверняка.  Завершал композицию настенного фотоальбома огромный снимок с коронации Пола. Это заставило обоих остановиться. Станислава повернула голову в сторону своего спутника и смотрела на Блэквелла-младшего, пока тот смотрел на себя в момент, когда на него возлагают корону. Она видела лишь безграничную тоску, и у неё защемило сердце. — Это чтобы помнить, из-за кого он так несчастен, — хрипло объяснил Пол и тут же прочистил горло.  Станислава не знала, что сказать ему, поэтому промолчала. Может, он был прав. Может, она верила в лучшее.  Дверь открылась, и они вошли в просторное светлое помещение, которое было обставлено настолько, чтобы не считаться пустым, но вряд ли можно было назвать роскошным. Скорее это была декорация к трагедии, где каждый предмет мебели стоял на своём месте, как актёр на сцене, ожидающий своей реплики. Комната, полная чеховских ружей, которые никогда не выстрелят.  Бывший король стоял лицом к окну, вглядываясь вдаль. Даже со спины можно было понять, что такой человек в своё время был в состоянии навести ужас не только на собственных сыновей, но и на обычных людей. В его сутулых плечах ещё угадывалась мощь, но сейчас это была лишь тень былого величия. — Что, пришёл покаяться, Пол? — он усмехнулся вместо того, чтобы поздороваться, и обернулся.  Пол сразу заметил, как постарел отец: Дэниел-старший словно высох от ненависти, став тоньше, жёстче, резче. Волосы полностью поседели, кожа стала почти прозрачной, но глаза — голубые, как у Пола, только более бледные — горели так зло, что первое впечатление слабости тут же исчезало. Этот человек мог быть болен, сослан, лишён власти, но он всё ещё умел превращать комнату в судилище. — Вижу, ты не один.  Дэниел со странной улыбкой посмотрел на Станиславу, словно совершенно не ожидал её здесь увидеть. Сообщал ли ему Пол, что посетит его с императрицей? Или тот просто решил проигнорировать любые детали, поняв, что к нему едет отвергнутый ребёнок? Или только притворялся в своём незнании? Или это было представление? Действующий король в ответ молчал, лишь с какой-то непередаваемой болью глядя на собственного отца. Он пытался в нём что-то разглядеть, что-то давно утерянное — отеческую любовь, родственную связь, но на месте сердца у Дэниела-старшего зияла дыра, которую он заполнял ненавистью к единственному оставшемуся в живых сыну, чтобы не утонуть в ненависти к себе же. — А вам, Ваше Императорское Величество, понравилось то ожерелье, что я подарил? — он внезапно обратился к Станиславе, и она на миг растерялась, поэтому только кивнула вместо ответа. — Что же вы его не носите?  — Не было повода, — императрица пожала плечами, стараясь сохранять невозмутимость. — Но благодарю за подарок.  — Не было повода, — повторил Дэниел с мягким издевательством. — Забавно. Женщины обычно находят повод надеть драгоценности, если подарок им по-настоящему дорог. — Я предпочитаю сама выбирать, что мне носить. Дэниел усмехнулся.  — Конечно, кто вам укажет, правда? Но, вижу, фамильные драгоценности Блэквеллов вам не чужды, — он махнул рукой на помолвочное кольцо на её пальце, которое заметил почти сразу, как она вошла. Станислава отчего-то тут же спрятала руку за спину, словно пыталась уберечь драгоценную реликвию от ядовитого взгляда завистников. — Ты и это ей отдал?  Дэниел явно обращался к сыну, и Пол наконец подал голос:  — Она моя невеста и будет носить кольцо, которое ей полагается.  — Может, напомнишь всем, как это кольцо стало ей полагаться? А как оно досталось тебе? — в его тоне слышался злой холод, который, пожалуй, вряд ли можно было оттопить хоть чем-то.  — Все в этой комнате в курсе, — Пол оставался спокоен, как если бы его не волновали эмоции отца, хотя Станислава понимала, что это далеко не так.  — Ну раз все в курсе, то Её Императорское Величество, надеюсь, сделала правильные выводы о ценности семейных уз в этой семье. Хотя, может, ей и не надо, раз ваш брак ненастоящий, — как много желчи было в его словах.  Станислава медленно перевела взгляд на Пола. Он не посмотрел на неё. Его лицо было почти безмятежно, как гладь замёрзшего озера, лёд которого, впрочем, уже трескался. — Она стоит прямо перед тобой. И ты можешь обращаться к ней напрямую, — сказал почти её супруг.  — Ох, каков защитник. Не думаю, что императрица России нуждается в твоих услугах, Пол. Ей не нужен очередной верный пёс.  Это было грубо, и Станислава уже хотела вмешаться, но Пол, почувствовав её намерения, легко преградил ей путь рукой, останавливая. Его ладонь легла на её запястье с мольбой, которую он не мог произнести вслух. Она с удивлением смотрела на него, но послушалась, ведь они договорились. Императрица хотела хоть как-то поддержать его в этой дуэли, где он явно тратил чересчур много сил на то, чтобы не показывать уязвимость, и каждый его удар молчанием давался ему ценой собственного достоинства. — Итак, — начал Дэниел. — Может, расскажешь, о чём вы договорились как часть вашего брачного договора? Суть соглашения? Стороны?  — Не знал, что тебя такое интересует. — Почему меня не должно это интересовать? Твоя продажа страны очень любопытна… — Отец.  — А что? Давай начнём с основ. Вот, например, где теперь столица? — Она строится, — ответил Пол.  — Умно. Но где? — В Сибири.  Дэниел-старший зло усмехнулся.  — И что ты ещё ей отдал? Флаг? В обмен на что? Пару ядерных бомб? Фамилию-то хотя бы оставил? — Оставил, не сомневайся, — съязвил Пол. — А ещё перевёл её в императорскую династию.  Его отец начал смеяться, а у Станиславы пошли мурашки по коже. Следовать просьбе Пола не вмешиваться становилось всё сложнее, потому что каждая секунда этого разговора была похожа пытку, где отец методично сдирал с сына кожу заживо. — Вот какое оправдание придумал себе. Молодец, — Блэквелл-старший театрально захлопал в ладоши.  — Я сделал то, что не смог ты. Обеспечил безопасность страны на долгие годы вперед.  — Обеспечил безопасность… — Дэниел смаковал эти слова, а потом выплюнул их как прокисшее молоко. — Сам-то себе веришь? И чем твоя «схемка» отличается от того, из-за чего ты сместил меня? Просто отсрочил исчезновение страны своим переворотом. Хорош правитель! Стоило ли отбирать трон, если ты не способен его удержать? Я предлагал погибнуть как герои в благородной схватке с нашим врагом в отместку за смерть всех сыновей Канады! Страна была бы оккупирована, но не сломлена! А ты? Что предлагаешь ты? Стать доминионом? Ты хотя бы помнишь, какими жертвами получалась, выбивалась независимость Канады, чтобы так легко раздавать её направо и налево?  Пол лишь с грустью смотрел на него и молчал. В его молчании было больше красноречия, чем в любых словах, — оно звучало как признание вины, которую он не мог искупить. Станислава никогда его таким не видела: он просто стоял и смиренно принимал все удары, которые наносил ему отец, словно был уверен, что заслужил их. Словно каждый упрёк был пулей, выпущенной из его собственного прошлого, и он не имел права уклоняться. Словно он сам себе подписал приговор очень давно и только ждал, чтобы кто-нибудь его исполнил.  — Канада не исчезнет, — вмешалась Станислава.  Блэквелл-младший резко посмотрел на неё, но было поздно. Императрица уже сделала шаг вперёд, словно собиралась закрыть короля собой. Дэниел тоже не без интереса стал вглядываться в её лик, прищурившись, пытаясь разглядеть на нём трещины. — Правда? — спросил он. — Какая радость. Российская императрица приехала в мою ссылку рассказать мне, что станет с моей же страной. — Если бы мне хотелось унизить вас, я бы выбрала для этого более публичное место, — спокойно ответила Станислава, разгадав его упрёк. — Ваш сын предложил союз, который сохраняет Канаде территорию, народ, армию, представительство, язык, фамилию и место в новой династии. Равноправное партнёрство. Можно называть это исчезновением. Можно называть это спасением. Можно — слиянием. История всё равно выберет то слово, которое окажется удобнее победителям. — И вы, конечно, победительница? — Нет, — сказала она. — Я такая же заложница обстоятельств. Дэниел посмотрел на неё внимательнее. Впервые за всё время в его лице появилось что-то кроме презрения. Интерес к редкому виду хищника, которого неожиданно принесли в клетку. — Заложница? — иронично переспросил он. — Вас вынудили принять в постель моего сына? Бедная девочка. Пол открыл было рот и сделал шаг вперёд, чтобы защитить её честь, но Станислава не отступила. — Не говорите со мной так. — Почему же? — Дэниел улыбнулся. — Вы ведь будущая жена одного из Блэквеллов. Вам стоит привыкнуть к семейному тону. У нас в семье, как видите, не принято беречь нежные чувства. — Тогда понятно, почему от неё мало что осталось. Улыбка Дэниела стала тоньше, он сжал челюсти, и на его скулах заиграли желваки. Станислава уже поняла, что перешла черту, потому что боковым зрением чувствовала взгляд Пола, в котором смешались благоговение и ужас. Но извиняться перед его отцом она не планировала, гордость бы ей не позволила это сделать.  — Осторожнее, Ваше Императорское Величество, — сказал Дэниел тихо. — Вы говорите с человеком, у которого когда-то было два сына, а теперь нет ни одного. Пол побледнел. Совсем немного. Так, что, возможно, никто другой не заметил бы. Но Станислава заметила. В комнате будто разом исчез воздух. Тишина стала вязкой, как засахаренный мёд, и в ней утопали все звуки. Блэквелл-младший медленно вдыхал, не позволяя себе ни одного лишнего движения. — Ты привёз её сюда за благословением? — спросил Дэниел, обращаясь уже к сыну. — Или чтобы она посмотрела на меня и убедилась, что ты способен быть жестоким не только с врагами? Хотя, признаю, в этом есть польза. Ей стоит знать. Сегодня ты отдаёшь страну ради мира. Завтра отдашь жену ради страны. Потом ребёнка, если понадобится. Ты же всегда выбираешь Канаду, Пол. Особенно когда дело касается твоей семьи.  Станислава почувствовала, как эти слова впиваются в Пола, как когти в мягкую плоть, и ей захотелось схватить его за руку, вывести отсюда, закрыть от этого старика с его отравленным языком. И она не понимала глубинные мотивы своего желания, только ощущала их.  — Выводы прекрасные. Долго придумывал? — сказал сын абсолютно спокойно. — Только не надо своё видение мира проецировать на других.   — Знаете ли вы, за кого на самом деле выходите замуж, Ваше Императорское Величество? — Дэниел проигнорировал Пола и вновь повернулся к ней, сверля её взглядом, как буравчик. — Сколько вы знакомы? Несколько месяцев? Вы видели его в красивых костюмах, на переговорах, в вашей постели, возможно. Простите, если говорю слишком прямо, но в моём возрасте уже утомляет притворяться. А я видел, как он входил в мой кабинет в Ридо-Холле с десятком солдат, которые присягали мне, и с приказом о моей отставке, фактически изгнании. Очень целеустремлённый был мальчик. Даже не дрогнул.  Станислава перевела взгляд на Пола, пытаясь представить ту сцену, и увидела в его глазах что-то похожее на стыд. Или, может быть, на боль, приправленную железной решимостью. Пол же прожигал в отце дыру, уже не скрывая своего раздражения.  — Ты был готов продолжать войну, — сказал он. — Был готов положить ещё десятки тысяч людей, потерять страну… — Я был готов не отдавать её на коленях! — А я сделал так, чтобы она выжила. — Нет, — Дэниел резко ударил ладонью по столу. — Ты сделал так, чтобы выжил ты. В этом вся разница. С войны должен был вернуться твой брат, но вместо того, чтобы спасти его, ты присвоил себе то, что никогда не должно было стать твоим по праву рождения. И твоя самая отвратительная способность в том, что ты слишком живуч, Пол. Стойкость, да. Спас страну… Это никогда не было твоей задачей! Никогда! Король молчал.  Станислава смотрела на его профиль и впервые почти физически ощутила, как в нём что-то гнётся. Но пока не ломается. Пол Блэквелл был сделан из слишком упрямого материала, чтобы сломаться на глазах у того, кто его ненавидит. Но где-то внутри, в месте, которое он никому не показывал, отец медленно и методично отвинчивал болты. Станислава могла поклясться, что слышала этот скрежет собственными ушами. — Хватит! — сказала Станислава. — Нет, — Пол поднял руку, не глядя на неё, и улыбнулся, пытаясь за этой улыбкой скрыть свою боль, гнев и вину. — Пусть говорит. — Конечно, пусть, — Дэниел торжественно усмехнулся. — Сын разрешил отцу говорить. Прекрасная новая Канада. Очень свободная страна. Станислава было открыла рот, чтобы что-то возразить, но на её лице застыл ужас. Как Пол мог всё это выслушивать и при этом не пытаться его остановить? Почему он позволял отцу так с собой обращаться?  Она видела, как он сжимает и разжимает кулаки, как его дыхание становится всё глубже и реже, как он буквально заставляет себя стоять на месте, когда каждая клетка его тела хотела либо бежать, либо наброситься на отца. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты женишься? — продолжил Дэниел. — Ты хочешь заслужить искупление? Чтобы тебе простили. Чтобы Канада простила. Чтобы мёртвый брат простил. Чтобы мать перестала смотреть на тебя так, будто в комнате всегда отсутствует кто-то важнее. Чтобы я сказал: «Ты поступил правильно, Пол». Ты за этим приехал? Чтобы я наконец освободил тебя от того, что ты сделал? — Нет, — Пол обречённо ухмыльнулся.  — Ложь. — Я приехал, потому что она попросила, — выпалил он, недолго думая о последствиях своих слов. Честность в моменты крайнего напряжения — его порок. — Будь моя воля, я бы не приезжал. Но Её Императорское Величество слишком хорошего мнения о тебе.  Станислава медленно повернулась к нему и нахмурилась. Дэниел же посмотрел на неё и вдруг улыбнулся, почти довольно. — Вот оно как. Значит, всё-таки уже просит, а ты выполняешь. Быстро. Я думал, Российской империи понадобится больше времени, чтобы научить тебя послушанию. — Отец, — в голосе Пола впервые прозвучала настоящая и острая сталь, готовая резать плоть.  — Что? — Дэниел развёл руками, изображая невинность, которая была ему очевидно несвойственна. — Я всего лишь наблюдаю. Очень познавательно. Она умнее тебя, определённо сильнее, у неё за спиной страна, которая всегда умела переваривать чужие земли и чужие династии. Ты думаешь, посадишь Блэквеллов на её престол? Нет, мальчик. Это она посадит тебя в свою историю. И через сто лет никто не вспомнит, где заканчивалась Канада. Зато будут помнить, как ты красиво улыбался на свадебных портретах. Пол вдруг тихо рассмеялся, словно они с отцом не готовы были только что перегрызть друг другу глотки.  — Через сто лет меня, скорее всего, будут помнить лучше, чем тебя, — сказал он, когда успокоился. — Если хоть кого-то вообще будут помнить до меня из этой династии.  Это был первый настоящий удар за всю встречу, который заставил Дэниела взглянуть на сына с некоторой долей уважения. Всего на секунду, но Станислава заметила, что под всей напыщенной ненавистью и гордыней скрывается едва различимое восхищение. Или ей казалось.  — Возможно, — сказал бывший король спустя мгновение. — Но я хотя бы не просил врага переписать моё имя. — Она не враг. — Тогда ты глупее, чем я думал. — Я хотя бы предпочёл страну семье, а ты выбрал семью вместо государственного долга. И какой тогда из тебя правитель? Рассказал бы ты своему отцу, почему на самом деле потерял этот трон? А я бы сказал деду: мой отец оказался тем, кто пожертвует независимостью Канады ради мести. Разве не слабак? Дэниел только улыбнулся, но на мгновение императрице показалось, что Полу всё-таки удалось провернуть нож семейной вражды в отце пару раз, чтобы тот хоть что-то почувствовал, хотя бы свою неправоту и несправедливость, пусть злость застилала ему глаза, и он это вряд ли заметил.  — Он бы понял месть. Но вот это… — Дэниел указал на Станиславу. — Жертва независимости ради чего? Тёплой постели Императрицы Всероссийской? Женщиной, с которой тебе будет позволено быть только ради деторождения? Чего ты конкретно добился своей выходкой? Счастья, удовлетворения?  — Безопасности государства, — вторил как мантру король. — Был дураком, им и остался.  Пол уже не ответил, буравя его взглядом. Станислава хотела что-то сказать, но выражение лица её спутника заставило её замолчать.  — Мы уходим, — сказал он ей, даже не собираясь прощаться с отцом, и зачем-то схватил её за запястье, чтобы вывести вместе с собой, словно она хотела остаться. А это было далеко не так. Его пальцы сжались вокруг её руки с такой силой, что она почувствовала, как учащённо и хаотично бьётся его пульс, словно сердце загнанного зверя. Станислава слышала, как Дэниел напоследок усмехнулся, глядя им вслед. Дверь за ними закрылась тихо, почти деликатно, будто дом не хотел признавать, что внутри только что кто-то снова попытался убить собственного сына словами. Они вышли на улицу. Прохладный ветер ударил в лицо, и Станислава вдохнула с облегчением. Ей казалось, что воздух того кабинета до сих пор застрял в лёгких, густой от ненависти и старого порохового дыма семейной войны. Пол остановился у машины, положив руку на дверь и делая глубокие вдохи и выдохи. Он смотрел куда-то в сторону леса, но Станислава знала: он ничего не видит, он всё ещё там, в кабинете, под градом оскорблений собственного отца. Охрана отошла на приличное расстояние, а Лерой, который всё это время ждал их на улице, задержался на скамейке в отдалении, сразу поняв, что подходить не следует. — Довольна? — спросил Пол. Резко. Будто она была под стать Дэниелу-старшему. Станислава замерла. — Что? Он повернулся к ней. Его лицо оставалось спокойным, но глаза были такими холодными, что она невольно выпрямилась. — Получила то, что хотела? Посмотрела на семейную реликвию? Убедилась, что Блэквеллы умеют гнить красиво? — Я не хотела причинить тебе боль. Пол горько усмехнулся. — Правда? Как трогательно. Тогда зачем ты настояла? — Потому что ты не можешь вечно держать его в этой клетке и делать вид, что это не имеет к тебе отношения. — Это не клетка. — Пол. — Не начинай, — резко сказал он. — Только не ты. Не здесь. — Он твой отец. — Да, — Пол шагнул ближе. — Спасибо, что напомнила. Я мог забыть после того, как он популярно объяснял мне, что лучше бы я умер вместо брата. Станислава вздрогнула, но не отступила. — Именно поэтому ты не должен был приходить один. — А я и не хотел приходить! — его голос сорвался, но он тут же опустил тон. — Я не хотел приходить. Я не хотел слушать это. Не хотел видеть его. Не хотел снова превращаться в мальчишку, который стоит перед отцом и ждёт приговора. Это ты решила, что здесь нужна моральная развязка. Что отцов надо спасать, пока они живы. Потому что твой отец умер, не успев сказать тебе ещё тысячу важных слов. Кровь отхлынула от её щёк так резко, что она почувствовала головокружение. Пол понял, что сказал, но уже не мог остановиться. После сдержанности в кабинете его плотину прорвало, и слова стали водой, способной снести всё на своём пути. Даже то, чем так сильно дорожили. И она, к сожалению, попала под руку.  — Не все отцы похожи на Алексея, Станислава. Не все могут признать свои ошибки к старости лет и не все готовы научиться прощать. Некоторые отцы просто ненавидят. Иногда это всё, что от них остаётся. И мне не нужно было, чтобы ты вела меня за руку к этому человеку, словно к иконе, которую я забыл поцеловать перед войной. — Я думала, что… — тихо сказала она. — Что? — Что это всё ещё влияет на тебя.  — Конечно, влияет. Он мой отец. Он построил половину того ада, в котором я живу. Но это не значит, что я обязан каждый месяц открывать дверь и проверять, не стало ли там уютнее. — Да? А что ты обязан? Истязать себя молча? Добровольно принимать удары? Стоять и молчать, пока он тебя оскорбляет?  — Ты не понимаешь… — А то! — она повысила голос, и в нём зазвенела та самая императорская сталь, которая заставляла министров умолкать на полуслове. — Я хотела, чтобы хотя бы один из нас примирился с прошлым до того, как станет поздно. Чтобы ты перестал носить в себе этот груз, потому что вижу, как он тебя сжирает, даже если ты этого не замечаешь! Как вина, которую ты прячешь в глубине души, медленно убивает тебя!  — Великолепно. Я так рад, что ты решила, будто знаешь, что меня отягощает, а что — нет.  — Сложно не заметить твоё лицо, когда речь заходит об отце или Дэниеле. И твоя реакция сейчас тоже о многом говорит! Пол смотрел на неё, и от её правды ему стало только хуже. Потому что он не мог теперь продолжать злиться так чисто, как хотел. А злость была единственным, что не давало ему развалиться прямо у машины, перед охраной, перед Лероем, перед женщиной, ради которой он согласился привести себя на собственную казнь. — Не пытайся спасать меня от того, что ты не понимаешь. — Пол. — Нет! — теперь он почти выкрикнул и тут же отвернулся, сжав челюсти. — Я не твой проект. Не твоя новая территория. Не часть соглашения, которую нужно привести в порядок перед свадьбой. Если хочешь исправлять семьи, начни с собственной династии. Станислава словно получила удар. Она качнулась, и ей показалось, что земля уходит из-под ног. — Ты знаешь, что это несправедливо. — Да? — он посмотрел на неё. — А ты думала, справедливость живёт здесь? В этом доме? В комнате, где отец смотрит на сына и жалеет, что похоронил не того? — Я думала, что ты освободишься! От его влияния, от этого бремени… От всего. Что столкновение откроет тебе дорогу к всепрощению.  — А что, если я не хочу быть освобождённым? Тебе никогда не приходило это в голову? Что боль — единственное напоминание о брате, о том, что я потерял? Что без этой боли я останусь совсем один, без рода и без племени? Мои родители оплакивают сына, которого уже нет, где я в этой прекрасной и замечательной конструкции, не подскажешь? — он пытался злиться на неё, но получалось только на себя. — Тогда ты останешься быть рабом своей вины.  — А кем лучше быть? Рабом своей ненависти? — Лучше вообще не иметь хозяина.  — У всех есть, хозяин, Станислава, — он усмехнулся и опустил голову. — Просто у кого-то он приятен, и его не гонят. А у кого-то, как у тебя, он настолько сросся с личностью, что непонятно, кто кем управляет. Я хотя бы вижу собственные пороки. Моя вина — мой моральный ориентир, и без неё… — он вздохнул и развёл руками.  Она шагнула к нему, но он отступил. Это отступление задело её сильнее, чем крик. Она протянула руку, но он не взял её, и её ладонь повисла в воздухе, как незаконченное предложение. Пол отвернулся к лесу. Несколько секунд он молчал так долго, что ей показалось, он больше ничего и не скажет. Он и не нашёл в себе сил продолжить их ссору. Ветер шевелил его волосы, и в этом движении было что-то беззащитное, почти детское. Король смотрел на стену елей и, казалось, видел там ответы, которых у него не было. — Мне нужно пройтись, — сказал Пол, и его голос прозвучал глухо, как будто он говорил из-под воды. Он повернулся к ней спиной. — Одному. Не ходи за мной.  — Охрана… — Я сказал, одному. Она поджала губы. В нём было не меньше упрямства, чем в ней.  — Ты король Канады. Ты не можешь просто уйти в лес один. — Тогда сделай меня своим подданным и изгони меня, Ваше Императорское Величество. Покажи мне своё величие и знание обо всех вещах на планете, сделай своим рабом.  Он явно издевался, причём издевался зло, но его тон был таким холодным, что Станислава почувствовала, как в ней поднимается ответный ледяной гнев. Но сейчас она знала, что если колко ответит, то скажет не то. Они оба скажут не то. И потом всё это придётся собирать с пола, как битое стекло, голыми руками. — Иди, — сказала она. Пол кивнул, будто получил официальный приказ, и направился прочь от дома, к дороге, которая уходила вдоль линии елей. Он шёл, не оглядываясь, но Станислава видела, как его плечи напряжены, как он сжимает кулаки, как каждый его шаг — это борьба с собой. Лерой подошёл к ней, бесшумно появившись рядом, как тень. — Не переживайте, тут везде по периметру военные, всё-таки объект режимный, так сказать, — Лерой усмехнулся от иронии, но тут же смыл это со своего лица. — С ним ничего не случится.  Станислава только кивнула и смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за толстыми стволами деревьев.  В этот момент из дверей дворца снова вышел дворецкий, которого вряд ли кто-либо ждал из присутствующих. С абсолютно безразличным выражением лица он сообщил, что Его Величество ожидает Её Императорское Величество. И Станислава сначала подумала, что ослышалась и переспросила. Дворецкий терпеливо повторил своё сообщение и ожидал ответа, смотря на Станиславу, впрочем, совсем не дружелюбно.  — Его Величеству это не понравится, — сказал ей тихо Лерой. — Полу, в смысле.  — Я поняла. Думаете, не стоит?  — Вы сами там были.  — Но, может, это к лучшему? Станислава с надеждой посмотрела на Лероя, но тот лишь пожал плечами, ожидая от неё самостоятельного решения. Императрица взглянула на дворецкого и нехотя начала подниматься по лестнице обратно во дворец. 

***

  Когда она снова зашла в кабинет, то поняла, что Дэниел Блэквелл-старший так и не двинулся с того места, на котором его оставили. Он лишь вернул свой взор обратно к окну, и Станислава обратила внимание, на что открывается его вид. Его угловые окна частично выходили на парадный вход, где стояли их машины. Конечно, он всё видел: как они разговаривали на повышенных тонах и как потом Пол ушёл в лес. Поэтому дворецкий появился аккурат к моменту, когда она осталась одна, если не считать Лероя и охрану.  — Думал, вы не придёте, — сказал Дэниел и обернулся. Из его тона исчезли спесь, недовольство, насмешка и гнев. Там осталась только обречённость. — Не люблю быть предсказуемой.  — Да? А я считал, что это порочная черта для такой властной фигуры.  — Разница между нами в том, что свой трон вы потеряли, — отрезала Станислава и не пожалела.   — Справедливо, — он на удивление был спокоен, хотя она вновь ожидала колкости. — И понимаю, почему вы так жестоки.  — Неужели? — она не смогла скрыть сарказм в своём тоне.  — Но вы должны осознать, что наши отношения с Полом, ваши отношения с Полом и наши отношения с вами — это три параллельные линии.  Станислава округлила глаза, а потом её губы растеклись в улыбке, и она покачала головой. Как много самомнения в одном человеке.  — Мне кажется, что здесь вы всё же ошибаетесь. Семья — это единица, общность, иначе это просто сборище незнакомцев, имеющих общую фамилию и возможно живущих под одной крышей.  — Семья — это, прежде всего, сумма. Нескольких отдельных частей. Что-то помещается в скобки, что-то — за, но числа от этого не перестают быть отдельными элементами. Понимаете, Станислава? Я же могу вас так называть, учитывая, что мы вскоре станем родственниками?.. — Станислава на это только кивнула, нахмурившись из-за неожиданности столь резкого перехода. — Так вот, у каждой части этого уравнения могут разные отношения между собой. Сумма от этого не меняется.  — Это не так. Если чьи-то отношения со знаком «минус», то сумма поменяется, — хорошо, она поиграет в его аллегории, если он понимает семейный уклад только через математику. — Если значение числа уменьшается, то и всё остальное — тоже.  Дэниел улыбнулся и кивнул, хотя вряд ли соглашался с её выводами.  — Тут мы друг друга не поймём. Я считаю, что число цельно с самого начала.  — Один из ваших сыновей мёртв. Сумма поменялась, разве нет?  — Нет. Потому что Дэнни до сих пор непосредственно влияет на эту семью.  — Ваша семья фактически исчезла, посмотрите на себя.  — Не все семьи функционируют одинаково. Вы поймёте это со временем.  Станислава поджала губы: спорить с ним было почти бесполезно. Она начала расхаживать по помещению, изучая книги на полках. С некоторых явно давно не стирали пыль. Сначала императрица думала спросить о его предпочтениях в литературе, но, в итоге, решила не проявлять излишнего внимания к его персоне, чтобы не увеличивать его самоценность.  — Так вам понравилось ожерелье? — повторил он свой вопрос из прошлой беседы.  — Я уже ответила.  — Искренне? — Зачем мне врать? — Станислава удивилась его сомнениям. — Он ведь мог и не передать его мне, вы же понимаете?  — Я знал, что передаст. Потому что он похож на меня.  — В каком месте?  Но Дэниел не ответил, а лишь взметнул брови вверх и хитро улыбнулся.  — Честно признать, не до конца был уверен, что вы поймёте. Поэтому сначала решил, что это его инициатива. Но потом он сказал, что это вы притащили его сюда, значит, всё-таки угадали моё послание, — продолжил он. — Но я звал только вас. Без него.  — Вы же не могли всерьёз полагать, что я приеду одна, — она метнула на него свои зелёные глаза. Угроза в них была видна вполне отчётливо.  — Не мог.  — И что вы хотели? — Посмотреть на вас. Мне не позволено? Как отцу жениха.  — Вы сказали, что у вас больше нет сыновей.  — Это для него. Но для вас я его отец.  — Отчего же?  — Потому что ваш брак — последствия всех выборов, которые сделал я. Поступи я по-другому в своё время, разве он бы догадался вспомнить о том, кого ему обещали?  — Обещали — слишком сильное слово.  — Но ваш отец тогда связывался со мной по поводу вашего брака. Вы знаете, что он дал выбор мне, кого из сыновей вам сватать? Отдавать вам наследника престола как будущей императрице было бы кощунственно, поэтому я сразу подумал про Пола, который королём стать не должен был. Ирония, не скажите? Некоторые, правда, назовут это судьбой.  — Лишь стечение обстоятельств, — Станислава пожала плечами.  — Я в своё время думал, что имею над ними власть. И теперь я стою перед российской императрицей, которая должна стать канадской королевой, потому что мой отвергнутый сын станет российским императором. Чтобы стереть с карты то, на что, мне казалось, я имел право. И в этом некого винить, кроме меня самого.  — Жаль, что вы не сказали это Полу.  — Это слова не для него. Они для вас. Все мои послания были исключительно для вас. Ожерелье — самое первое, — он сделал шаг к ней, но на ещё один ему смелости не хватило. — Что вы вообще хотели им сказать?  — Я — продукт того союза. Роза — моя мать. Знаете, когда мой отец подарил ей это ожерелье? Когда мне было двадцать.  — И что? — Станислава пристально вглядывалась в него, пытаясь понять мотивы и скрытые мысли этого человека, но не находила никаких ответов.  — У меня было очень много времени подумать о своём пути в этой одинокой ссылке. Сначала я долго злился, ненавидел всех вокруг, даже с Жаклин не общался, хотя она единственная от меня не отвернулась. Я женился по собственной воле, в отличие от своего отца, и он даже особо не интересовался, подходит ли Жаклин на роль королевы. Любовь мне казалась чем-то почти иллюзорным, чем-то, без чего можно и в браке жить, что можно заслужить со временем. Где тут отделить привязанность от любви? И я стал вопрошать: вырастают ли дети такими, потому что им суждено или потому что мы как родители их такими сделали? Мог ли я воспринимать любовь по-другому, если бы рос в абсолютной любви?  — Хотите, чтобы я вас пожалела? — иронично уточнила она.  Но Дэниел лишь улыбнулся.  — Мне уже давно не нужна ничья жалость, Станислава. Хуже слабости. Но… все мы — звенья одной цепи. Иногда кажется, что всё начинается в одной точке, а на самом деле это последствия всех точек до этого. И секрет в том, чтобы разорвать оковы одновременно всех, а не одной из них.  — Вы не смогли и ждёте, что это за вас сделает кто-то другой?  — Одно вытекает из другого.  — Ничего из этого не оправдывает вас как отца.  — Возможно. Но я лишь старался быть лучше своего отца и ставить семью выше всего, потому что мой отец ставил государство выше семьи, а, в итоге, посмотрите на меня: потерял и страну, и семью, — Дэниел усмехнулся, но там совсем не было веселья. — Вечный цикл. Теперь Пол вновь ставит государство выше семьи, а что поставит во главе всего ваш ребёнок?  — Не думаю, что это хоть как-то вас касается.  — Тут вы не правы, — он глубоко вздохнул и выдохнул. — Впрочем, не мне вас чему-то учить. В семейном укладе я не лучший пример для подражания.  — Я не собираюсь уверять вас в обратном.  — И не надо, — его тон казался безразличным, но Станислава считала это напускным, маской, которая по наследству передалась и Полу. — Я готовил одного сына к тому, что несёт на плечах другой. Мне казалось, что нужно только вырастить правильного государя, чтобы оковы были разорваны, а, в итоге, он вырос сам без моего пристального наставления. Мой отец внушил мне, что великим правителем можно стать, если приложить нужные усилия. Теперь я понимаю, что это не так. Но поздно. Поэтому одним суждено править империями, а другим — тонуть в сожалениях в этой глуши.  Станислава не знала, что ему сказать и молчала. Тишина звенела у неё в ушах, но слова так и не находились.  — Я не приеду на свадьбу, — через несколько минут сказал он.  — Я вас не звала, — достаточно грубо ответила она.  — Теперь — да. Но, я думаю, что с момента, как вы увидели то ожерелье, то вас посещала мысль «а вдруг?», правда?  Станислава не ответила. Пристально вглядываясь в Дэниела Блэквелла-младшего, она пыталась увидеть за этой напускной гордостью и высокой самооценкой фигуру отца, который из-за своей боли разрушил единственного ребёнка, который смотрел на него с восхищением.   — Можете остаться на ночь, если хотите. Но, если честно, я давно разучился принимать гостей. А сам почти сросся с этим дворцом, — он грустно усмехнулся. — Правда, вы — семья. Она у меня всегда была на особом месте.  В этот раз Дэниел, не дожидаясь ответа, коротко поклонился ей и сам направился к двери, чтобы скрыться в коридоре, почти превратившись в призрак ушедшей эпохи. 

***

  Императрица вновь вышла на улицу, чтобы вдохнуть полной грудью. После второго разговора с Дэниелом-старшим ей было ещё хуже, словно она побывала на странном ритуале неведомой ей религии, где её впустили в круг и сделали адептом, хотя она об этом и не просила. Хотелось смыть с себя любые напоминания, но это было невозможно: она взяла на себя обязательства наравне с фамилией Блэквелл, став частью их «суммы», как бы сказал бывший король.  Пола всё ещё не было, и она даже обрадовалась этому: он хотя бы не видел, что Станислава выходит из дворца после разговора с его отцом один на один. Она уже предвидела возможную реакцию. Но у машины стоял только Лерой.  — Не возвращался? — спросила императрица у советника, а тот покачал головой. — Подождём тогда.  Лерой кивнул, тактично не спрашивая её о сути беседы с Дэниелом-старшем.  — Можете сесть в машину, если хотите. Сегодня прохладно, — сказал советник через несколько минут, когда они оба стояли, прислонившись спиной к автомобилю.  — Нет, всё в порядке, спасибо. Я люблю прохладу. Свежо.  — Он скоро вернётся, — добавил тот.  — Да, я знаю, — Станислава улыбнулась ему и вновь погрузилась в свои мысли.  Слова отца Пола, конечно, заставили её задуматься о всех властных пищевых цепочках, продуктами которой они тоже являлись. Правда, разных, но теперь их цепи сливались в одну, и было не до конца ясно, кто конкретно чьи оковы перенимал, а от чьих освобождался. Станиславе бы хотелось верить, что, выходя замуж в столь зрелом возрасте за такого же зрелого человека, она избавляла себя от неразрешённых душевных ран. Что все разобрались со всем заранее, но, как показывала практика, это было далеко не так. Они с Полам оба были не свободны от своих хозяев, тут он был прав. И Станислава не знала, настанет ли вообще тот день, когда она сможет вдохнуть полной грудью, чтобы пепел навязанных ожиданий не осел у неё в лёгких.  Она сделала пару кругов вокруг кортежа, посидела на скамейке, созвонилась с несколькими людьми из правительства в Петербурге по разным вопросам — в общем и целом в беспокойном ожидании ушедшего в лес канадца она провела около часа, пытаясь занять себя различными делами. В какой-то момент Лерой, внимательно наблюдая за её метаниями, произнёс:  — Если хотите, я схожу за ним.  Филин остановилась и внимательно посмотрела на него.  — Вы знаете, где он?  — Думаю, где-то у озера. Он любит сидеть у воды.  Она замолчала на пару мгновений, задумавшись.  — Так сходить? — повторил Лерой.  — Нет. Нет, я сама за ним схожу, — ответила Станислава. — Покажите, куда идти?  Лерой улыбнулся и объяснил ей, как отсюда быстро выйти к озеру, даже предположив, в каком конкретном месте на берегу сидит Пол. Императрица поблагодарила его и отправилась в сторону деревьев, за которыми около двух часов назад скрылся король.  Тропа в какой-то момент начала спускаться вниз, и чем ниже она спускалась, тем воздух становился плотнее, влажнее и в нём стал чувствоваться тот особый холод, который бывает только у больших водоёмов. Под её ногами иногда похрустывали ветки, и часто попадались шишки. Краем глаза она даже заметила белку, но, когда повернулась, чтобы рассмотреть её пристальнее, та уже исчезла, словно боялась показаться заинтересованной.  Она нашла его там, где и предполагал Лерой — на небольшой опушке леса, которая будто специально была сделана для того, чтобы кто-то предавался здесь размышлениям. Он сидел на поваленном стволе, лицом к воде, и задумчиво смотрел на озеро, словно пытаясь починить что-то, что сломалось внутри него, но не знал, как. От воды отражалось солнце, слепя своим светом, но тень деревьев помогала спрятаться от назойливой яркости.  Станислава остановилась в нескольких шагах. Она не хотела нарушать его уединение и тишину, потому что знала: такие моменты бывают редко. Когда человек просто сидит и ничего не чувствует, потому что чувствовать слишком больно. Она перевела дыхание и сделала полшага вперёд, оказавшись в пятне света, пробивающегося сквозь листву. — Красиво тут, — сказала она тихо. Он не обернулся. Только чуть повернул голову, давая понять, что слышит, и ухмыльнулся.  — Пришла проверить, не утопился ли я? — зло пошутил он.  — А ты хотел?  — Ещё не хватало обрадовать хозяина этого поместья.  Станислава не могла сдержать улыбки: её всегда поражала и восхищала его способность шутить на страшные темы, которые другому показались бы слишком чувствительными для юмора.  — Тогда нам пора ехать.   — А, то есть мама пришла забрать ребёнка из школы, — он сам не понимал, почему был так резок с ней сейчас, но отчего-то не смог сдержаться.  — Перестань, Пол.  Станислава подошла ближе и села рядом на тот же ствол. Не слишком близко, но достаточно, чтобы он чувствовал её присутствие. Она видела, с какой тоской и неведомой ей нежностью он вглядывается вдаль. Словно одновременно ненавидит это место и любит его, скучает и хочет сбежать.  — Если ты хочешь, мы можем остаться здесь на ночь, — предложила она через пару мгновений. — Я скажу Лерою, чтобы отправил машины. Пол тут же посмотрел на неё, и Станислава поняла, что совершила стратегическую ошибку. Его взгляд был полон напряжения, которое вот-вот должно было выплеснуться наружу. Он резко развернул корпус к ней, и дерево под ним жалобно скрипнуло от смещения веса. — Ты была у него, — только и сказал он. Холодная сталь его тона готова была безжалостно разрезать её на несколько частей.  — Пол, я… — она потянулась к нему, но он тут же поднялся со ствола, отмахнувшись от неё. — Не надо, Станислава.  Канадец отвернулся к воде, делая глубокие вдохи и выдохи, словно успокаивая себя: его грудь ходила ходуном, плечи поднимались и опускались, а пальцы сжались в кулаки, и она видела, как побелели костяшки на сжатых руках. Озеро, которое должно было утопить в себе все сожаления, почему-то предательски отказывалось выполнять свою утешительную функцию.   — Он позвал меня, стоило тебе уйти, — нарушила покой Станислава, начав объяснение в своё оправдание. Пол лишь усмехнулся. — И я решила, что это отличный шанс… — Для чего? — он не дал ей закончить. Вихрем развернулся, и она увидела, как опасно блестят его глаза, и в них плескалась не просто злость, а настоящая, животная боль. — Встать на его сторону?  — Не обвиняй меня в том, что я не делала, — она вскинула подбородок, но её голос дрогнул, и она сжала пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Но это ты решила, что ещё один разговор с моим отцом отличная идея! И именно после того, что произошло в кабинете? — Да, именно из-за этого! — она тоже взъелась и вскочила со ствола, одёрнув юбку. Её глаза гневно сверкнули, а ноздри раздулись от участившегося дыхания. — Нельзя постоянно скатываться в эмоции.  — Скатываться в эмоции, — он тихо рассмеялся, и впервые Станислава заметила, что в этом жесте есть что-то от Дэниела-старшего. — И, что, мой отец показал тебе пример рациональности?  — Он был на удивление спокоен.  — Конечно! Он же прекрасный манипулятор, Станислава! Как ты можешь ему верить? — возмущался он, уже не скрывая свою дрожь от раздражения.  — А ты не манипулятор? — ударила она его в ответ, но тут же смягчилась, заметив, как он нахмурился: — Думаешь, я не научилась различать манипуляции?  — И что он тебе сказал? — он начал медленно подходить к ней, но в этом движении было что-то угрожающее. — Что? Что я не заслуживаю твоей руки? Что ты могла найти кого-то получше? Что он сожалеет, что такая великая императрица собралась породниться с королём второго сорта?  — Ты не… — она покачала головой и потянулось рукой к его щеке, желая успокоить, когда он встал вплотную к ней, но Пол перехватил её запястье.  — А, может, вы обо всём договорились заранее? Так звала меня сюда, словно это он тебя попросил. Ожерелье подарил, а что ещё подарил? И ради чего? Чтобы унизить меня перед тобой, да? — Пол перешёл на шёпот, а его лицо оказалось в нескольких миллиметрах от её лица.  — Как тебе вообще такое в голову пришло? — так же тихо сказала она, но сквозь зубы. Ей никогда ещё не было так обидно.  — Ты пошла разговаривать с ним без меня, и он позвал тебя, как только я ушёл, какие выводы я должен сделать, по твоему мнению? — он уже поднял голос. Его аргументы были иррациональны и в них сквозила дикая боль, что не давало ему остановиться.  — А я? Ты же ничего не объясняешь, только обижаешься как маленький мальчик и сваливаешь в лес на два часа, словно я пустое место, а не твой равноправный политический партнёр, твоя… будущая жена! — Станислава резко вырвала свою руку из его хватки, а потом, не сдерживаясь, пихнула его в грудь обеими ладонями, заставив покачнуться. — Хватит вести себя как идиот, Пол! Она злобно посмотрела на него, чувствуя, как дрожат её губы, развернулась и пошла обратно в лес, спотыкаясь о корни и срывая листья с кустов на ходу. Однако через несколько метров Станислава всё же остановилась. Выдохнула, шумно и прерывисто, и, не сумев успокоиться, повернулась обратно к нему лицом, решив договорить то, что не успела. Юбка зацепилось за сучок, и она дёрнула её, отрывая край, и не обращая внимания. — Я не понимаю, почему ты так взбешён! Тебя никто не заставлял сюда ехать. Я просто предложила, и ты мог отказаться!  — Ты действительно не понимаешь, почему я согласился? — сказал он в ответ, уже чуть поуспокоившись, стоя к ней боком и опершись ладонью о ствол дерева.  — Ой, простите, что не обладаю способностями читать ваши мысли, Ваше Величество, — покривлялась она. — Если тебе так это важно, то объясни! Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь шумом ветра в кронах и её сбивчивым дыханием. Он несколько мгновений внимательно смотрел на неё, пытаясь решить, притворяется ли она в своём незнании, а потом в пару шагов преодолел расстояние между ними и впечатал её в ближайшее дерево. Станислава ахнула от неожиданности, а её ладони инстинктивно упёрлись ему в грудь, но он был непоколебим. Его руки быстро нашли её талию и притянули к себе.  — Почему ты такая невозможно своенравная, постоянно себе на уме? — прошептал он ей на ухо. — И почему меня сводит это с ума? А потом его губы нашли её, и он поцеловал её, пытаясь донести свою мысль наглядно. Это была и попытка доказать ей (и себе), что она не может иметь над ним такую власть. Что она не может входить в его жизнь, в его душу, и менять всё так легко. Что она не может заставить его верить в то, во что он не верит сам. Хотя она уже и так всё это сделала, потому что он радостно ей позволил.  Её спина впивалась в ствол дерева, и она ощутила шершавую кору дерева слишком отчётливо, которая, впрочем, совсем не царапала. Но гораздо отчётливее она ощущала блуждающие по её телу мужские руки. Пол прижимал её к себе всё ближе, вдавливая в неё свои бёдра, хватая за ягодицы и сжимая их с такой жадностью, будто боялся, что она исчезнет, а потом возвращался к талии, пока его другая рука прорисовывала мучительно медленную дорогу от мочки её уха к ключице, спускаясь по ложбинке между грудью к животу и ниже. Его губы скользили к её шее, заставляя её запрокинуть голову, уперевшись в ствол дерева, закрыть глаза и прикусывать собственные губы, чтобы сдержать слишком громкий стон. Её пальцы терялись в его волосах, взъерошивая их, путаясь в прядях. Она целовала его так же яростно, так же требовательно словно хотела доказать, что она никуда не уйдёт. Что даже когда он злится, даже когда он кричит, когда ведёт себя как дурак, она всё равно будет здесь. Пол был похож на задыхающегося человека, отчаянно цепляющегося за кислород, коим он назначил её, словно она была единственным, что у него осталось. Каждый его вздох вырывался с хрипом, грудь ходила ходуном, и она чувствовала, как бешено колотится его сердце. Его пальцы начали собирать ткань её юбки, поднимая её, чтобы его ладонь коснулась её бедра… И в этот момент он резко отскочил от неё. Её настигло чувство дежавю. Их первый поцелуй повторялся, только теперь они поменялись ролями.  — Прости, я… — начал он, и его голос был сбитым.  — Нет, — тут же выпалила она и сократила образовавшееся расстояние между ними, прикоснувшись пальцами к его щеке, словно боялась, что он развернётся и уйдёт. — Не извиняйся.  Она снова впилась в его губы. На этот раз неистово, напористо, заставляя его отступить на шаг назад от неожиданности. Он на мгновение растерялся, но потом они вновь оказались у этого злополучного дерева, и он уже не думал останавливаться. Его руки касались её теперь увереннее, и она чувствовала, как пальцы скользят по нагой коже под юбкой, как он поднимает её наверх, как она сама, задыхаясь, расстёгивает его рубашку, пуговица за пуговицей, а он помогает ей, нетерпеливо дёргая ткань. Чтобы он слегка вздрогнул от прикосновения её холодных пальцев к его груди. Она не думала о том, что они полуобнажённые на опушке леса, что охрана где-то рядом, что они должны вернуться. Она не думала ни о чём. Только о нём. О том, как он прижимает её к дереву, как его дыхание обжигает её шею, как его руки находят те места на её теле, которые заставляли её забывать, как дышать. Она прижимала его к себе, обхватывая ногами его бёдра, позволяя ему всё, потому что доверяла так, как не доверяла никому. Пол хотел быть с ней нежным, но его нежность перемежалась со злостью, обидой и отчаянием, а во главе всего стояло вожделение, разгорячённое отложенной близостью, жажда которой только усилилась после больничной палаты. Каждое его движение было резким, почти грубым, но в редкие мгновения он замедлялся, внимательно разглядывая её и гладил большим пальцем её живот. Его сводили с ума её прикушенные губы, полуприкрытые веки, то, как она отдаётся ему без остатка. Поэтому их второй раз получился смазанным, но не менее для него страстным. Она не кусалась и совсем не царапалась, только почти неслышно постанывала ему на ухо, пока он методично овладевал ей, вместе с этим гуляя губами по её ключицам и шее, а его палец обрисовывал линию её губ — медленно, почти благоговейно, контрастируя с резкостью остального. Пол Блэквелл знал многих женщин, но ни одна из них не была способна вызывать в нём противоречивую бурю эмоций, чтобы потом он возжелал её за это. Чтобы страсть смешивалась с нежностью, а наказание — с прощением. Пол хотел вознести её и вознестись с ней, чтобы после упасть к её ногам за то, что позволила себе сдаться только ему. И сейчас, прижимая её к дереву от невыносимого сладострастия, он не знал, когда в следующий раз одержит победу над её разумом, но пытался не уничтожить её всей своей жадностью. Он прижимался к ней лбом, втягивая запах её кожи, смешанный с ароматом мха и уходящего дня, и в какой-то момент его движения стали глубже, медленнее. Именно сейчас он безумно хотел открыть храм в её честь, чтобы вечно поклоняться там только ей. Сколько ей нужно было отдать, чтобы он перестал страдать от жажды?  Когда всё стихло, он стоял рядом с ней, прислонившись лбом к её плечу. Она чувствовала, как его дыхание постепенно успокаивается, как он расслабляется в её руках. Одна его ладонь всё ещё осторожно сжимала её бедро, а другая — талию, будто он не хотел её отпускать. Станислава провела пальцами по его затылку, по влажным от пота волосам, и он на мгновение прикрыл глаза, выдыхая ей в плечо что-то неразборчивое: возможно, её имя, возможно, мольбу возможно, что-то ещё. Она не смогла разобрать.  Пол наконец отстранился от неё, и его руки медленно, почти неохотно, скользнули с её бедра и талии вниз, освобождая из плена его тела. Он сделал шаг назад и протянул ей руку, чтобы помочь устойчиво стоять на земле без помощи дерева, и улыбнулся. Станислава приняла его помощь, чувствуя, как её собственные пальцы всё ещё дрожат от пережитого напряжения, и оперлась на него, ступая на мягкую лесную подстилку. Колени слегка подгибались, и она на мгновение задержала его ладонь в своей, чтобы восстановить равновесие. Пол застегнул рубашку, но пальцы его путались в пуговицах, и он перестегнул одну неправильно, заметил это, хмыкнул и переделал. Станислава одёрнула юбку, поправила съехавшую и расстёгнутую блузку, провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань, а затем запустила пальцы в волосы, пытаясь пригладить их. Канадец заметил это и шагнул к ней ближе. Его пальцы осторожно вынули из её прядей пару мелких щепок и сухой листок, застрявший где-то на затылке. А она, в ответ, причесала его своими пальцами, пытаясь уложить взлохмаченные тёмные волосы, но это совсем не помогло.  Поняв, что никакие телодвижения не смогут исправить растрёпанный вид, они решили с этим смириться. — Ты хотел бы остаться здесь на ночь? — спросила она в шутку, чтобы хоть как-то начать их беседу.  Пол усмехнулся. Усмешка была почти той же, что и раньше, но в ней уже не было горечи.  — Я не уверен, что выдержу ещё один разговор с тобой в этом лесу, — сказал он. Станислава улыбнулась. Она не могла объяснить, что именно в этом ответе заставило её почувствовать себя умиротворённо.  — Тогда поехали отсюда.  Когда они вернулись, Лерой окинул их внимательным взглядом, но сделал вид, что ничего не заметил, хотя он, естественно, всё заметил, и тактично промолчал. Только коротко кивнул, принимая их решение, и отошёл к водителям, отдавая распоряжения тихим, деловым голосом. Анастасия бы не стала себя сдерживать на его месте, и Станислава была даже рада, что оставила её в Петербурге.  Они быстро погрузились в машины. Пол открыл перед ней дверцу, придерживая её рукой, и она скользнула на сиденье, чувствуя, как мягкая кожа салона принимает её уставшее тело. Он сел рядом, откинулся на спинку, и они направились прочь из этой тюрьмы воспоминаний.  В салоне было тихо. За окнами проплывали деревья, постепенно редеющие, уступая место полям и редким домам. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые янтарные и розовые тона, и отблески света скользили по его лицу, делая черты мягче, моложе. — Спасибо тебе, — подал он голос, повернувшись к ней, когда они уже отъехали на достаточное расстояние от резиденции. — За то, что привезла сюда. Мне это было надо.  Станислава взяла его ладонь в свою и сжала её, легко улыбнувшись уголками губ.