Глава 18. Взрыв из прошлого

Жаклин была безумно рада снова увидеть их в Оттаве. Стоило им пересечь порог Ридо-Холла, так она тут же схватила Станиславу под руку и повела её в своё крыло, чтобы рассказать обо всём, что произошло с канадским высшим светом в её отсутствие. Не спрашивая саму императрицу, конечно, о том, насколько ей эти события интересны. Пол предполагал, что так его мать выражала сочувствие Станиславе из-за отца. В такие моменты Жаклин сама явно ощущала дыхание смерти за её спиной и безумно хотела почувствовать себя живой, ведь они с Алексеем были почти ровесниками. Он никогда не интересовался, насколько близко они общались, хотя знал, что после помолвки они иногда созванивались по настоянию Жаклин. Она звонила и Станиславе с соболезнованиями, но сильно не наседала, ограничившись дежурными словами, поэтому сейчас можно было лицезреть полное проявление заботы со стороны будущей свекрови.  Когда любезности с императрицей завершились, а её саму отпустили отдохнуть после дороги и совершить несколько деловых видеозвонков, настало время общения с сыном. Королева-мать успела произнести очередную гневную тираду Полу наедине за то, что заставил её переживать после покушения. Она сокрушалась так, словно он сам лично выстрелил себе в плечо и вообще всё организовал, но именно в этот момент Пол понял, что его матерью двигал страх. Страх потери последнего сына, которого, несмотря на все её колкости и придирки, она очень любила.  Но, конечно, последняя часть её монолога (потому что Пол фактически ничего и не говорил, ведь слово попросту было некуда вставить) была посвящена его отцу. От неё не ускользнула новость, что тот ездил к нему, более того, Пол был уверен, что Дэниел-старший позвонил ей (или она ему) и уже пересказал события со своей точки зрения. Которая вряд ли понравилась бы сыну.  — Это очень смелый поступок, Пол, — заключила она. — Ты должен гордиться собой.  — У меня бы не хватило смелости туда поехать, мама. Станислава уговорила меня.  — Правда? — она с подозрением вглядываясь в его лицо. — Значит, всё-таки действительно любит тебя?  Пол только улыбнулся, не желая разрушать идеально до этого построенную легенду об их отношениях, но слова матери пронзили его сердце, заставив надеяться на немыслимое. Они застряли у него в голове, чтобы он снова и снова прокручивал их, как заевшую пластинку, в бессонные ночи. «Действительно любит тебя». Если бы… Впрочем, сами они о своих отношениях говорили мало, даже толком не обсудив то, что произошло в лесу. Оба сделали вид, что это было само собой разумеющимся и вообще в порядке вещей, но Пол никогда не чувствовал необходимости прижать кого-то к дереву до этого, теряя голову настолько, что забывал, где находится. Он был убеждён, что и Станислава раньше не отдавалась никому «на природе», но предполагал, что императрице просто было стыдно за своё желание и податливое поведение, посему она не поднимала эту тему. И Пол не собирался нарушать их молчаливую договорённость. Близки они после этого тоже не были, предполагая, что сначала должен состояться разговор, который они всё время откладывали. Смысловой и поведенческий тупик.  Однако всё же кое-что изменилось: из бесед практически исчез яд, там начала появляться даже нежность, которую оба, впрочем, робко избегали, словно от неё можно было получить радиоактивное излучение. И всё происходило в концепции «едва»: едва коснулся, едва поправил, едва позаботился, едва уступил, едва поинтересовался. Всё не всерьёз. Шутка, не иначе. Легкая, ничем не обязывающая. Но от этих «едва» у него внутри разливалось тепло, и он боялся признаться себе, что это уже давно не игра. И поэтому, когда через пару недель наступило время очередного приёма — в этот раз благотворительного вечера королевского фонда, коим заведовала его мать — он не ожидал ничего плохого. Идиллия медленного сближения расслабила их, заставив забыть о том, что прошлое то и дело вмешивается в настоящее.  Софи Дюпон. Глава парламентского комитета по международным отношениям. Он уже почти забыл об её существовании, но она… Она вновь влетала в его жизнь. Пол даже и не знал, что её повысили. Интересно, как давно? Месяц? Два? Он перестал следить за её карьерой много лет назад. Но разве это важно? Поэтому он смотрел на список гостей приёма, который ему вручил секретарь, с недоумением и почти физическим страхом одновременно. Потому что Софи Дюпон была именно той женщиной, которая ушла от него к брату. И которую он, как ему казалось, очень любил.  Но была ещё более страшная мысль: он не хотел, чтобы Станислава знала, кто она такая на самом деле и почему её присутствие на этом вечере может его испортить. Что было глупо, ведь она обязательно подойдёт к ним. Хотя бы для того, чтобы похвастаться новой должностью, а, может, просто чтобы увидеть его лицо. Или ещё хуже — чтобы сказать что-нибудь двусмысленное, и Станислава обязательно поймёт худший смысл, а он будет желать провалиться сквозь землю. В своё время красноречие и смекалка Софи веселили его, обольщали, но теперь казались проблемой.  Впрочем, его волновала не столько мадмуазель Дюпон, сколько собственные мотивы такой скрытности. Стыд? Отчасти. Не хотелось, чтобы Станислава, активно пытающаяся помочь ему смириться со своим прошлым, лицезрела осколки прошлого, впивающиеся прямо в его лицо. А, может, защита? Возможно. Их со Станиславой только-только наладившееся, хрупкое, бережное перемирие казалось ему слишком трепетным, чтобы вносить в него призрак прошлой любви, чтобы давать ей повод для тех самых разговоров про «первых», которыми он сам когда-то изводил её насчёт адмирала. Лицемерие, да и только: он-то допрашивал её о прошлом без всякой пощады, а теперь трепетал, что откроется его собственное. Ещё ему не хотелось играть на её ревности (а ревновала ли она? он не знал, и не знать было невыносимо), потому что сразу за ней последует отстранённость. По крайней мере, у него так было с Олегом. Но разве незнание не порождает больше домыслов? Но он боялся, что лишний человек спугнёт её, а она ведь только начала ему открываться. Только начала верить. Господи… К тому же, этот приём был очень важен для Станиславы и по другой причине: он должен был стать первым выходом императрицы в свет после траура по отцу. Чтобы она улыбалась, смеялась, танцевала, делала вид, что жизнь продолжается и она вместе с ней. Ему было не по себе от того, что он всё испортит, и из-за реакций, которые он придумал сам для неё у себя в голове, поэтому предпочёл молчать.  — Пол. Он вздрогнул. Станислава смотрела на него в зеркало, и в её глазах было то самое острое выражение, которого он сейчас боялся больше всего на свете. Он зашёл за ней в её покои, чтобы отправиться вместе в зал.  — Ты тут? — спросила она. — Я уже задала тебе два вопроса, на которые ты странно ответил. Что-то случилось? — Ничего, — он улыбнулся, пытаясь в этой улыбке скрыть многое. — Правда. Просто прикидываю, сколько лордов сегодня зададут мне вопрос об административной реформе. Она прищурилась. Не поверила.  Но, к его облегчению, не стала давить. Может, решила приберечь вопрос на потом. Может, списала на нервы перед выходом (хотя, какие нервы?). Так или иначе, она отвернулась обратно к зеркалу. — Что бы это ни было, — сказала она, поправляя серьгу, — реши это до того, как мы войдём в зал. Я не хочу, чтобы твои парламентарии косо смотрели на нас, а их дамы начали распространять слухи, только потому что у тебя лицо человека, идущего на казнь. Общество не до конца склонилось на нашу сторону, а до свадьбы осталось не так много времени. Тебе же не надо напоминать, как мы познакомились?  — Не надо, — сказал он. И с горечью, которой не показал, подумал: легенда. Та самая легенда о любви, которая давно перестала быть легендой (по крайней мере, для него), и которую теперь в зале будет наблюдать женщина, из-за которой он когда-то перестал верить в любовь вообще. Сюрреализм, да и только.  — Вот и славно, — Станислава поднялась, последний раз оглядела себя в зеркале. Потом подошла к нему, и поправила воротник его рубашки, вкладывая в этот жесть ту самую «едва»-нежность, которую они оба пытались скрыть.  — Спасибо, — сказал он тихо. Они вышли из покоев рука под руку, готовые сразить вест свет. И у дверей зала, перед тем как лакеи распахнули створки, он на секунду сжал её руку чуть крепче. — Станислава. — Что? Он хотел сказать ей о Софи, о том, что она уже давно в прошлом, что это всё несерьёзно, что просто она будет сегодня на вечере, так как полагается ей по должности, но это только фантом для него. В какой-то момент в своей голове он даже решился, даже открыл рот, слова уже застыли на языке, потому что лгать ей, особенно теперь, особенно после всего, было тошно. Но створки уже открывались. Свет, музыка, сотни лиц, обращённых к ним. Момент прошёл, и его смелость тут же угасла.  — Прекрасно выглядишь, я не сказал тебе, — отметил он. — Идём. Нас ждут. Что ж, Пол Блэквелл сам подписал себе приговор. 

***

  Бальный зал казался морем из шёлка и света, где воздух был пропитан духами и тихим гулом дипломатических интриг. Станислава поистине сияла на этом вечере, и это замечали почти все вокруг, да и она сама считала, что подобные выходы должны были смягчить народ. И снова народ, почему у неё всё всегда шло через народ?  Обход и ещё один, множество улыбок, чтобы на лицах обоих уже как глина застыла эта маска. Пол не отходил от неё ни на миг, при этом иногда оглядываясь по сторонам, пытаясь в случае опасного приближения успеть увернуться или хотя бы придумать стратегию. Но Софи не попадалась ему на глаза за весь вечер, словно её тут и вовсе не было. В какой-то момент он даже подумал, что она решила совершить разумное действие и не приходить. Но, о боже, как он ошибался.  После слишком многих разговоров о погоде и состоянии политического климата в королевстве и империи, Станиславу отвлёк один из адъютантов на срочный звонок из Петербурга. Она извинилась перед гостями, улыбнулась Полу на прощание и ушла, обещав вскоре вернуться. Пол остался один.  Зал вдруг показался душным без неё. Слишком много света, слишком много глаз, слишком много необходимости улыбаться, поддерживать неинтересные беседы, чтобы лишний раз не подумали, что ты не уважаешь своих подданных. При этом он всегда чувствовал в выражениях лиц собеседников лёгкий страх: никто не забыл, как именно Полу достался престол и, пусть это было давно, но люди постоянно напоминали ему об этом своими действиями. Он был уверен, что подойди он к любому в этом зале, никто не посмеет отказать ему в беседе не из этикета, а именно из-за страха и будет искать темы для разговора до тех пор, пока Пол не уйдёт сам.  Ему стало тошно от этой мысли, и он улучил момент, кивнул паре лордов и выскользнул через высокие двери на длинный балкон, опоясывающий зал, чтобы глотнуть воздуха, побыть минуту никем: просто человеком, которому нужно отдышаться. Балкон оказался пуст. Внизу мерцал огнями ночной город, музыка из зала доносилась приглушённо. Пол оперся о балюстраду, выдохнул и на секунду закрыл глаза, наслаждаясь лёгким ветром, который гулял на его лице.  — А ты изменился, Поль. Он тут же открыл глаза. Ужас — вот первое, что он почувствовал. Голос слишком знакомый, чтобы отрицать очевидное. И эта французская, квебекская мягкость в его имени — никто больше не произносил его так, даже родная мать. Восемнадцать лет прошло, а он, как выяснилось, помнил всё слишком отчётливо.  Софи Дюпон стояла в дверях балкона, и годы были к ней благосклонны или, точнее, она была благосклонна к себе и явно не жалела на это средств. По-прежнему красива, по-прежнему уверена в этой красоте, по-прежнему с той чуть ленивой, оценивающей улыбкой, которой когда-то свела его с ума. Платье цвета шампанского, рассчитанный беспорядок локонов, бокал в руке, из которого она, впрочем, почти не пила, — всё было почти как тогда, только ей уже далеко не двадцать.  — Софи, — сказал он, обернувшись. — Не знал, что ты здесь. — Знал, — она улыбнулась шире и шагнула на балкон, прикрыв за собой дверь, отрезая их от зала. — Ты всегда проверяешь список гостей, или я не права? Просто решил меня не искать, — Софи подошла ближе, чем позволяли приличия. — Обидно, Поль. Старые друзья всё-таки. — Мы не друзья. — Тут ты, конечно, прав, — быстро согласилась она, без тени смущения. — Ведь мы были кое-чем поинтереснее, — женщина оглядела его медленно, сверху вниз, тем оценивающим взглядом, которым он сам раньше одаривал Станиславу, и в её глазах зажглось что-то откровенно хищное. — Боже, ты только посмотри на себя. Король. Будущий император. Женишься на самой завидной невесте в мире, объединяешь два континента! — она тихо засмеялась. — Как много может поменяться за восемнадцать лет, правда? — Как видишь, — только и ответил он, пристально вглядываясь в неё.  — Жаль, что не разглядела в тебе тогда этот потенциал. Но была дурочкой, что поделать. Сейчас я вижу всё гораздо отчётливее.  Ни один мускул на лице Пола не дрогнул, хотя он уже догадался, что она тут делала. Он тоже за это время научился разбираться в мотивах людей отчётливее и, конечно, понимал, что такие люди как Софи Дюпон ни с кем не разговаривают просто так. Пол Блэквелл наконец-то стал для неё восхитительно хорош. Но не из-за себя как человека, а из-за себя как статуса.  — Что тебе нужно, Софи? — Просто поговорить, — она пригубила вино, глядя на него поверх бокала. — Ты же знаешь, я всегда умела видеть то, чего не видят другие, — Софи понизила голос, наклонилась чуть ближе, и он почувствовал её духи, которые когда-то любил, а теперь они были ему противны. — Например, я вижу, что весь этот цирк — формальность. Брак по расчёту. Две страны, общий враг, удобная сделка. Очень умно с твоей стороны, кстати. И я никому не скажу, всё же государственные интересы, назовут ещё предательницей, а на моей позиции это, знаешь ли, опасно. Но не говори мне, что ты влюблён в эту… ледяную статую. Она красива, не поспоришь, умна, умеет нравиться обществу. Но вряд ли в твоём вкусе. Я же знаю тебя, Поль. Ты не из тех, кто отдаёт своё сердце на съедение таким дамам, — она улыбнулась, и в улыбке был яд, поданный как мёд.  — А кому я его отдаю?  — Боюсь, что никому. После меня.  Он усмехнулся. — Ты очень высокого о себе мнения. И о том, насколько хорошо ты меня знаешь.  — Разве? — она легко коснулась лацкана его пиджака, разгладила несуществующую складку, и жест был слишком интимным, слишком собственническим, непозволительным и ностальгическим, ведь именно так она касалась его восемнадцать лет назад. — Я знаю то, что ты мне тогда так радостно рассказывал: что ты всегда знаешь, что будешь вторым, что твой долг защищать брата и, получается, отдавать ему всё лучшее, что есть у тебя. Что… — Не смей говорить об этом так, словно это не ты ушла к нему.  Софи лишь улыбнулась.  — Поль, ну неужели ты позволишь прошлому нарушить более приятные договорённости? Пора переступить детские обиды. Я ошиблась тогда. По молодости. Ты тоже ошибался, — она пожала плечами. — Да и разве ты боролся за меня? Так просто отпустил, словно я ничего для тебя и не значила.  — А чего ты ждала? Что два принца перережут друг другу глотки из-за тебя? Дочери баронета? — Как грубо, Поль. Классовая война, не иначе, — она скорчила лицо, словно обиделась, но ей было всё равно, ведь она была способна вынести любые оскорбления лишь бы приблизиться к цели. Жаль, что он раньше этого не замечал. — Но я прощаю тебя, потому что понимаю, что ты до сих пор обижен на меня.  — Софи, — он тихо засмеялся из-за абсурдности её слов. Ведь его задевали больше не её слова про него, а то, что она вспомнила его брата.  — Обманывай себя, если тебе так угодно, но я вижу правду. Твой взгляд говорит мне всё, что требуется. Такой же жадный, ты всегда таким был, — она положила свою ладонь на его, но он тут же вырвал её, отойдя на два шага.  — Повторю свой вопрос: что тебе надо?  Софи сверкнула зубами, пытаясь за улыбкой скрыть, как оскорбил её его жест отстранения. Выпрямила спину и повернулась так, чтобы отчётливо был виден вырез платья на её бедре. Но он совсем не смотрел туда, более того — он даже лицо её видеть не хотел.  — Каждому королю, а тем более — императору нужна фаворитка, не считаешь? Кто-то, кто будет согревать твоё одиночество, — начала она. — Протекция — это хорошо, но это для страны, а что насчёт тебя? Неужели ты правда будешь пытаться добиться императрицы? Думаешь, она ответит тебе взаимностью? Она холодна как лёд и вряд ли что-то к тебе почувствует.  А она знала, куда бить. Пол при всём своём трепетном отношении к Станиславе совсем не понимал её чувств, не был уверен. Мог только гадать, насколько он был ей небезразличен. Может, это было лишь наваждение? Может, он проецировал свои чувства на неё? Может, она лишь была во власти страсти, которая скоро пройдёт, и они снова останутся один на один со своей ненавистью? Она могла отдаваться ему вполне искренне, желать во всех смыслах, но насколько это было глубоко? Он бы хотел, чтобы было достаточно, чтобы поверхностного между ними совсем не осталось. Неужели его чувства могли быть невзаимны? Она часто заставляла сомневаться его в том, что он видит. Но…  Пол нахмурился, ведь ему совершенно не нравилось, что Софи, в целом, лезет в его жизнь.  — Ах, так ты, на самом деле хочешь добиться её сердца? — но Дюпон тоже заметила его метания. — Бедный Поль, столько усилий, и всё напрасно… Но я могу утешить тебя. Как раньше, помнишь? Всё можно вернуть, ты же хочешь, я вижу по глазам.  Она потянула руку к его лицу, но он перехватил её и отбросил.  — Мне не нужна фаворитка, Софи, — холодно сказал он. — А даже если бы и была нужна, ты думаешь, что я бы выбрал тебя? Однажды ты предала меня, и я такого не прощаю. А что касается Её Императорского Величества, то тебе лучше никогда больше ни с кем её не обсуждать, если дорожишь местом в парламенте. И нет, это не угроза, а всего лишь предупреждение.  Но Софи это лишь позабавило, и она улыбнулась.  — Тебе так идёт власть, Поль. Командный тон, жёсткость, если не жестокость, — а потом перешла на шёпот, коварно смотря на него: — Очень возбуждает. У меня давно такого не было.  Она начала водить пальцем по своей шее, спускаясь ниже на ткань платья, но столь ненавязчиво, что вряд ли можно было её хоть в чём-то обвинить.  — Восемнадцать лет прошло, а способы всё те же? — Пол разочарованно покачал головой. — Но меня, конечно, восхищает твоя самоуверенность. Твоя убеждённость, что сердца всех правителей мира свободны, чтобы ты могла найти там тихий уголок. Так вот, моё не свободно, Софи. И уже достаточно продолжительное время. И места для тебя там нет и никогда больше не будет. Извини, что разочаровал. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл с балкона обратно в зал, оставив её одну с приторным вином и выражением лица, полного омерзения. Но непонятно было к кому: к себе или к нему. Впрочем, какая уже разница?  Чего Пол не знал, так это того, что у дверей балкона, за тяжёлой портьерой, несколько минут назад стояла Станислава. Она вернулась, искала Пола, заметила, как он выскользнул на балкон, пошла следом, чтобы составить ему компанию и, может, снова поговорить ни о чём и обо всём, как у них это бывало в последние недели. Но остановилась, увидев женщину, которая подошла к нему. Услышала первые реплики, а потом и ещё несколько, достаточно, чтобы понять, что их что-то связывало в прошлом. Увидела, как чужая рука разглаживает складку на лацкане его пиджака так, как касаются только того, кого знали слишком близко. А потом услышала её предложение стать фавориткой и про то, что Станислава бесчувственная, и ушла, не дожидаясь ответа Пола и концовки разговора.  Станислава вернулась в зал с каменным лицом и кипящим внутри негодованием. Кто эта женщина? Неужели это та самая дама, которая тогда ушла от него к брату? И он молчал? Теперь понятно, почему он весь вечер нервничал, небось, увидел её в списке приглашённых. А почему не сказал? Потому что чувства не угасли? Потому что хотел её видеть? Потому что хотел фаворитку? Добился императрицу, теперь можно и на следующую жертву переключаться, ведь со Станиславой ему теперь неинтересно? Такой. Же. Как. И. Все.  Она сознательно избегала Пола Блэквелла почти всё время их теперешнего нахождения в Канаде. Точнее, как избегала. Они общались, завтракали, обедали и ужинали вместе, часто беседовали, ходили на встречи, проводили вечера с его матерью… Со стороны можно было бы предположить, что они уже женаты, причём очень давно. Но Станислава просто старалась лишний раз не оставаться с ним наедине и не давать двусмысленные намёки. Ей хватило того дерева (вдруг Пол вообще посчитал её легкодоступной из-за этого?). Пусть иногда по ночам она вспоминала об этом. А ещё о его пиджаке, который остался висеть у неё в гардеробной в Петербурге и который ей бы сейчас очень пригодился. Но не потому что он был ей безразличен, а потому что… Да какая уже разница? Разве теперь всё это имеет значения? Какой же она была дурой всё это время.  Её острый ум притупился и пришёл к самым ужасным выводам из всех возможных. И потому Станислава Филин сделала то, что умела лучше всего, когда было больно: пошла причинять боль в ответ. Жертву она нашла идеальную. Анджей, один из польских принцев, который оказался приглашён на этот вечер: высокий, светловолосый, обходительный, с безупречными манерами и тем налётом меланхоличной утончённости, который так нравился дамам. Его, между прочим, сватали ей когда-то в мужья, и они были хорошо знакомы. Он был ровно тем типом «дипломатичного, статного, интеллигентного» жениха из её личного списка, противоположностью Пола во всём. И он, разумеется, был совершенно счастлив, когда императрица подошла к нему и разговорилась. А в ответ пригласил её на танец. Мотивировав это, конечно, старой дружбой, ведь он знал, что она занята.  Она изящно и легко танцевала с ним, чуть запрокинув голову и смеясь его остротам тем самым настоящим смехом, который Пол так редко мог из неё вытянуть. Но, конечно, глазами она искала только канадского короля, чтобы убедиться, что он смотрит. Впрочем, не находила. Танец закончился, а потом они сели в стороне, и она продолжала болтать с Анджеем, склонив к нему голову, невесомо касаясь пальцами его рукава. При этом обсуждали они вообще что-то слишком серьёзное: соглашение о свободной торговле Речи Посполитой с новой объединённой страной, недавно назначенного в Варшаву российского посла, неделю культур, реставрацию исторических объектов… Принц ни разу не перешёл границу и не делал ничего предосудительного, впрочем, как и она. Но со стороны могло показаться разное, поэтому она продолжала двусмысленное представление, рассчитанное на одного-единственного зрителя. И зритель не заставил себя ждать. Пол сразу увидел их через весь зал, как только вернулся с балкона. Увидел достаточно: смех, непринуждённую беседу, танец, её руку на рукаве поляка, склонённую голову, и почувствовал, как внутри поднимается то самое глупое, острое, иррациональное чувство, что он уже испытывал из-за Олега. Только теперь это било больнее, потому что теперь между ними произошло уже слишком многое, чтобы списать на «не моё дело». Он пересёк зал, остановился у их кресел, изобразил для публики безупречную улыбку жениха. — Прошу прощения, что прерываю. Ваше Высочество, — он одарил Анджея лёгким поклоном головы, по которому совсем не было понятно, что в груди у него всё полыхает от ревности. — Ваше Императорское Величество, не уделите мне пару минут? Неотложный вопрос.  Станислава посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах блеснуло торжество вперемешку с обидой. — Конечно, — сладко сказала она, поднимаясь. — Простите, Анджей. Дела. Я вернусь. Они отошли через боковую дверь в один из тихих коридоров, прочь от лишних глаз и ушей. И как только дверь закрылась за ними, обе маски слетели. — Неотложный вопрос? — она первой пошла в атаку, скрестив руки. — Какой ты выдумщик. Ничего умнее не смог придумать? — Что ты делаешь? — спросил он тихо. — Танцую. Разговариваю с гостем. Возвращаюсь в свет. Это запрещено? — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. — О, да что ты? — она вскинула бровь. — Откуда же мне знать, что у тебя на уме, Пол? Ты ведь так любишь держать всё при себе. Молчать о важном, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Например, о своих собеседниках. О том, как они тебе близки.  Он замер, прекрасно понимая, на что она намекала.  — Ты её видела, — сказал он. — Да. Красивая, ничего не скажешь. И так тебя трогала, а ты был совсем не против.  — Что конкретно ты видела? — спокойно спросил он.  — Я видела достаточно! — она на секунду сорвалась, вскинув руки вверх, но потом выдохнула и снова примерила безмятежное выражение лица. — Хотя, может, наоборот, не слишком, чтобы понять. «А ты изменился, Поль». «Мы были кое-чем поинтереснее», «Каждому королю, а тем более — императору нужна фаворитка», — она пародировала манеру Софи, но искажала её, как могла. — Ты не так всё поняла… — Неужели? — Станислава… — он попытался сделать шаг вперёд к ней, но она остановила его поднятой рукой.  — Кто она? Он молчал. И его молчание сказало ей больше, чем любые слова. — Кто она? — повторила Станислава тише. — Софи Дюпон, — сказал он наконец. — Глава комитета по международным отношениям.  — И всё? — Нет.  — Я не буду вытягивать из тебя информацию щупальцами. Не хочешь говорить — не надо. Избавь меня от этого. Но я тебя предупреждала, что измен не потерплю, и никаких фавориток не приемлю, — она пыталась сдерживаться от того, чтобы наорать на него, поэтому говорила размеренным и холодным тоном.  — Не надо кидаться обвинениями, Станислава. Софи — это история. Она давно в прошлом. — Насколько давно? — Помнишь, я тебе говорил, что одна девушка ушла от меня к брату? Так вот, это была Софи и это было восемнадцать лет назад, — Восемнадцать лет назад, значит, — она несколько раз кивнула, и каждый кивок был обвинением. — Разбила тебе сердце, да? И, что, решил взять реванш? Брата нет, можно теперь и получить то, что ты хотел, да?  — Станислава, будь благоразумна, — взмолился Пол и издал лёгкий смешок как защиту от её обвинений. — Думаешь, я бы не сделал это раньше, если хотел? Мой брат умер очень давно.  — А я не знаю, что у тебя в голове, Пол! Может ты любишь, чтобы всё вокруг тебя происходило одновременно. Чтобы было сразу две, чтобы завоевание за завоеванием. Иначе, если всё давно в прошлом, как тогда объяснить, что ты ничего мне не сказал? Я весь вечер чувствовала, что с тобой что-то не так. Я спрашивала. И ты сказал мне, что ничего, всё в порядке. Если это пустяк из прошлого, почему ты его прятал? Зачем врать о том, что ничего не значит? И на это Полу нечего было ответить. Потому что она была права, и потому что любой ответ обнажал именно то, что он хотел скрыть. Сказать «я не хотел тебя тревожить» — это значило признать, что было чем тревожить. Сказать «я боялся, что ты неправильно поймёшь» — значило признать, что понимать было что. Он открыл рот и тут же его закрыл, пытаясь подобрать правильный ответ, но не находил его. Молчание затягивалось, и он слышал, как её терпение лопается с каждой секундой.  — Ясно, — бесчувственно сказала Станислава, и в её голосе лёд смешался с чем-то надтреснутым. — Значит, там что-то осталось, зацепила тебя, получается. И чем? Подавленные чувства, нереализованное желание? Что именно ты прячешь? И вот тут Пол совершил ошибку. Загнанный в угол, уязвлённый её обидой и правотой, призраком Софи, всей этой ночью, он начал защищаться, и защищаться по-дурацки, ляпнув первое, что подвернулось, лишь бы не отвечать на настоящий вопрос: — Да, нереализованное желание, ты права, — вышло слишком язвительно и грубо. — Я же такой же, как и остальные мужчины, похотливое животное, которое хочет удовлетворить свой голод, и что с того? Что в этом такого, Станислава? — он впервые за их разговор повысил голос. — Мы с тобой уже которую неделю играем в эту… в эту интимную дистанцию. Мы ничего не обсудили после того, что случилось в лесу, после того, как ты… Думаешь, я каменный и не вспоминаю об этом каждую ночь один в постели? Какое ты вообще имеешь право спрашивать меня про желание к другой женщине, когда сама держишь меня на расстоянии вытянутой руки? Что ты вообще от меня хочешь?! Слова повисли в воздухе, и в ту же секунду он понял, что натворил. Лицо Станиславы изменилось. Вся та новая, хрупкая открытость, которую он по крупицам вытягивал из неё эти две недели, их «едва»-нежность, теплота схлопнулись мгновенно. Она вошла в режим цитадели, которую ему теперь, наверное, никогда не получится завоевать. Ну и идиот. Гордый, уязвлённый, обидчивый идиот. Он пожалел обо всём тут же, но было поздно.  Потому что он только что обесценил всё, что между ними было. «Интимная дистанция» стала лишь ненавистной паузой между сладострастием. Свёл свои чувства только к вожделению, а её, если они и были, — к какому-то физиологическому долгу. Хотел признаться ей, что скучает, что его мучает их неопределённость, их расстояние, но вместо этого выдал непростительную грязь.  — Понятно, — тихо и очень спокойно сказала она, что было в разы хуже, если бы она просто накричала на него. — Значит, просто ждал, пока накопится желание, чтобы вновь его реализовать, отлично. Так сказать, в рамках контракта. Страсть, вожделение, я понимаю. Но я-то, дура, думала… — она оборвала себя. — Спасибо, что прояснил, Пол. Очень кстати. — Станислава, я не это… — Нет-нет, — она вновь подняла руку, и улыбнулась. Он бы хотел, чтобы она сейчас ударила его. — Ты выразился предельно ясно.  Она развернулась и пошла обратно к двери в зал, а каждый её шаг отдавался в его голове как звук закрывающегося замка её огромного дворца.  — Станислава, — он шагнул следом. — Стой. Я не то имел в виду, я… — Меня ждёт принц Анджей, — бросила она, не оборачиваясь, и в этом было всё: и месть, и оборона, и боль, спрятанная так глубоко, что он сам почти не разглядел её под яростью. — Невежливо заставлять гостя ждать. Дверь в зал распахнулась, впустив свет и музыку, и поглотила её. И Пол остался один в тихом коридоре, с эхом собственных дурацких слов в ушах, ненавидя себя за всё, что сказал. За свою слабость. За ревность.  Сквозь приоткрытую дверь он видел, как она подошла к польскому принцу с ослепительной улыбкой. Как Анджей поднялся ей навстречу, счастливый. Как она снова рассмеялась и коснулась его рукава, склонив демонстративно голову, явственно ощущая взгляд Пола на себе. Который стоял в дверях и смотрел, и ничего не мог сделать, потому знал, что заслужил. Её месть только начиналась. И он понимал, что на этот раз дал ей все основания.

***

  Приём закончился за полночь. Станислава отыграла свою роль до последней минуты: улыбалась, прощалась с гостями, ещё дважды танцевала, и один раз снова с Анджеем, и Пол смотрел на это всё с лицом, не выражавшим ничего, и оттого было ясно, что внутри у него всё горит. Она была довольна. Или говорила себе, что довольна. Месть удалась: было слишком очевидно, как ему плохо. Хорошо. Пусть. Он заслужил.  И всё же, идя по тихим ночным коридорам в своё крыло, она чувствовала не торжество, а пустоту и лишь эхо собственной боли, которую месть так и не утолила. Каблуки глухо стучали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлой, ноющей пульсацией. Она машинально провела ладонью по прохладной стене, словно ища опору, потому что ноги вдруг стали ватными, а в груди разрастался холодный ком, который она пыталась выжечь ненавистью, но тщетно. Она открыла дверь спальни и замерла на пороге. Пол сидел в кресле у окна, внимательно смотря на неё. Без пиджака, рубашка наполовину расстёгнута, галстук давно снят и брошен куда-то, тёмные волосы растрёпаны так, будто он не раз прошёлся по ним пятернёй. В руке у него был стакан виски, а на столике рядом — бутылка. — Закрой дверь, — уверенно сказал он тем самым командным тоном, которым однажды он уже указывал ей, что делать. — И подойди. Первая её мысль была: он пьян. Конечно, пьян, вот и виски, вот и развязность приказного тона. Это всё объясняло бы. Но она присмотрелась к бутылке на столе из тёмного дерева, и заметила, что та была практически полной. А из стакана он отпил от силы глоток, может, два, не больше. Там было примерно столько же янтаря, сколько не хватало в самой бутылке.  Пол тяжело и неотрывно смотрел на неё, и даже в полумраке было видно, как вздымается его грудная клетка от учащённого дыхания, как напряжены мышцы шеи, а пальцы, сжимающие стакан, слегка подрагивают. Ревность, вот что его опьянило. И по её вине. Весь вечер она поила его этим, и вот результат сидел перед ней в кресле, доведённый ею до края, до потери контроля.  Станислава медленно закрыла за собой дверь.  — Я думала, ты у себя, — спокойно сказала она, не двигаясь. — Я ждал тебя, — он поставил стакан на стол рядом, не сводя с неё глаз. — Подойди, Станислава. Что-то в его тоне, сама уверенность, что она подчинится, потому что она уже это делала, подняло в ней как знакомое сопротивление, так и предательское тепло. Она вспомнила тот день в кабинете, его «сядь», её ноги, которые сами понесли её к креслу против воли. Вспомнила запах его одеколона, смешанный с терпким ароматом бумаги и власти, и то, как её сердце тогда выпрыгивало из груди, когда он смотрел на неё так же, как сейчас. Она знала, что должна развернуться, сказать что-нибудь ледяное, выгнать его из своей спальни за наглость. Вместо этого она подошла. Неспеша, держа лицо и спину, и с вызовом встала прямо перед ним. Пол медленно скользнул взглядом по её лицу, задержался на изгибе губ, спустился к открытой шее, и снова поднялся к глазам, будто читал её, как открытую книгу, которую сам же и написал, и от этого наглого взгляда у неё подкашивались ноги, пусть она и не признавалась себе в этом. Не вставая, он протянул руку, взял её за запястье и потянул на себя. Она потеряла равновесие и оказалась у него на коленях, лицом к нему, повторяя их знакомый способ приближения. Пол крепко держал её за бёдра, пока её руки легли ему на плечи, будя в ней слишком чувственные воспоминания, и просто смотрел на неё. Ткань её вечернего платья скользнула по его брюкам, и она ощутила стальную твёрдость его мышц под собой, что выбило из неё остатки самообладания. Слишком нежно, слишком дерзко, слишком открыто, словно Пол стремился заявить что-то, не связанное с вожделением или похотью. Она тут же захотела отвернуться, чтобы избавиться от непонятного состояния уязвимости. И повернула голову в сторону, уставившись на тёмный силуэт карниза за окном, лишь бы не видеть этого распадающегося на части человека, который держал её в своих руках. — Нет, не смей, — тут же сказал он и, дотронувшись пальцами до её подбородка, повернул её лицо обратно, заставив вновь заглянуть ему в глаза. Его прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с той грубой силой, которую он только что проявил, притягивая её к себе.   Пол медленно и осторожно поглаживал своими пальцами её щеку, словно она была хрупким предметом, и лишний нажим мог уничтожить её. Потом провёл большим пальцем по её губам, чуть приоткрывая ей рот, чему она вовсе не сопротивлялась, замерев от неожиданности и ожидая его следующего шага. Она чувствовала солоноватый привкус его кожи на своих губах и терпкий запах виски, смешанный с его собственным запахом — древесным и пряным, от которого у неё кружилась голова сильнее, чем от любого алкоголя. А его ладонь пошла дальше, спускаясь с линии челюсти, а после по шее, отчего её пронзила лёгкая дрожь. По ключице, открытой вырезом платья, по ложбинке между грудей поверх ткани. Ещё ниже, по рёбрам, по талии, к животу.  Он постоянно так делал, когда прижимал её к себе, словно каждый раз ему требовалось изучить её тело со всей тщательностью, чтобы убедиться, что она настоящая. И каждый раз для него был как первый. Святой Грааль был не столь интересен для него, сколько загадка её души. Поэтому сейчас, когда его пальцы блуждали по её телу, она чувствовала в этом не собственничество, а молитву — немое, трепетное поклонение, от которого разрывалось сердце. Станислава молчала. Только внимательно смотрела на него, не отрываясь, но не выдавая ничего, заставляя себя дышать ровно, держа лицо неподвижным, как держала всю жизнь. Императрица впилась ногтями в его плечи, пытаясь использовать боль как якорь, чтобы не улететь в эту бездну его глаз, и чувствовала, как под тканью рубашки его мышцы напрягаются в ответ на её хватку. Она не доставит ему удовольствия увидеть, что с ней делает это медленное, обдуманное прикосновение. Не доставит. Не после сегодняшнего. Не после «похотливого животного». Она будет камнем. Его ладонь дошла до её живота, задержалась там на мгновение и начала спускаться ниже.  И тогда она не выдержала. Тихо выдохнула. Один-единственный раз, всего на долю секунды, но выдох прорвался сквозь сжатые губы, помимо воли, помимо всего её контроля. Это был звук сдавленного стона, тихий и полный отчаяния, который она не смогла удержать внутри. Он эхом разнёсся в тишине спальни, и она тут же прикусила губу до крови, ненавидя себя за эту слабость. Этого оказалось достаточно.  Пол резко вскочил, подхватив её, и через мгновение её спина прижалась к холодной стене спальни, а он стоял перед ней слишком близко, нависая над ней, как тёмная скала, и от его прежнего холода не осталось и следа. Его тело пылало жаром, и она чувствовала исходящее от него напряжение, дрожь, которая пробегала по его рукам, сжимающим её талию. Глаза горели. Дыхание сбилось. Он уже не мог ничего скрывать, даже если очень и хотел. Хотя Станислава предполагала, что он уже и не желал притворяться.  — Ты даже не представляешь, — начал он, и его голос был низким и хриплым, — как мне сегодня было плохо. Весь этот вечер. Из-за тебя. Из-за того, как ты смеялась с этим… с этим поляком. Как ты касалась его. Зная, что я смотрю. Ты делала это нарочно, и это сработало, ведь я стоял там и сходил с ума, — он перевёл дыхание. — И из-за себя. Из-за того, что я тебе наговорил. Прости меня, — он зажмурился на секунду, словно от боли. — Я ничего из этого не имел в виду. Ты не представляешь, как я об этом жалею и как себя ненавижу. Я хотел увернуться от вопроса, и вместо этого ударил тебя по самому… — он не договорил, его голос сорвался, и он на секунду прижался лбом к её виску, выдыхая горячий воздух ей в волосы. — Так что я прошу тебя, Станислава. Прошу. Не изводи меня больше. Я не выдержу. Это была почти мольба. Пол Блэквелл, пусть и прижимал её сейчас к стене, практически стоял перед ней на коленях и молил о пощаде. Она победила, да. И Станислава, чувствуя своё превосходство, пусть сердце и бешено билось в груди, решила спрятаться за колкость, за гордыню, за последнюю линию обороны, потому что понимала, что готова сдаться ему прямо сейчас, но тогда победит он. Разве не так?  — Не знала, что великий канадский король такой собственник, — сказала она, и губы изогнулись в тонкой, дразнящей улыбке, хотя голос предательски подрагивал. — И такая неженка. Подумаешь, потанцевала с польским принцем. А ты уже сидишь в моей спальне с виски и страдаешь, как герой бульварного романа. Может, тебе ещё веер подать, чтобы обмахиваться, как придворная дама?  Она ждала, что он огрызнётся. Что они снова сцепятся, скатятся в привычную перепалку, в безопасные окопы, где не нужно говорить правды. Но Пол устал от игр и не собирался оправдывать её ожиданий. Вместо ярости его лицо расслабилось, и в глазах появилась та самая убийственная нежность, от которой у неё перехватывало дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь, будто слышал, как в ней борется страх и желание поверить. — Дело не в собственничестве, — сказал он тихо. — И не в том, что я неженка. Ты ведь знаешь, что это не так, — он замолчал, словно собирался с мыслями и искал внутри себя какую-то храбрость. — Дело в том, что я люблю тебя. Тишина обрушилась на комнату. Воздух стал плотным, почти осязаемым, пропитанным алкоголем, жаром, её духами и электрическим напряжением, которое искрило между ними.  Станислава замерла. Признание повисло между ними, как гильотина, способная казнить их обоих за смешение личного с политическим. Они оба понимали, что происходит, слишком отчётливо, особенно, последние пару недель, но именно поэтому и избегали друг друга, потому что признаться без уверенности во взаимности было слишком страшно. Двум взрослым людям, которые пережили потери, смерти близких, предательства, покушение было страшно от каких-то слов. Она бы подумала, что это сюр, если бы сейчас не стояла перед ним и не хотела спрятаться, укрыться, закрыться и сбежать. К её горлу подступала паника, не сравнимая с тем, что произошло с ней в больнице. Там она боялась за его жизнь, здесь — за свою душу, и это было страшнее. Она ожидала другого: что-то вроде «я хочу тебя» или «ты сводишь меня с ума», или любую иную формулировку, которая скроет под собой что-то серьёзное, но будет достаточной, чтобы развенчать миф о безразличии. Ей бы хватило и этого. Любовь казалась излишеством, привилегией, которая уже давно была им недоступна. По крайней мере, она так думала. Императрица выстроила свою жизнь вокруг контроля, вокруг защиты от чувств, которые могли сделать её уязвимой, и вот сейчас этот человек одним предложением разрушил все её укрепления, оставив беззащитной перед правдой. И Станислава поняла, что ответить словами не сможет, не потому что не чувствует то же самое, а потому что это казалось почти бессмысленным. Слова застряли где-то в горле, сжимая её нутро и одновременно выворачивая наизнанку. Она чувствовала, как внутри неё бушует ураган: страх, надежда, желание, отчаяние — всё смешалось в один огненный клубок, который требовал выхода. Он смотрел на неё, ожидая чего-то, хотя бы кивка или другого знака, обозначающего, что она услышала его и поняла.  И императрица подалась вперёд, оторвавшись от стены, к которой он её прижимал, обхватила его лицо руками и поцеловала. Её пальцы дрожали, касаясь его щёк, на которых уже начала пробиваться лёгкая щетина, и она чувствовала подушечками этот колючий на ощупь жар его кожи, пока целовала его. По-настоящему. Не как наказание, не как провокацию, не как игру, вышедшую из-под контроля, и не для того, чтобы что-то доказать или заглушить. А так, как целуют, когда наконец перестают сопротивляться. Этот поцелуй был похож на вздох после долгого погружения под воду, когда лёгкие разрываются от нехватки воздуха, и ты делаешь первый глоток спасительного кислорода. Медленно, глубоко, отдавая в этот поцелуй всё то, что не помещалось в слова: и «я тоже», и «прости за принца», и «я скучала по тебе каждую ночь после леса», и «я боюсь до смерти твоей любви и своей любви», и «я больше не хочу бороться». Весь её страх, вся её капитуляция, вся её невыговоренная любовь — всё было в этом поцелуе, потому что губы умели сказать то, на что не отваживался язык. Она капитулировала перед ним как человек, который слишком долго воевал, в том числе и с самим собой, и наконец сложил оружие, потому что устал держать оборону против единственного, кто пришёл не завоёвывать, а остаться. В этом движении, в том, как она доверчиво прильнула к нему, отдав всю тяжесть своего тела, было столько безмолвной мольбы о том, чтобы он не сломал её, чтобы он был тем самым человеком, готовым полностью принять её. И Пол Блэквелл благородно принял её капитуляцию, потому что сам уже сдался ей очень давно, просто боялся признать очевидное. Ему не нужны были её слова, чтобы понять, что это взаимно. Поэтому он прижал её ближе к себе, целуя в ответ столь же ласково и деликатно, одной рукой обхватив за талию, а другой запустив пальцы в её волосы, собранные в вечернюю причёску, отчего несколько прядей выбились и упали на плечи. Его поцелуй был мягче, чем она ожидала: без той хищной, захватывающей силы, которая обычно просыпалась в нём, когда страсть брала верх. Он целовал её так, будто она была драгоценностью, которую он боялся разбить. Но его голод по ней не мог сдерживаться слишком долго, ему и так было плохо без неё, а её несловесное признание только сильнее возбудило его, фактически распустив руки. Пол ощущал, как под его пальцами её тело отвечает ему дрожью, как учащается её дыхание, и это рождало в нём первобытное желание обладать, владеть, чувствовать её всю без остатка. — Стася, — выдохнул он ей в губы спустя какое-то время, пытаясь отдышаться. — Повернись. — Что? — она спросила, потому что не расслышала его из-за собственного сбитого дыхания. В ушах шумела кровь, и каждое его слово доносилось до неё сквозь этот гул, как через толщу воды. Но он не стал повторять, а сам повернул её лицом к стене, и начал медленно расстёгивать её платье. Звук расходящейся молнии в тишине спальни казался оглушительным, и каждый зубчик, освобождающий ткань, отдавался в её теле электрическим разрядом. Он двигался неторопливо, чтобы насладиться каждым моментом, покрывая поцелуями её спину каждый раз, когда молния спускалась ниже. От этого вся кожа Станиславы покрылась мурашками, но холод был здесь совершенно ни при чём. Её пальцы впились в прохладную стену, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом вихре ощущений, но ноги уже начинали подкашиваться, поддаваясь тяжести его прикосновений. В отражении тёмного стекла окна она видела их смутные силуэты: его фигуру, склонившуюся над ней, и собственную, трепещущую под его поцелуями, и это зрелище было настолько интимным, что у неё перехватывало дыхание. Когда застёжка наткнулась на ограничитель, то Пол остановился, в последний раз прижавшись к ней всем телом, чтобы поцеловать в шею. Она завидовала его сдержанности сейчас, когда слишком отчётливо ощущала его твёрдость, прижатую к её спине, и это осознание ударило в голову, смешивая стыд и желание в один пьянящий коктейль.  Пол развернул её обратно и, поддев лямки платья пальцами, спустил их, чтобы шёлковая ткань легко поддалась и соскользнула вниз, оставляя на ней только тонкое кружево, которое почти ничего не скрывало. Лунный свет из окна падал на её плечи, высвечивая бледную кожу и лёгкие тени, которые танцевали на её теле при каждом движении. Он задержал на ней свой взгляд, словно давно не видел, словно пытался запомнить всё слишком отчётливо. Его глаза скользили по ней не спеша: от шеи до ключиц, от ключиц до груди, от груди до изгиба талии, и в каждом этом взгляде было столько благоговейного обожания, что она чувствовала себя почти богиней. Он смотрел на неё так, как смотрят на произведение искусства, которое боятся спугнуть неосторожным движением. — Помоги мне, — прошептал он, и она сразу поняла, что тот имел ввиду.  Станислава подошла вплотную, провела руками вверх по его рубашке, чуть задержалась на шее, чтобы встать на носочки и поцеловать его в уголок рта, от чего он закрыл глаза, а потом начала расстёгивать его рубашку. Пальцы слегка дрожали от волнения, и она несколько раз соскальзывала с гладких перламутровых пуговиц, но он терпеливо ждал, стоя неподвижно, позволяя ей делать всё в её темпе.  — Не торопись, — сказал он, смотря на неё.  И она наслаждалась каждым мгновением, раздевая его под его же бдительным взглядом, что сводило её с ума и возбуждало ещё больше. Ведь он позволял ей взять над собой власть, не шевелясь и не сопротивляясь никакому движению. Она несколько раз проверяла его выдержку, спускаясь рукой ниже пояса его брюк, но потом возвращалась к пуговицам. Каждый раз, когда её пальцы скользили по его животу, он сжимал челюсть, и на скулах проступали желваки — она видела, каких усилий ему стоит сохранять неподвижность, и это опьянило её. Любой другой мужчина давно бы уже схватил её от нетерпения, но он подрагивал и смиренно стоял.  Наконец с рубашкой было покончено, и она оказалась на полу. А Станислава проводила пальцами по его груди, плечам и рукам, задерживаясь на небольших шрамах, оставленных ему от войны. Она пыталась запомнить их структуру подушечками пальцев, пройти по каждому, что вызвало в нём прилив нежности к ней. А, когда дошла до того самого шрама от пули, чуть не убившей его и её, то повторила свой жест из палаты и поцеловала этот рубец. Пол дрогнул под её губами.  Она начала легко толкать его в грудь, пока он не наткнулся на кровать и не сел на неё, а она забралась на него сверху, прильнув и поцеловав. Колени утонули в мягком покрывале, и она почувствовала, как он притягивает её за талию, помогая устроиться у него на коленях. Её бёдра обхватили его бёдра, и она оказалась так близко, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Уж теперь сдержанность закончилась, и где-то между поцелуями они лишились остатков одежды, оставшись перед друг другом нагими не только телом, но и душой.  Они позволяли друг другу нежность, которой боялись до сих пор, и Пол мог с уверенностью сказать, что этой ночью они занимались именно любовью со всей её трепетностью. Что, впрочем, не отменяло присущую им страсть. Где-то между тихими вздохами и медленными движениями вспыхивала искра, превращаясь в пламя, и они сгорали в нём вместе, не в силах остановиться. Он просил Станиславу не сдерживать себя: быть шумной, если она желает, царапать и кусать его, если ей надо. Он хотел, чтобы она почувствовала себя свободной перед ним, чтобы не пряталась от него. Его голос шептал ей эти слова между поцелуями, и каждый раз, когда она издавала звук, он сжимал её крепче, поощряя, показывая, что это правильно, что это то, чего он ждал. И Станиславу окончательно уничтожило его разрешение, словно никто до этого не позволял ей быть собой и заставлял скрывать и подавливать свою сексуальность.  Пол же сам мало что запрещал себе с ней, потому что никакие лес и палата не отменяли того дикого желания, которое он начал испытывать к ней с момента их столкновения в той библиотеке. Ох, как часто он вспоминал её именно в тех декорациях. Знала бы она, что сделала тогда с ним и что продолжала делать после. А теперь её нога лежала между его ног, пока он прижимал её к груди после того, как изучил каждый изгиб её тела не один раз.  Наверное, никогда в своей жизни Пол Блэквелл ещё не чувствовал себя таким счастливым.