Глава 19. Нежность

Станислава открыла глаза, и первой мыслью было не «который час?», а то, как невероятно, почти неприлично светло в комнате. Конечно, ведь шторы были нараспашку, и солнечный свет уже успел пробраться во все уголки её покоев.  Она почувствовала чьё-то присутствие позади неё, руку, которая тяжело и уверенно лежала на её талии и которая прижимала её к голой и тёплой груди так, словно человек за её спиной боялся, что она куда-то сбежит. И тут она вспомнила: Пол, признание, его руки, скользящие по её спине, его губы, которые умели быть и требовательными, и нежными до головокружения. Вспомнила его ласки, от которых воздух в груди превращался в жидкое пламя, её собственные стоны, которые она не узнавала, его ненасытность и удивление, когда она отвечала тем же. Доведение до исступления несколько раз так щедро и легко, словно он расплачивался за все годы одиночества, и после охватившая их обоих истома, — ночь нежной страсти, которая затмила собой всё, что было до: и их споры, и его дерзость, и ту холодную вежливость, что они носили друг перед другом месяцами. Императрица вновь прикрыла глаза, вспоминая вчерашний вечер и наслаждаясь объятиями любящего её мужчины.  А потом проснулась окончательно, чтобы обвести взглядом комнату и едва не застонать от хаоса вокруг. Одежда была разбросана: её платье валялось на полу около стены, где Пол его и снял, а его рубашка неподалёку. Про оставшееся ткани и говорить не хотелось: она вообще не поняла, каким образом её нижнее белье оказалось в разных частях комнаты. Подушки были разбросаны по комнате: одна лежала на полу у двери, словно пыталась сбежать, вторая застряла между спинкой кровати и стеной, а две остальные жалко валялись у ног. Простыни, некогда туго натянутые, превратились в безнадёжный узел из складок, напоминающий море после шторма, а лёгкое шёлковое одеяло и вовсе сползло на пол, обнажив их переплетённые ноги. И ей стало чуточку стыдно за неидеальность вокруг. Разгромом она бы это не назвала, но её личные покои, пожалуй, никогда не были в таком беспорядке. Всё должно было лежать на своих местах, аккуратно складываться и, конечно, ни в коем случае не демонстрироваться напоказ прислуге. Было определённо неловко, хотя чего она ожидала? Пол, кажется, ещё спал. Конечно, его вчерашний голод было так сложно удовлетворить. Ей казалось, что после каждого её действия он хочет её только ещё больше, но уже по-другому. Это было невыносимо и сладко одновременно, что именно она это сделала с ним. Но её покорило, в конце концов, даже не его желание, а то, как сильно отличалась их близость вчера от того, что произошло в больнице и даже в лесу. Ей тогда показалось, что он всегда будет стремиться взять над ней вверх в постели, что это будет битва, даже если и игривая, нежная, что рано или поздно он всё равно станет диктовать условия. Но этого не произошло. Наоборот, у неё ещё не было столь понимающего и отдающегося ей добровольно любовника. И Станислава даже не предполагала, что ей такой нужен. В битве она могла укрыться за бронёй, но что ей делать в мире?  Она подняла руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его руке, которая лежала у неё на талии. По предплечью, по тыльной стороне ладони, по костяшкам, испещрённым старыми белыми шрамами, которые она когда-то так часто рассматривала, гадая, кого они убивали, и которые теперь так бережно держали её. Она вела пальцами медленно, почти невесомо, чувствуя, как под её прикосновением кожа покрывается лёгкими мурашками, и в этом было больше нежности, чем она когда-либо позволяла себе показать кому-либо при свете дня. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она. Так тихо, как шепчут в церкви, когда боятся, что Бог услышит и потребует доказательств, или у постели умирающего, когда знают, что он уже не слышит. Она шептала, потому что боялась, что иначе он проснётся и всё узнает.  И вот тогда она почувствовала, как его рука на её талии чуть сжалась. И как он выдохнул ей в затылок, словно от облегчения.  Пол Блэквелл совсем не спал. Он проснулся гораздо раньше неё, ещё на рассвете, и лежал неподвижно, смотря ей в затылок, боясь шевельнуться лишний раз, чтобы не спугнуть. Но ещё и для того, чтобы не пропустить момент, если она вдруг захочет уйти, как тогда в палате. Пол собирался остановить её, задержать в своих объятиях, заставить выслушать, даже если бы для этого пришлось устроить скандал. И в ожидании рокового часа канадец лежал и не до конца мог поверить своему счастью: что она в его руках, что он застал её ещё спящей и беззащитной, что больше никогда не отпустит. А потом почувствовал, как она проснулась и как её пальцы коснулись его руки. И… Станислава застыла от осознания. Её первым порывом было отстраниться, вскочить, надеть обратно броню, сделать вид, что она ничего такого не говорила и вообще он её неправильно понял. Но бежать было поздно, и, может быть, впервые в жизни — не нужно. Она медленно перевернулась в его руках, чтобы оказаться к нему лицом. Простыня с шорохом скользнула по её бёдрам, и она на мгновение ощутила прохладу утреннего воздуха на коже, но тут же снова согрелась его теплом. Пол смотрел на неё и не торопил: не сказал «я слышал», не потребовал повторить. В его глазах было удивление, смешанное с радостью и страхом, что это окажется неправдой, но он не давил на неё, смиренно ожидая, что она сделает дальше.  А Станислава от этого чувствовала себя вдвойне неловко. Не потому, что боялась его взгляда: в конце концов, они лежали голые у неё на кровати, а одеяло даже сползло вниз, открывая её грудь и бёдра, да и он уже видел её всю, и не один раз. А потому, что боялась повторить свои слова. Ей и в пустоту было их страшно сказать, а сейчас?  — Ты… — Да, — ответил он. Это единственное слово прозвучало так тихо и так твёрдо одновременно, словно он подтверждал не просто её вопрос, а всю их историю. — Ты не должен был подслушивать. Он чуть заметно улыбнулся.  — Не получилось. Она тут же захотела отвернуться от него и уже начала поворачивать голову в сторону, чтобы спрятать лицо. Но он осторожно взял её за подбородок и вернул её взор к себе. — Не прячься, Стася, — сказал он. — Не надо. Лёгкая дрожь пробежала по её телу при упоминании этого имени. Что вчера, что сейчас ей было слишком непривычно, слишком интимно. Хотелось скрутиться в клубок.  — Я не прячусь, — соврала она. — Я просто… — Что? — Стыдно, — Станислава выдохнула. — Мне стыдно. — За что? Она открыла рот и тут же закрыла. Краска снова прилила к щекам. Те самые простые три слова, которые произносят миллионы людей каждый день и которые для неё весили больше, чем целая империя, застряли в горле.  — Я… — начала она, осеклась и сглотнула. Заставила себя не отводить взгляд, хотя всё в ней требовало спрятать глаза. — Это… так глупо.  — Что?  — Что я могу произносить речи перед парламентом и вести переговоры на трёх языках. А для столь банальных слов у меня храбрости не хватает.  — Они не банальные, и ты уже их сказала.  — Но не в лицо.  — Можешь не говорить, — в уголках его губ дрогнула улыбка. — Правда. Я услышал. — Нет, — она нахмурилась и покачала головой. — Это не считается. Я хочу… я хочу сказать это нормально. Тебе. Чтобы ты знал, что... Боже, это так сложно.  Она перевела дыхание, как перед прыжком в холодную воду, и усмехнулась сама себе. Собственная глупость вдруг показалась ей почти забавной: императрица, которая командовала армиями, боится трёх маленьких слов, как школьница. — Я знаю. И поэтому не тороплю.  Но при этом продолжал смотреть на неё с какой-то надеждой, словно это она должна была вознести их обоих. А кроме надежды там ещё было восхищение и, конечно, уже нескрываемая любовь. Возможно, именно это и придало ей сил.  И Станислава Филин, императрица, которая боялась чувства сильнее смерти, которую с детства учили, что её желания не имеют значения, которая видела, как любовь заперла её отца в комнате с призраком, посмотрела Полу Блэквеллу прямо в глаза и тихо повторила, не отводя взгляда: — Я люблю тебя. Слова повисли в утреннем свете между ними. И ничего не произошло: ни Апокалипсис, ни казни египетские, ни мгновенная смерть. Слова, которые она считала предзнаменованием худшего, не уничтожили её, а, возможно, спасли. И теперь Станислава лежала рядом с человеком, которого любила, и сказала ему об этом, и впервые в жизни обнаружила, что тугой узел, который она затянула внутри себя, потихоньку расплетается. Пол притянул её ближе к себе, и поцеловал в макушку, словно благодарил за каждое из этих трёх слов, а она упёрлась лицом ему в грудь. И втягивала аромат, исходящий от его кожи, который теперь ассоциировался с абсолютной безопасностью, который стал родным и самым желанным. И впервые за очень и очень долгое время ей не было ни страшно, ни одиноко. — Кому-то придётся всё это убирать, — пробормотала она ему в грудь. — Что убирать? — лениво спросил он.  — Беспорядок. Пол усмехнулся, а потом отстранился и лёг на спину, закинув руку за голову, чтобы посмотреть на неё. Она же приподнялась на локтях, лёжа на животе, и одеяло окончательно упало на пол, обнажая её ягодицы. Он не смог не посмотреть. Взгляд его скользнул по изгибам её тела, по позвоночнику, который сейчас вырисовывался под кожей, по тому, как она расслабленно лежала.  — Разбросала вещи по полу и теперь считаешь, что тут грязно?  — Грязно тут не поэтому, — игриво ответила она.  Он издал лёгкий смешок и приложил руку к сердцу, словно она ранила его.  — А, боишься, что моя прислуга узнает, что императрица — та ещё развратница, которая нагло соблазнила их короля, и теперь уничтожает комнаты дворца? — с каждым словом его улыбка становилась только шире.  Станислава поднялась выше, упёрлась ладонями в матрас по обе стороны от его головы и нависла над ним всем своим телом. Её волосы упали вперёд, коснувшись его груди, и она видела, как он смотрит на неё снизу вверх — с восхищением и желанием. — Развратник здесь только ты, — в шутливо-угрожающей форме ответила она.  Пол тут же схватил её, перевернул и начал покрывать поцелуями её лицо, шею и грудь, спускаясь ниже, пока она смеялась и извивалась под ним.  Это утро они решили начать с очередного занятия любовью. 

***

  Следующие несколько дней их попросту захлестнуло. Это было похоже на прорыв плотины, которую оба возводили месяцами. Стоило ей рухнуть, так хлынуло всё разом: всё сдержанное, отрицаемое, загнанное в углы и переименованное в «похоть», «стресс», «контракт», «легенду», «политическую необходимость» и ещё десяток удобных слов, придуманных ими для того, чтобы не произносить очевидное. Они не могли оторваться друг от друга, словно пытались наверстать каждую ночь, проведённую без сна в разных крыльях, каждую провокацию, оборвавшуюся бегством, каждое «попроси меня» и «императрицы не просят», каждый недосказанный разговор, каждое утро, когда один из них просыпался с мыслью о другом и ненавидел себя за эту слабость. Теперь не нужно было ни просить, ни брать силой, ни прятаться за алиби. Можно было просто хотеть и — самое страшное — быть желанным в ответ.  Сначала они ночевали попеременно то в его покоях, то в её, словно соблюдая какой-то бессмысленный дипломатический баланс (как в собственном брачном контракте), где каждая сторона сохраняла формальный суверенитет над собственной спальней. Но Станислава достаточно быстро перебралась в его крыло, потому что оно было ближе к рабочим кабинетам (по крайней мере, такая была официальная причина). Пол, когда услышал это объяснение, сначала долго смеялся, пока она грозно на него смотрела, а потом, поняв серьёзность аргументов, быстро принял за должное и не стал возражать. Он вообще в те дни мало ей возражал, если только их спор не заканчивался тем, что они оба оказывались прижатыми к ближайшей горизонтальной или вертикальной поверхности. При этом он предусмотрительно распорядился, чтобы в её личных покоях каждое утро меняли цветы и ставили свежие фрукты — на случай, если она решит вернуться обратно.  А потом их даже перестало волновать место или время, и это стало почти неприличным. Они исчезали с середины совещаний по «очень важным государственным вопросам», задерживались в библиотеке, в гостиной, однажды — в оранжерее, к ужасу садовника. Гости на бесконечных предсвадебных приёмах с недоумением замечали, что то жених, то невеста, то оба разом куда-то подевались, и возвращались чуть раскрасневшиеся, с чуть растрёпанными причёсками, с тем особым блеском в глазах, который не спрячешь ни за каким протоколом или повесткой. Но им это прощалось, в том числе, и за счёт легенды, которая теперь играла им на руку: влюблённые, что с них взять? Они вели себя как подростки и, что было хуже всего, как будто не стеснялись этого, а наслаждались как могли. Возможно, именно потому, что оба слишком хорошо понимали: такая безнаказанная, глупая, пьяная свобода не продлится долго. Это и не продлилось. Их ждали свадьба, Тобольск, парламентские слушания, перераспределение полномочий, протоколы, титулы, присяги, реакция обществ, новая столица, старая вражда, недовольные элиты и американский глава Оливер Уотерс, который наверняка где-то далеко уже улыбался своей неприятной улыбкой, составляя новые планы. Но пока, на несколько дней, мир как будто отвёл взгляд. И они воспользовались этим бесстыдно. Но их поведение было очень показательным. Особенно — для них самих. Пол в жизни не был так влюблён. Внезапно в сорок два года он обнаружил, что можно вновь обрести глупое, неприличное и совершенно «мальчишеское» счастье. Что можно просто смотреть на человека через стол на совещании и забывать, о чём шла речь. Что можно устраивать мелочи только ради улыбки любимого человека.  А Станислава впервые в жизни чувствовала себя желанной. Не как государство, не как трофей, не как «тень империи», за которой все охотились. А как женщина. Желанной за то, какая она есть. И, что было ещё более ошеломляющим открытием, она хотела отдавать эту любовь обратно. Со всей её сложностью и глубиной.  — Ваше Императорское Величество, — протянул Пол, когда однажды днём увидел её в коридоре, перехватив за руку.  — Ваше Величество, — улыбнулась она.  — Вы заняты сегодня вечером?  — Я и так приду к вам.  — Нет, не для этого. Поужинаете со мной?  Станислава вскинула брови вверх: за эти несколько дней до ужина у них никогда не доходило. — Свидание? — пошутила она.  — Если хочешь. У нас с тобой их особо и не было, — Пол пожал плечами.  — Я поужинаю с тобой. Но не надо излишне стараться.  — Не обещаю, — он поцеловал её руку, наклонившись, а потом стремительно исчез в коридорах.  Станислава же только сейчас вдохнула: почему-то его поцелуй в руку выбил её из колеи больше, чем любое вожделение.  Вечер наступил достаточно быстро, и императрица и король тщательно готовились к нему. Женщина приняла ванну с розовыми лепестками, и долго сидела перед зеркалом, разглядывая себя с непривычной придирчивостью. Она даже не знала, что у неё ещё осталась та самая девичья робость, которую сама считала давно похороненной в себе. Слегка нервничала, хотя и не понимала, отчего: в её жизни было много ужинов, в том числе и с мужчинами один на один, но этот казался слишком особенным. Слишком настоящим по своей сути. Это пугало и возвышало одновременно.  Станислава долго перебирала наряды, чтобы остановиться на бледно-голубом атласном платье с достаточно открытой спиной, потому что она знала, что её обнажённая спина — всегда вызов для Пола Блэквелла. И хотела позволить себе такой риск.  Канадец же, хоть она и просила, не мог удержаться от того, чтобы не стараться. Для ужина он выбрал небольшую комнату на втором этаже, выходившую окнами в сад. Её обычно использовали для завтраков в узком кругу семьи, и Станислава была уверена, что именно поэтому он остановился на ней. Круглый стол у окна, белая скатерть, свечи, низкая ваза с ветками сирени (интересно, откуда он вообще её взял в июле?) и два прибора, расположенные так близко, будто они символизировали тот уровень дистанции, на котором находились теперь Пол и Станислава.  Он заказал её любимые перепелиные яйца под соусом из лесных грибов и тот самый шоколадный мусс с морской солью, о котором она как-то обмолвилась в разговоре, думая, что он не услышал. Он услышал. И теперь ждал её выражение лица, когда всё это вынесут.  — Ты всё-таки слишком старался, — сказала она, когда вошла в помещение, внимательно оглядывая его.   Пол лишь улыбнулся ей, не скрывая своей определённой радости, что застал её врасплох. И сумел угодить, хоть она и не признавалась, что именно такое старание от него и ждала.  — Вовсе нет. Никакого оркестра и салютов. А я мог бы.  Станислава почему-то усмехнулась на это, а потом он сделал шаг к ней, чтобы почти целомудренно поцеловать в щёку. Что казалось смешным, учитывая, каким именно образом они проводили последние несколько дней.  — Действительно, упущение, — ответила она, когда он отстранился и отодвинул ей стул, чтобы она села за стол. — А десерт-то хотя бы будет?  — Ну-у… — Только посмей сказать, что десерт — это я, встану и уйду, — шутливо пригрозила она, пока он садился напротив.  — Я бы не унизил тебя до десерта, ты была бы моим основным блюдом, — подмигнул он.  — Я думала, что предостерегаю тебя от худшего ответа, но ты тот ещё мастер.  — Словоохотливость — порок нашей семьи, если ты не знала.  — А я думала, словоблудие.  — Насчёт «слово» не знаю, а вот… — Ты невозможен! И они оба рассмеялись. Беседа напоминала их первые разговоры, только если тогда они пытались друг друга задеть, чтобы что-то почувствовать, то теперь это были лишь шутки, чтобы услышать искренний смех собеседника. Им обоим нравилось острить, поэтому, когда за маской цинизма и сарказма уже не нужно было прятаться, то взаимные уколы стали совсем не кровавыми, а скорее — игрушечными. Их острие было затуплено специально. Но под этой игрой чувствовалось главное: они оба боялись спугнуть это хрупкое, почти нереальное состояние, когда можно быть счастливыми без причины. И оба не решались сказать это вслух, потому что слова могли разрушить магию. Поэтому они просто сидели напротив друг друга — король и императрица, мужчина и женщина — и наслаждались каждым мгновением.  Они начали ужинать. Станислава рассказывала истории из детства, полные озорных приключений: как она бегала от охраны, как училась ездить верхом (Пол не удержался вставить свой ненужный пошлый комментарий об её умениях, за что получил лёгкий удар кулаком в руку и закатывающиеся глаза), как однажды стащила со стола отца важный документ, который должны были подписывать с китайцами на следующей день и спрятала его, чтобы потом весь дворец искал его. Пол сделал вывод, что цесаревна была настоящей хулиганкой, которая явно не давала покоя придворным. Но все эти весёлые истории происходили до девяти лет. Он так и не услышал ни одной, которая бы случилось в десять лет и старше. Пол не стал лишний раз заострять на этом внимание, чтобы не смущать её и не погружать в тяжёлые разговоры о смерти близких. Зато она рассказала ему, как в их семье появился Олег и как помог ей, когда умерла её мать.  — Прости, что тогда ревновал его к тебе. Я понимаю, что он очень дорогой тебе человек. Это было глупо и иррационально с моей стороны, — сказал Пол, сжав её ладонь.  — Не знала, что ты так умеешь, — Станислава улыбнулась. — Извиняться за глупости.  — Я учусь. Признать себя дураком не так уж и просто.  — Да я и сама хороша была. Мне нравилось, что ты ревнуешь. И я специально подстёгивала тебя.  — Правда? — Пол хитро на неё посмотрел, но императрица чуть смутилась от этого взгляда. — Не переживай, я ещё тогда понял. Не сразу, конечно. Когда он уехал.  — Ничего ты не понял, не ври, — она шутливо ткнула его пальцем в плечо, чуть привстав на стуле, чтобы дотянуться, но в глазах уже плясали смешинки. — Ладно, я не понял, ты была хороша.  — Но в свою защиту: я пыталась тебе сказать правду, но ты не слышал. И это меня раззадорило. Ты ужасный ревнивец, Пол.  — Ну хуже тебя. Идеальная пара.  Смех вновь захлестнул их, и канадец обновил их бокалы.  Истории продолжились. Теперь была очередь Пола делиться своим прошлым. Он рассказывал ей какие-то совершенно невозможные истории из кадетской юности. Одна история касалась лошади, которая сбежала во время парада и почему-то оказалась в столовой. Другая, куда менее правдоподобная, повествовала о том, как сослуживец однажды спас его от драки с тремя офицерами, просто убедив всех, что драка уже состоялась и Пол победил. — И кто же оказался столь благороден?  — Лерой. Так мы и познакомились. А потом он стал моим адъютантом.  — Он убедил офицеров в том, чего не было? — Станислава посмотрела на него с интересом. — Да. Именно тогда я понял, что Лероя нужно держать рядом. Человек, способный закончить драку до её начала, да ещё и так искусно, полезнее целой роты. Конечно, помогло и то, что почти все участники перебрали с алкоголем.  — А ты всё равно полез бы драться? — Мне было девятнадцать. Разумеется. — То есть юность у тебя всё-таки была. Пол улыбнулся, но в этой улыбке на мгновение мелькнула грусть.  — Какая-то была. Станислава заметила эту грусть и решила не наступать на неё сразу. Она просто накрыла его руку своей ладонью, и этого жеста оказалось достаточно, чтобы он выдохнул и снова нашёл в себе силы улыбнуться ей. Они ели дальше.  За окном сад постепенно тонул в синеве, свечи, которые зажгли на столе, как только начало темнеть, отражались в стекле маленькими дрожащими огнями, и Станислава вдруг подумала, что такие вечера, наверное, и должны были быть у людей до свадьбы. Не протоколы, не слухи, не ревность бывших, не изучение стволов деревьев в канадских лесах и не страсть на больничных простынях. Просто ужин. С простыми вопросами и такими же простыми ответами. Правда, ещё пару месяцев назад весь их разговор сейчас казался бы ей чрезвычайно сложным. Потому что слишком личный.  — Почему ты никогда не рассказывал мне про своего дядю, который был твоим военным наставником? — спросила она, когда основные блюда закончились, и на столе остались только фужеры с вином. — Где он? Как его зовут?  Пол на секунду застыл с бокалом в руке, а потом медленно поставил его на стол. — Кристофер. Он стал добровольным затворником после смерти Дэниела. Смешно, да? Мой отец — затворник вынужденный, а его брат — добровольный. И они всегда были так противопоставлены друг другу. Он попросил меня отправить его подальше, но так, чтобы всё ещё приносить какую-то пользу. И я отослал его в Альберту, на нашу историческую родину, если можно так выразиться. Теперь управляет провинцией там.  — Но почему?  Пол провёл большим пальцем по ножке бокала. — Он тоже винил себя в смерти Дэниела. Наверное, это семейное, — мужчина усмехнулся, но задора там совсем не было.  Несколько мгновений они молчали, словно в память о брате Поле, а после Станислава осторожно перевела тему: — У него есть дети?  — Да, дочь. Кларисса. Ей недавно исполнилось тридцать.   — А её я почему не видела?  — Она сейчас путешествует по миру, кругосветка. Но не переживай, она будет на свадьбе, а потом приступит к своим прямым обязанностям.  — Обязанностям? Пол улыбнулся, заглянув ей в глаза.  — Моя мать хочет отдать ей в управление наш благотворительный фонд. Обычно это была вотчина королев, но у тебя и так своих обязанностей по горло, а дело кому-то надо передать. Кларисса уже поняла свою участь, когда узнала, на ком я собираюсь жениться. Поэтому попросила меня дать ей возможность посмотреть мир прежде, чем её тётя, моя мать, начнёт передавать ей дела.  Станислава чуть улыбнулась. — Умная девушка. — Очень. Достаточно умная, чтобы сбежать заранее. — Я так понимаю, Жаклин передаст ей часть других обязанностей, требующих личное присутствие в Канаде? — догадалась Станислава.  — Да. Ей даруют специальный титул ради этого: принцесса Гамильтонская. Будет передаваться по женской линии.  — Очень благородно с твоей стороны.  — Обязанности я благородством не считаю.  — Конечно, — тихо сказала она и посмотрела в окно. — Ты считаешь их формой наказания. Пол ответил не сразу. Он изучал её профиль в свете огня от свечи на их столе, тень от ресниц на щеке, линию губ, которую уже знал лучше многих карт, по которым когда-то водил пальцем в штабе. Она сказала это не с упрёком, а с пониманием, и от этого стало больнее. — Иногда, — признался он. — Иногда формой искупления. Иногда единственным способом не распасться на части. — Удивительно, как много людей на вершине мира живут так, будто стыдятся собственной власти, пытаясь доказать, что достойны её.  — Разве у тебя иначе? Станислава грустно улыбнулась. Вот теперь он коснулся её боли, но мягко, без прежней жадности к слабым местам. Она отпила вина, хотя пить больше не хотела, просто нужно было чем-то занять руки. — Нет. Но это не значит, что так должно быть у всех.  Пол взял её руку, поставил локтем на стол и поцеловал пальцы, медленно, почти задумчиво, а потом прижал её ладонь к своей щеке. Станислава с усилием не отвела взгляд. Она всё ещё не до конца понимала, как выдерживать его нежность при свете свечей, когда между ними стояла хоть какая-то посуда, а не необходимость сорвать друг с друга одежду. Желание было проще. Желание обжигало, но у него была понятная грамматика. Нежность же была иностранным языком, который она только начала учить и в котором любое слово могло оказаться признанием. — Я только недавно понял, что очень рад, что не женился на тебе тогда, пятнадцать лет назад. Когда предлагали наши отцы.  — Почему? — её брови чуть нахмурились.  — Тогда у меня не хватило бы силы воли или желания тебя понять. И я, скорее всего, совершил бы самую ужасную ошибку в своей жизни: никогда бы тебя не полюбил.  Станислава не знала, что сказать ему, поэтому просто молчала, слегка приоткрыв рот. Сентиментальность однажды убьёт её, а при нём она плакать не собиралась, но глаза предательски пощипывало.  — Мы в России фаталисты, — наконец подала голос она. — Считаем, что всё происходит вовремя и так, как должно.  — Значит, воля судьбы?  — Судьба — это лишь стечение выборов, совершённых конкретными людьми.  — Это интересный фатализм.  — Придаёт некую субъектность. Но я верю, что есть вещи, от которых не убежать, как долго ты бы не пытался. Случайности, стечения… Жизнь постоянно сталкивает нужных людей, но и расталкивает также успешно. Я выбрала не оттолкнуть тебя в руки судьбы. Но полюбить тебя мне, наверное, было суждено.  Пол хотел ей что-то ответить, но подали десерт и вместо этого он лишь с обожанием смотрел на неё, так и не оторвав её руку от своей щеки. Ему всё ещё казалось, что он спит и вот-вот проснётся.  Принесли шоколадный мусс с морской солью, который таял на языке, и Станислава поразилась тому, как точно он запомнил её случайную фразу, обронённую недели две назад. Она сказала, что всё очень вкусно, и он улыбнулся такой довольной, мальчишеской улыбкой, что у неё что-то сжалось в груди. Он ждал этой похвалы. Ему было важно, что ей нравится. И это было так трогательно, так по-человечески просто, что она на мгновение забыла, что перед ней — король, привыкший принимать решения о судьбах миллионов. Здесь, за этим столом, он был просто Полом, который хотел, чтобы его женщина была счастлива. После десерта они ещё долго сидели у окна. Разговор перетекал от семьи к будущей свадьбе, от свадьбы к Тобольску, от Тобольска к тому, как странно будет венчаться под сибирским небом и одновременно менять политико-географическую карту мира. Станислава рассказывала о городе не как правительница, а почти как дочь земли, из которой вышла её семья: о свежем воздухе над Иртышом, о белых стенах кремля, о значении в экономике государства и возвышении города. Пол слушал внимательно. Иногда задавал вопросы, иногда просто смотрел на неё так, будто пытался представить маленькую Станиславу, ещё не императрицу и не женщину, которую он полюбил, а девочку, которой когда-то тоже было позволено бегать по двору и не думать о распаде государства. Он проводил её до её же покоев после ужина, чтобы это всё выглядело как ухаживание больше, чем установленные отношения. Она приняла это, поблагодарив его, и они ещё долго целовались у её двери, словно это был их первый поцелуй, а не сотый за эту неделю. Его руки скользили по её спине, оглаживая открытую кожу, и он шептал ей в губы что-то несвязное, тёплое, от чего у неё кружилась голова больше, чем от вина. А потом расстались на ночь. Впервые за эти дни.   И в оставшееся время в Канаде они старались больше времени уделять собственным свиданиям, так как оказалось, что они, может, и родственные души, но пока достаточно малознакомые. Но ужинами они не ограничивались. Пол учил её играть на рояле и играл ей сам, и Станислава, сидя рядом на банкетке, смотрела на его пальцы, бегущие по клавишам, и поражалась тому, как эти же руки умели быть нежными, опасными, твёрдыми и лёгкими одновременно. Она училась с трудом, путая ноты, но он терпеливо поправлял её, касаясь её запястий, и эти прикосновения были лучше любой музыки. Императрица же читала ему свои любимые отрывки русской классики в библиотеке, пока его голова покоилась у неё на коленях. Его глаза были закрыты, и она видела, как движутся его веки, когда она читала особо пронзительные строки, как его дыхание становилось глубже, а пальцы чуть касались её колена, словно проверяя, что она всё ещё здесь.  Он свозил её в Альберту, чтобы познакомить с дядей и показать родовые места Блэквеллов, и она впервые поистине почувствовала себя частью этой семьи. Они часто гуляли по саду, и оказалось, что Станислава отлично разбирается в растениях, ведь проводила много времени в саду своей матери. Она называла ему названия цветов на латыни и по-русски, рассказывала, какие из них приживутся в канадском климате, а какие будут капризничать, и Пол слушал её с улыбкой, чувствуя, как мир вокруг них становится объёмнее, наполняясь её знаниями и её историей. Пол же научил её паре рукопашных приёмов (она сама попросила), предварительно рассказав о каждом полученном шраме по её же наставлению, чтобы их тренировки, в итоге, заканчивались занятием любовью прямо на мате, благо никто не собирался к ним заходить (Станислава потом часто обвиняла Пола в том, что он разрушает её мораль и манеры, но мужчина только улыбался). А ещё они часто проводили время с Жаклин за приятными беседами, и Станислава, давно забывшая, что такое материнская фигура, начала её замечать в очертаниях будущей свекрови. Это было похоже на один большой счастливый эпизод, который им был словно спущен за то, чего они были лишены в силу жизненных обстоятельств.   Но государственные дела не отменялись оттого, что двое монархов наконец перестали воевать друг с другом. Чем ближе была свадьба, тем острее вставал вопрос, который ни постель, ни нежность решить не могли: объединение не просто двух стран, а двух народов, двух обществ, двух систем, привыкших жить порознь и не всегда друг другу доверявших. Русская знать продолжала коситься на канадских выскочек, которых в преддверии свадьбы становилось только больше в окрестностях Сибири; канадский парламент нервничал, что растворится в имперской махине. В воздухе висело напряжение, которое нельзя было снять ни улыбкой, ни поцелуем. Станислава и Пол проводили часы за картами и схемами, пытаясь найти ту формулу, которая устроила бы всех, но каждый раз упирались в одну и ту же стену: их любовь была личной, а союз — государственным, и эти две реальности не всегда хотели совпадать. Венчание в Тобольске было делом решённым, но за ним стояли тысячи практических, болезненных, неразрешённых вопросов. И где-то на горизонте по-прежнему маячила тень Оливера Уотерса, который не сказал ещё последнего слова и от которого всё ещё ждали «подарка на свадьбу». Станислава ловила себя на том, что иногда просыпается посреди ночи и смотрит на спящего Пола, думая о том, что их счастье всё ещё хрупко, как стекло, и что кто-то снаружи уже точит ножи, чтобы разбить его. Она не говорила ему об этом: зачем портить те немногие дни покоя, которые у них были? Но она чувствовала это. И он тоже это чувствовал, потому что во сне его рука инстинктивно сжималась вокруг её талии, будто он боялся, что её могут у него отнять. Так что работы хватало. И, к счастью, по обе стороны Северного Ледовитого океана нашлись те, кто помогал эту работу тянуть, пока двое правителей были заняты навёрстыванием упущенного.  Начало сентября стремительно приближалось, чтобы под сибирским небом Тобольска навсегда изменить политико-географическую карту мира.