Часть 2

***

Минхо вернулся домой поздно вечером. Кафе давно закрылось, город накрыли февральские сумерки — густые, синие, с колючим ветром, пробирающим до костей. Он поднялся на свой четвёртый этаж пешком ведь лифт опять сломали, долго возился с замком, который заедал в холода, и наконец вошёл в квартиру. Темнота. Тишина. Привычно. Первым делом — даже не сняв пальто — он прошёл через комнату, отдёрнул штору и открыл балконную дверь. Впустил морозный воздух. Оставил щель ровно такой ширины, чтобы мог пройти кот. За последний год это движение стало автоматическим — как включить свет или бросить ключи на тумбочку. Сегодня кота не было. Слишком холодно, наверное. Минхо закрыл дверь, оставив лишь узкую щель, задёрнул штору и снял наконец пальто. Квартира встретила его молчанием. Белые стены. Пустые полки. Ноутбук на столе ждал, как немой укор. Минхо укутался в одеяло — толстое, вязаное, единственное, что осталось от бабушки, — и сел за стол. За окном шумел ветер. Где-то внизу проехала машина, свет фар мазнул по потолку и исчез. Час ночи. Вторая. Половина третьего. Минхо открыл пустой документ и начал печатать. Три часа спустя он откинулся на спинку стула и перечитал то, что получилось. Это было... странно. Не сценарий в привычном понимании. Скорее, набор образов. Обрывки. Вспышки. Что-то внутри него отказывалось писать сюжет. Вместо этого выходило другое — лёгкое, почти невесомое, как дуновение тёплого ветра. И одновременно хрупкое, как сухой цветок. На экране светился текст:

{РАБОЧИЙ НАБРОСОК. ПЕРВЫЙ ДРАФТ.}

Рабочее название: «Там, где лето»

СЦЕНА 1. ПОЛЕ. ДЕНЬ.

Открытое поле. Бесконечное. Трава по пояс. Волны идут от ветра — серебристо-зелёные, бесконечные. ДЕВУШКА стоит посреди поля. Мы не видим её лица. Только спину. Лёгкое платье. Волосы собраны в небрежный пучок. В руке — одуванчик. Уже белый, пушистый, готовый разлететься. Она подносит его к губам. Дует. Пушинки разлетаются. Ветер подхватывает их, уносит вверх, в голубое небо. Камера следит за одной пушинкой — как она поднимается всё выше, кружится, танцует в потоке воздуха.

СЦЕНА 2. РЕКА. ВЕЧЕР.

Закат. Вода золотая, с розовыми отблесками. Деревянный мостик, старый, с облупившейся краской. ДЕВУШКА сидит на краю мостика, свесив босые ноги. Пальцами касается воды — круги расходятся в стороны. Рядом с ней — ПАРЕНЬ. Мы не видим его лица. Только плечо. Руку, которая лежит рядом с её рукой, почти касаясь, но не совсем. Между их пальцами — сантиметр воздуха. Может, два. Тишина. Только вода. Птицы где-то вдалеке. Девушка поворачивает голову — но мы не успеваем увидеть её лица. Кадр обрывается.

СЦЕНА 3. КОМНАТА. УТРО.

Солнечный свет льётся сквозь лёгкую занавеску. Пылинки танцуют в луче. Крупный план: две руки на подушке. Переплетённые пальцы. Кто-то спит. Слышно дыхание — ровное, спокойное. Камера медленно поднимается к окну. За окном — лето. Зелень. Небо без единого облака. Но что-то не так. Край кадра темнеет. Чуть-чуть. Как будто кто-то выкручивает яркость, но не до конца.

СЦЕНА 4. ТА ЖЕ КОМНАТА. ДРУГОЕ УТРО.

Свет уже не такой яркий. Занавеска та же, но теперь она кажется серой, а не белой. Крупный план: подушка. На ней — одна рука. Вторая половина кровати пуста. Простыни смяты, но уже холодные. Камера отъезжает. Комната точно такая же, как в предыдущей сцене, но цвета приглушённые, будто выцветшие. За окном — осень. Или конец августа. Листья ещё зелёные, но уже с жёлтыми краями. Голос за кадром (шёпотом): «Ты обещал, что лето не кончится».

СЦЕНА 5. ПОЛЕ. ДЕНЬ. (ПОВТОР)

То же поле, что в первой сцене. Но теперь трава высохшая, ломкая. Небо затянуто облаками. ДЕВУШКА стоит на том же месте. В том же платье. Но теперь оно кажется слишком лёгким для этого ветра — холодного, резкого. Одуванчика в руке нет. Только голый стебель. Она смотрит на него. Потом поднимает голову к небу. Камера поднимается за ней. Облака сгущаются.

СЦЕНА 6. ПУСТАЯ КВАРТИРА. ДЕНЬ.

Незнакомая квартира. Пустая. Голые стены. Ни мебели, ни вещей. Только подоконник. На подоконнике — белая кофта. Женская. Аккуратно сложенная. На ней — пятно. Вишнёвое. Или виноградное. Тёмно-красное, въевшееся в ткань. Рука тянется к кофте. Мужская рука. Пальцы касаются ткани — и замирают, не дотрагиваясь до пятна.

СЦЕНА 7. БАЛКОН. НОЧЬ.

Звёздное небо. Тёплая летняя ночь. С балкона виден соседний дом — тёмные окна, одно горит. ДЕВУШКА стоит на балконе, облокотившись на перила, и смотрит на этот огонёк. На ней розовый шарф. Или лента в волосах — розовая, выбивается из причёски. Она поднимает руку и машет кому-то — тому, кто в освещённом окне напротив. Мы не видим, кто это. Камера остаётся на девушке. Она улыбается — но улыбка грустная.

СЦЕНА 8. ПОЛЕ. ЗАКАТ. (ФИНАЛ)

Поле. То же самое. Но теперь — сумерки. Солнце почти село, только край неба ещё горит оранжевым. ДЕВУШКА и ПАРЕНЬ стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Мы по-прежнему не видим их лиц. Она протягивает ему одуванчик — новый, пушистый, белый. Он берёт. Их пальцы соприкасаются. Он подносит одуванчик к губам и дует. Пушинки разлетаются — и каждая вспыхивает крошечной искрой, как будто внутри неё зажглась звезда. Титры. Голос за кадром (тихо, спокойно): «Может быть, лето никуда не уходило. Может быть, оно просто ждало, когда я буду готов его увидеть».

{КОНЕЦ}

Минхо перечитал это трижды. Первая реакция была — удалить всё к чертям. Это не сценарий. Это какой-то клип. Набор эстетичных картинок с претенциозным текстом. Где диалоги? Где развитие персонажей? Где сюжет, в конце концов? Он выделил весь текст. Палец завис над кнопкой Delete. И замер. Что-то в этом было. Что-то сырое, недоработанное, но живое. Эти образы — поле, одуванчик, река на закате, пятно на кофте, балкон, звёздная ночь — они пришли откуда-то изнутри, не из головы. Из того самого замёрзшего места, которое он считал полностью мёртвым. Особенно пятно на белой кофте. Он не думал о нём, когда печатал. Пальцы сами набрали эти слова — «вишнёвое, въевшееся в ткань». А теперь он смотрел на них и чувствовал странное: это было не про ту кофту. Не про тот коридор. Это было про что-то другое. И розовая лента. И балкон. И окно напротив. — Чёрт, — прошептал он в пустую квартиру. Это всё про кота. Про его хозяйку, которую он никогда не видел. Про розовый бантик на ошейнике. Про тёплый огонёк в окне напротив. Он даже не заметил, как это пролезло в текст. Минхо отодвинул ноутбук и потёр глаза. Четвёртый час ночи. За окном всё ещё темно и ветрено. Спать не хотелось. Он сохранил файл. Назвал: «драфт_1_сыро». Не «Там, где лето». Просто «сыро». Честно. Потом встал, подошёл к балконной двери, проверил щель. Кота всё ещё не было. — Где ты ходишь? — пробормотал он в темноту. — Я тут про тебя кино снимаю, вообще-то. Тишина. Минхо вернулся к столу, закрыл ноутбук и лёг на диван, не раздеваясь. Одеяло пахло пылью и чем-то старым, домашним. Он уставился в потолок и начал мысленно перебирать сцены, которые написал. Поле и одуванчик — это хороший кадр. Свет, воздух, ветер — он уже видел, как это можно снять: с руки, слегка дрожащей камерой, чтобы зритель чувствовал себя не наблюдателем, а участником. Река на закате — слишком красиво, нужно избежать открыточности, добавить какую-то деталь. Может, звук? Плеск воды, далёкий смех, обрывок разговора. Комната с руками на подушке — это сильный образ, но слишком интимный. Нужна актриса, которая сможет сыграть присутствие через отсутствие. Актриса. Минхо закрыл глаза. В голове всплыл голос Хёнджина:

«Минхо, ты уже думал об актрисе для своей короткометражки?»

— Нет, — сказал он вслух в пустоту. — Не думал. И не собираюсь. Но где-то глубоко он уже знал: этот сценарий — каким бы сырым и странным он ни был — требовал не просто актрисы. Он требовал кого-то, кто сможет быть и светом, и тенью одновременно. Кого-то, кто сможет улыбаться так, чтобы зритель чувствовал: в этой улыбке прячется грусть. Иссоль так не умела. Иссоль умела быть только светлой. Может, поэтому он её и выбрал тогда — потому что сам не умел видеть тени. Теперь он не умел видеть свет. Кот не пришёл ни в эту ночь, ни в следующую. Минхо открывал балконную дверь каждый вечер, оставлял миску с молоком, ждал знакомого шороха. Тишина. На третий день он поймал себя на том, что смотрит на окна дома напротив дольше обычного. Свет в квартире хозяйки горел — значит, она дома. Но кот к нему не шёл. Может, она наконец начала запирать балкон. Может, коту просто надоело приходить. Может, всё хорошее когда-нибудь заканчивается — даже такое маленькое хорошее, как чужой кот, пьющий молоко на чужой кухне. Он отогнал эту мысль и вернулся к сценарию. Текст всё ещё был сырым, но теперь он хотя бы знал, о чём хочет сказать. О тепле, которое приходит, когда его не ждёшь. О свете, который загорается в чужом окне. О руке, которая почти касается твоей — сантиметр воздуха, не больше. О лете, которое никуда не уходило. Просто ждало, когда он будет готов его увидеть. Минхо просидел над сценарием ещё немного — минут двадцать, может, полчаса. Перечитал финальную сцену, поменял пару слов. Потом понял, что пялится в экран, не видя текста. Глаза устали, мысли путались. Он закрыл ноутбук, не выключая, и встал из-за стола. Кухня встретила его темнотой — но не кромешной, а той, что бывает перед самым рассветом: серой, прозрачной, когда предметы уже угадываются, но ещё не обрели цвет. Минхо не стал включать свет. Зачем? Он знал здесь каждый угол. Чайник на подставке, кружка на сушилке, банка с чаем на полке над плитой. Чанбин притащил её месяц назад — целый набор: ромашка, мята, имбирь, что-то ягодное. «Для нервов, для сна, для всего», — сказал он тогда и убрал в шкаф, не дожидаясь благодарности. Минхо заварил ромашку. Горячая вода зашипела, пар поднялся к потолку, запахло травами. Он взял кружку обеими руками и подошёл к окну. За окном светало. Февральское утро поднималось медленно, нехотя. Небо из чёрного становилось синим, из синего — серо-голубым. Соседний дом проступал из темноты, этаж за этажом, окно за окном. В одном из них — том самом, напротив, — свет ещё горел. Жёлтый, тёплый. Минхо смотрел на него, облокотившись о подоконник, и пил чай маленькими глотками. Кот так и не пришёл. Он ждал до последнего. Пару раз ему казалось, что он слышит шорох за балконной дверью — но это был ветер. Старая рама дребезжала от порывов. Минхо допил чай, поставил кружку в раковину и вернулся в комнату. Балконная дверь всё ещё была приоткрыта. Он подошёл, выглянул наружу — пусто. Только пожарная лестница, мокрая от растаявшего за ночь инея, тянулась вниз, в серый двор. Кот не пришёл ни в три, ни в четыре, ни в пять. Минхо закрыл дверь. Повернул ручку до щелчка. Проверил, плотно ли прилегает створка. — Ну и ладно, — сказал он вслух и сам не понял, кому: коту, себе или пустой квартире. Утро наступило окончательно. Спать не было смысла, и Минхо начал собираться. Душ — быстро, без удовольствия. Чистая белая футболка, темно-зеленая толстовка с каким-то потертым принтом, джинсы. Ноутбук в рюкзак. У двери он накинул куртку, проверил карманы — ключи, телефон, кошелёк — и вышел, захлопнув дверь. Замок щёлкнул. На улице падал снег. Февральский, лёгкий, почти невесомый. Он не лепил в лицо, как декабрьский, не был мокрым и тяжёлым, как мартовский. Просто тихо опускался с неба, укрывая асфальт тонким белым слоем. Минхо поднял воротник куртки и зашагал в сторону университета. Было не так холодно, как обычно в это время года. Может, минус два, минус три — терпимо. Поэтому людей на улицах было предостаточно. Студенты, спешащие на первую пару, как и он. Ранние прохожие с собаками. Женщина с тележкой из супермаркета. Мужчина в деловом пальто, говорящий по телефону и чуть не поскользнувшийся на переходе. Город просыпался, гудел, жил своей обычной жизнью. Минхо шёл сквозь эту жизнь, как сквозь воду. Он больше не чувствовал той острой, режущей отстранённости, что была год назад. Тогда каждый прохожий казался ему чужим, каждый звук — лишним, каждый луч солнца — насмешкой. Сейчас было иначе. Спокойнее. Он просто шёл, и город просто был. Они существовали параллельно, не мешая друг другу. Пасмурная погода с проблесками лучей — солнце то выглядывало из-за облаков, заливая улицу холодным золотом, то пряталось обратно — особо не вдохновляла. Но и не угнетала. Обычный февраль. Обычное утро. Обычный день. Минхо думал о сценарии. Вернее, сценарий сам думал о себе где-то на задворках сознания. Сцена с пятном на белой кофте не шла из головы. Что-то в ней было не так — или, наоборот, что-то было правильным, но он ещё не понимал, что именно. И розовая лента. И балкон. Почему его пальцы напечатали именно это? Он не заметил, как дошёл до университета. Главный корпус возвышался над площадью, серый и монументальный, с колоннами и широкими ступенями. Снег уже припорошил их, но не сильно — дворники успевали убирать. Студенты курили у входа, кутались в шарфы, перебегали от дверей к остановке. Кто-то смеялся, кто-то зевал, кто-то пил кофе из картонного стаканчика. На крыльце, у самой двери, стоял Сынмин. Он был закутан в длинное серое пальто, которое делало его ещё более серьёзным, чем обычно. Шарф — тёмно-синий. В одной руке — стакан с кофе, в другой — телефон. Он поднял голову, увидел Минхо и коротко кивнул. — Ты рано, — сказал Сынмин, когда Минхо поднялся по ступенькам. — Ты тоже. — Я всегда рано. Ты — нет. Не спал? — Писал, — коротко ответил Минхо, и этого было достаточно. Сынмин не стал расспрашивать. Они вошли в здание вместе. Внутри было тепло, пахло старыми книгами и мокрой тканью — обычный университетский запах, который не менялся годами. Студенты толпились в холле, кто-то бежал по лестнице, кто-то сидел на подоконниках. Минхо и Сынмин свернули к гардеробу. — Я тут подумал, — начал Сынмин, стягивая шарф и вешая пальто на крючок. — По поводу структуры. — Утро понедельника. Ты думал о структуре. - Минхо поправил капюшон толстовки и растрепал свои темные чуть волнистые волосы, смахивая с них снег. — Я всегда думаю о структуре, Минхо. Это моя работа, — Сынмин даже не улыбнулся. — Слушай. Твой сценарий — ты говорил, что пишешь что-то образное, без чёткого сюжета. Так? — Ну. — Так вот: это может сработать, если мы построим его как визуальную поэму. Не классический нарратив с завязкой-кульминацией-развязкой. А цикл сцен, объединённых настроением и персонажем. Типа «Весна, лето, осень, зима... и снова весна» Кима Док-су. Смотрел? — Смотрел, — Минхо повесил куртку и взял рюкзак. — Это сложно. Нужна очень сильная актриса, чтобы держать зрителя без диалогов. — Значит, найдём сильную, — пожал плечами Сынмин. — Это не проблема. Проблема — написать так, чтобы образы не рассыпались. У тебя есть что-то готовое? — Пока только наброски. Сырые. — Покажешь? Минхо замялся. Показывать кому-то этот файл «драфт_1_сыро» было... странно. Словно раздеться на людях. Но это был Сынмин. — После пары, — сказал он. — Открою ноутбук, посмотришь. — Договорились. Они поднялись на третий этаж. Коридор был ещё полупустой — до звонка оставалось минут десять. У аудитории 312 уже стояли несколько одногруппников: кто-то повторял конспекты, кто-то болтал в телефоне. — Кстати, Хёнджин написал в общий чат, — сказал Сынмин, когда они вошли в аудиторию и заняли свои обычные места у окна. — Он сегодня репетирует после обеда и требует, чтобы мы пришли посмотреть. — «Требует»? — Процитирую: «Вы мои друзья, вы обязаны, иначе я умру от одиночества прямо на сцене, и это будет на вашей совести». Конец цитаты. — Он драматург, — хмыкнул Минхо. — Он актёр. Ему положено быть драматичным. Минхо достал ноутбук и открыл его. Экран загорелся, показав тот самый файл, который он так и не закрыл ночью. Сынмин скосил глаза, но ничего не сказал. Преподаватель вошёл в аудиторию, и началась пара. За окном всё так же падал снег. Минхо сидел, записывал что-то в конспект, слушал вполуха. Внутри него — странно, непривычно — теплилось что-то похожее на ожидание. Он не мог понять, чего именно ждёт. Новой ночи. Кота. Или, может быть, того момента, когда этот сырой, недоработанный сценарий вдруг оживёт и заговорит с ним на одном языке. До конца семестра оставалось две недели. До дедлайна по первому драфту — чуть меньше. Пара закончилась, и аудитория постепенно опустела. Минхо захлопнул ноутбук, Сынмин закинул рюкзак на плечо, и они вышли в коридор. — Кофе? — коротко спросил Сынмин. — Давай. — Тогда иди занимай место, я возьму. Тебе как обычно? Американо? — Угу. Сынмин свернул к буфету на третьем этаже — маленькому окошку с неизменно сонным бариста и queue из трёх-четырёх вечно спешащих студентов. Минхо пошёл дальше по коридору, в холл, туда, где стояли диванчики и низкие журнальные столики. В холле было немноголюдно. Кто-то сидел в телефоне, кто-то листал конспекты, кто-то просто ждал следующую пару. Где-то играла едва слышная музыка из чьих-то наушников. Свет из высоких окон падал на пол длинными прямоугольниками, и в этих прямоугольниках танцевали пылинки. Минхо шёл быстро, прижимая ноутбук к боку, и смотрел вперёд — на дальний диван у стены, самый незаметный, который они с Сынмином облюбовали ещё на первом курсе. Он не глядел по сторонам. Да и зачем? Коридор, люди, обычная университетская суета. Всё как всегда. Столкновение вышло неожиданным. Плечом в плечо. Не сильно, по касательной, но достаточно, чтобы Минхо качнуло в сторону, а ноутбук опасно заскользил из-под руки. Он успел дёрнуться, но чьи-то пальцы уже сомкнулись на его локте — маленькая, но на удивление цепкая ладонь. Девушка. Она удержала его. Удержала, несмотря на разницу в росте и весе, — просто вовремя подставила руку, и Минхо не полетел вперёд. Но вот содержимое её стакана — полетело. Ярко-красное. Вишнёвое. Или клюквенное. Оно плеснуло через край, брызнуло на рукав её кофты, и две капли упали на белую напольную плитку. Две маленькие алые капли. — Ой! Простите, пожалуйста! — голос у неё был мягкий, чуть приглушённый, как будто она привыкла говорить тихо. Минхо поднял глаза. Девушка была невысокой — макушкой едва доставала ему до плеча, он машинально отметил, что без сапожек на небольшой платформе она была бы сантиметров на пять ниже. Светло-коричневые волосы, вьющиеся крупными мягкими волнами, спускались ниже лопаток. На ней была мятная кофточка из тонкой шерсти — светлая, почти пастельная, заправленная в чёрную юбку, и гольфы в цвет кофты. Ни грамма макияжа. Чистое, нежное лицо, какое бывает у детей или у фарфоровых кукол — настолько правильные и мягкие черты, что казалось, будто его вылепили скульпторы, потратив на каждую линию месяцы кропотливой работы. Она чуть поклонилась, извиняясь, и отступила на шаг. Минхо открыл рот, чтобы сказать «ничего страшного» или «это я виноват», — но она уже ушла. Просто развернулась и пошла дальше по коридору, лёгкой быстрой походкой, прижимая к себе испачканный стакан. Он застыл. В голове — пусто. Только две алые капли на белой плитке. Только рукав мятной кофточки с вишнёвым пятном. Только запах. Едва уловимый, цветочный, с нотками чего-то свежего — вроде жасмина или ландыша. Он уже где-то его чувствовал. Где? Но подумать об этом он не успел. — Ты чего застыл? Сынмин возник рядом с двумя бумажными стаканчиками в руках. Протянул один Минхо. Тот взял его машинально, всё ещё глядя в ту сторону, куда ушла девушка. — Ничего. Столкнулся кое с кем. — Сильно? — Нет. Ерунда. Пошли. Они прошли к дальнему диванчику. Минхо сел, поставил кофе на журнальный столик и открыл ноутбук, стараясь выбросить из головы и запах, и пятно, и незнакомое лицо, которое почему-то застряло перед глазами. Сынмин устроился рядом, отхлебнул свой чай и кивнул на экран: — Показывай. Минхо открыл файл «драфт_1_сыро». Сынмин читал молча. Он делал это так же, как и всё остальное, — сосредоточенно и методично. Иногда хмурился. Иногда чуть заметно кивал. Один раз хмыкнул. Один раз перечитал одну и ту же сцену дважды. Минхо сидел рядом, пил американо и смотрел в стену, чтобы не следить за выражением лица друга. Наконец Сынмин откинулся на спинку дивана. — Ну. — Что «ну»? — Это... необычно. — В плохом смысле? — В смысле — необычно. Ты сам знаешь, что это не сценарий. Это раскадровка словами. Поэтический набросок. Но, — Сынмин сделал паузу и провёл пальцем по тачпаду, пролистывая текст обратно, — в этом что-то есть. Поле с одуванчиком — хорошо. Река, закат, руки на подушке — да, клише, но ты подаёшь это с такой... хрупкостью, что клише перестаёт быть клише. Сцена с пустой кроватью — сильная. Особенно этот шёпот за кадром. — «Ты обещал, что лето не кончится», — процитировал Минхо. — Да. Это хорошо. Но, — Сынмин остановил прокрутку на середине текста. — Дальше начинаются проблемы. — Какие? — Вот эти две сцены, — он ткнул пальцем в экран. — «Пустая квартира» и «Балкон. Ночь». Пятно на белой кофте. Розовая лента. Горящее окно напротив. Они выбиваются. Абсолютно. Минхо промолчал. — Всё остальное — это природа, свет, воздух. Поле, река, рассвет. А тут вдруг — город, квартира, балкон, какой-то соседний дом. Это другая история. Она здесь чужая. Либо убирай, либо меняй на что-то, что впишется в общую тональность, — Сынмин перевёл взгляд на Минхо. — Ты сам-то знаешь, зачем ты это написал? Минхо смотрел на экран. Там, в тексте, горели строки: «На подоконнике — белая кофта. Женская. Аккуратно сложенная. На ней — пятно. Вишнёвое. Тёмно-красное, въевшееся в ткань». Перед глазами всплыло другое пятно. Сегодняшнее. На мятной кофточке. И две алые капли на белой плитке. — Нет, — сказал он, и это было почти правдой. — Не знаю. Просто написалось. — Ну вот. Либо «просто написалось» должно обрести смысл, либо это надо резать. Для первого драфта — нормально, но к февралю ты должен понимать, про что твоё кино. Если это кино про тепло и свет — давай тепло и свет. Если про потерю и возвращение — давай это. Но не мешай всё в кучу. Сынмин снова отхлебнул чай. Минхо продолжал смотреть в экран. На самом деле он понимал, откуда взялись эти сцены. Кот. Его безымянный белый кот с розовым бантиком, который приходил на балкон каждую ночь. Хозяйка, которую он никогда не видел, но чьи духи — цветочные, лёгкие — оставались на шерсти. Окно напротив, которое горело жёлтым светом. Это всё оттуда. Из той странной, односторонней связи, которая была у него с незнакомым человеком. Но рассказывать об этом Сынмину он не хотел. Это было слишком личное. Слишком странное. «Я пишу сценарий про своё окно и кота моей соседки, которую никогда не видел». Нет. — Ладно, — сказал он вслух. — Уберу. — Или замени, — предложил Сынмин. — Если нужен образ одиночества — найди что-то другое. Не кофту с пятном. Не балкон. Придумай метафору, которая будет работать в той же эстетике: природа, свет, времена года. — Подумаю. — Подумай. А в целом — неплохо. Правда. Ты наконец написал что-то не про смерть и предательство. Это прогресс, Минхо. Сынмин закрыл ноутбук и допил чай. Минхо сидел, задумавшись. Он согласился с Сынмином — и правда, сцены с кофтой и балконом выбивались. Лучше убрать их. Он и сам не знал, к чему это написал. Просто пальцы сами набрали эти слова, как будто что-то внутри него уже знало то, чего он ещё не понял. — Ладно, — повторил он. — Перепишу. — Вот и отлично. А теперь пошли. — Куда? — Ты забыл? Хёнджин. Репетиция. Он нам устроит сцену, если мы не придём. Минхо вздохнул, допил остывший кофе и встал. Они сдали стаканчики в урну и направились в актёрское крыло. По пути Минхо снова прошёл через холл, где несколько минут назад случилось то маленькое столкновение. Он невольно опустил глаза на пол. Двух алых капель уже не было. Кто-то вытер. Или они высохли сами. Только запах, кажется, ещё остался. Или ему просто казалось. В актёрском крыле Минхо никогда особо не нравилось. Даже раньше — когда он был счастлив, когда смеялся в голос и верил, что всё в жизни складывается правильно. Это место всегда было слишком шумным. Слишком суетным. Слишком... театральным, в худшем смысле этого слова. Актёры — народ громкий, экспрессивный, и когда они собирались в одном пространстве, воздух начинал звенеть от напряжения и эмоций. А сейчас Минхо не нравилось здесь куда больше. Они с Сынмином пробирались через толпу студентов в основном коридоре актёрского крыла. Здесь вечно кто-то репетировал прямо на ходу: бормотал реплики, размахивал руками, изображал сцены. Мимо пробежал парень с криком «Я опаздываю, убейте меня!», за ним — девушка с кипой костюмов в руках. Пахло пылью, гримом и кофе. — Каждый раз как в цирк прихожу, — пробормотал Сынмин, уворачиваясь от чьего-то локтя. Минхо ничего не ответил и только ускорил шаг. Они свернули в малый актовый зал, где у группы Хёнджина была репетиция, — и атмосфера разом изменилась. Здесь было тише. Не спокойнее, но тише. Полумрак, рассеянный свет софитов, которые техники всё никак не могли настроить: один луч дёргался туда-сюда, выхватывая из темноты то край сцены, то пустой ряд кресел. По стенам висели старые костюмы и куски декораций. На полу громоздились стопки бумаг со сценарием — мятые, с пометками на полях, залитые чем-то, похожим на чай. Пахло деревом, нагретым светом и лёгкой сыростью. Сцена освещалась неровно, но именно это придавало залу странное, почти магическое ощущение. Как будто здесь действительно могли происходить чудеса. Или катастрофы. Хёнджина они нашли быстро. Он стоял у края сцены, вцепившись в свой сценарий обеими руками, и перечитывал реплики. Губы шевелились беззвучно, брови то взлетали вверх, то сходились к переносице — полное погружение. Сынмин кашлянул. Хёнджин поднял глаза, и его лицо тут же озарилось той самой улыбкой — широкой, сияющей, на которую невозможно было не ответить. — Вы пришли! — он спрыгнул со сцены, чуть не поскользнувшись на краю, и подбежал к ним. — Я знал! Я знал, что вы придёте! Вы лучшие! — Мы просто мимо проходили, — сухо заметил Сынмин. — Дай угадаю, ты опять забыл поесть перед репетицией? — Я ел! Честно! Ну, почти... — Определение «почти»? — Я съел батончик. Шоколадный. Он считается. — Не считается, — Сынмин вздохнул и достал из рюкзака сэндвич, который, видимо, купил вместе с чаем в буфете. — Держи. И попробуй только упасть в обморок на сцене. Хёнджин просиял ещё ярче — Минхо даже показалось, что от него исходит какое-то собственное свечение, — и жадно вгрызся в сэндвич. — Вы не пожалеете, что пришли! У нас сегодня прогон третьего акта. Там моя сцена с монологом, помните, я рассказывал? И ещё новая девочка с первого курса, вы не представляете, какая она талантливая, я вам потом... — Хёнджин, — перебил Минхо. — Ешь и дыши. И то, и другое ртом ты делать одновременно не умеешь. Хёнджин надулся, но сэндвич дожевал молча. Сынмин одобрительно покосился на Минхо — мол, неплохо, почти как в старые времена. Они заняли свободные места в третьем ряду. Минхо устроился поудобнее, положил ноутбук на колени и приготовился смотреть. Не потому, что ему было интересно, — скорее, из профессионального любопытства. Диплом не за горами, и рано или поздно придётся выбирать актёров. Возможно, кто-то из тех, кого он увидит сегодня, подойдёт. А возможно, и нет. Репетиция началась. Минхо смотрел внимательно. Это было его привычкой — наблюдать. Не просто смотреть, а анализировать: как актёр двигается, как говорит, как держит паузу. Что делает, когда не его реплика. Как реагирует на партнёра. Это было похоже на чтение книги, только вместо строк — жесты, взгляды, интонации. Он скользил глазами по залу. Полумрак скрывал лица, но он всё равно выхватывал отдельные фигуры. Вот парень с четвёртого курса — Минхо видел его в паре студенческих работ, неплохой, но слишком пафосный. Вот две девушки с третьего, о чём-то шепчутся, сверившись над одним сценарием на двоих. Вот группа второкурсников у стены — нервничают, это видно по тому, как они теребят края одежды. А вот несколько человек, которых Минхо вообще не знал, — видимо, первокурсники. В какой-то момент он отвлёкся: телефон завибрировал в кармане. Сообщение из общей беседы группы — кто-то спрашивал про дедлайн по монтажной практике. Минхо набрал короткий ответ и уже собирался убрать телефон обратно, как вдруг услышал голос. Знакомый. Мягкий, чуть приглушённый, с лёгкой горчинкой, как будто она только что проснулась. Он поднял глаза. На сцене, рядом с Хёнджином, стояла та самая девушка из холла. Минхо замер. Телефон так и остался в руке, забытый. Она переоделась — и это было первое, что он заметил. Той светло-мятной кофточки, на которую упали вишнёвые капли, больше не было. Вместо неё — тёмно-синяя толстовка. Явно мужская: слишком большая для неё, рукава небрежно закатаны до локтей, плечевой шов свисает почти до середины плеча. На фоне остальных — девушки были в облегающих водолазках, парни в футболках и рубашках — она выглядела странно. По-домашнему. Будто выскочила на репетицию из чужой квартиры, схватив первое, что попалось под руку. Минхо чуть усмехнулся. Совсем чуть-чуть, уголком рта, почти незаметно. Сынмин, сидевший рядом, повернул голову и странно на него покосился. — Ты чего? — шёпотом спросил он. — Ничего. — У тебя лицо. Как будто ты вспомнил что-то смешное. — Показалось. Сынмин не стал допытываться, но взгляд его остался подозрительным. — Смотри внимательно, — сказал он тихо, кивая на сцену. — Нам ещё предстоит отбор актёров в диплом. Кто знает, может, кого-то из них мы позже пригласим. Минхо поджал губы и кивнул. Отложил телефон. И начал смотреть. По-настоящему. Так, как смотрят режиссёры. Девушка тем временем вышла на середину сцены — и изменилась. Вот только что она стояла, хрупкая и какая-то потерянная в своей огромной толстовке, — и вдруг расправила плечи, подняла голову и заговорила. Голос её больше не был приглушённым. Он зазвенел — но не резко, не фальшиво, а так, как звенит тонкий хрусталь, если по нему осторожно ударить. Она играла сцену расставания. Её героиня прощалась с кем-то, кого любила, — и в каждом слове, в каждом движении сквозила такая сдержанная, глубокая боль, что Минхо почувствовал это кожей. Она не переигрывала. Вот в чём было дело. Большинство актёров — особенно младшекурсников — пытались выжать из трагической сцены всё до капли: слёзы, крик, дрожащие руки. Эта девушка играла иначе. Её боль была тихой. Почти беззвучной. Она улыбалась сквозь слёзы — не настоящие, нет, она не плакала, но Минхо готов был поклясться, что видел их в её глазах. Сцена кончилась. Тишина. Потом пара хлопков от сидящих в зале — сдержанные аплодисменты, потому что это была всего лишь репетиция. Девушка выдохнула и мгновенно вышла из образа. Снова ссутулилась, поправила сползающий рукав толстовки и повернулась к Хёнджину, который что-то ей говорил. Минхо продолжал смотреть. Она была талантлива. Это он признал сразу, без колебаний. Не просто «хороша для первокурсницы» — а по-настоящему, объективно талантлива. В ней была та редкая органика, которую либо даёт природа, либо не даёт вовсе. Ей не нужно было стараться, чтобы зритель ей поверил. Она просто была — и этого хватало. Но. Минхо не доверял девушкам. Особенно талантливым. Особенно тем, у кого были мягкие голоса и невинные лица. Один раз он уже доверился. Один раз он уже поверил, что красота, нежность и искренность могут быть настоящими. Хватит. Он прищурился. Может, она переигрывает в жизни? Может, это всё — образ? Такая скромная, такая неловкая, чужая толстовка, детское лицо без грамма косметики. Удобная маска. Идеальная легенда. А за ней — кто знает? Минхо слишком хорошо знал, как актёры умеют играть не только на сцене. Он смотрел на неё и искал изъяны. Вот она спрыгнула со сцены — Хёнджин подал ей руку, помогая спуститься, и она приняла помощь, улыбнувшись ему. Улыбка была открытая, благодарная. Слишком открытая? Или искренняя? Минхо не мог решить. Вот она взяла свою сумку — старую, потрёпанную, с брелоком в виде маленького белого кота. Закинула на плечо. Подхватила сценарий — такой же мятый и исписанный, как у всех. Наклонилась к какой-то девушке, которая её ждала, что-то сказала ей на ухо. Та засмеялась. К ним подошёл парень — высокий, с лохматой шевелюрой, явно первокурсник, — и они втроём направились к выходу. Девушка в тёмно-синей толстовке уходила по проходу между рядами, и Минхо провожал её взглядом. — ...хо? Минхо! Он моргнул и повернулся. Сынмин и Хёнджин стояли рядом и смотрели на него с разными выражениями лиц: Сынмин — с подозрительным прищуром, Хёнджин — с лёгким недоумением. — Ты о чём задумался? — спросил Хёнджин. — Я тебя три раза позвал. — О репетиции, — соврал Минхо. — Вы хорошо отработали. — Правда?! — Хёнджин расцвёл. — Это была наша лучшая репетиция, да? А ты видел новенькую? Это она, я тебе говорил! Кан Арин, первокурсница... — Кан Арин, — повторил Минхо, пробуя имя на язык. Оно звучало... обычно. Никак. Просто имя. — Да! Правда, талантливая? Ты заметил, как она держит паузу? А этот жест в конце монолога, когда она... — Заметил, — перебил Минхо. — Хорошая актриса. Для первокурсницы. Хёнджин проигнорировал оговорку «для первокурсницы» и засиял ещё ярче, что казалось физически невозможным. Сынмин, однако, оговорку заметил. И прищурился сильнее. — Ты её знаешь? — спросил он вполголоса, пока Хёнджин на кого-то отвлёкся. — Нет. — Тогда почему ты так на неё смотрел? — Как? — Как режиссёр на актрису, которую хочет взять на роль. И одновременно как человек, который ждёт подвоха. Минхо помолчал. Сынмин всегда был слишком наблюдательным. Это раздражало. И восхищало. — Она талантливая, — повторил он. — Но я её не знаю. И пока не уверен, что хочу знать. — А для диплома? — осторожно спросил Сынмин. — Если придётся выбирать? Минхо перевёл взгляд на дверь, за которой только что скрылась Кан Арин. Её уже не было. Только запах — едва уловимый, цветочный, снова мелькнул в воздухе и исчез. — Посмотрим, — сказал он. — До отбора ещё месяц. Может, найдём кого-то получше. Но сказал он это без уверенности. И Сынмин это заметил. И, кажется, запомнил. Они вышли из актёрского крыла в главный коридор. Здесь было светлее, просторнее, но и людей больше: поток студентов между парами ещё не схлынул. Где-то играла музыка из чьего-то телефона, хлопали двери аудиторий, стучали каблуки по плитке. Хёнджин шёл между Минхо и Сынмином, всё ещё переполненный энергией после репетиции, и говорил без остановки. Он всегда был таким после сцены — будто внутри него зажигалась лампочка, которую он не мог выключить. — Вы не представляете, как она работает! — Хёнджин всплеснул руками, едва не задев проходящего мимо старшекурсника. — Арин, я имею в виду. У неё подход — она не просто учит текст, она пишет целую биографию персонажа. Даже для эпизода! Даже если у неё три реплики! Она знает, что её героиня ела на завтрак, какая у неё любимая песня и почему она носит носки разного цвета! — Это не профессионализм, это обсессивно-компульсивное расстройство, — заметил Сынмин, уворачиваясь от чьего-то рюкзака. — Это профессионализм! — возмутился Хёнджин. — Ты просто циник и никогда не понимал актёрскую душу. — Я понимаю актёрскую душу. Именно поэтому я её боюсь. Минхо слушал их перепалку вполуха. Ноги сами несли его к выходу из корпуса, к гардеробу, мимо знакомых стен и лестниц. Перед глазами всё ещё стояла сцена: девушка в тёмно-синей толстовке, её мягкий голос, её героиня, прощающаяся с любовью. И то, как она потом спрыгнула со сцены, опираясь на руку Хёнджина. И её сумка с брелоком-котом. Белый кот. Маленький, пушистый, с розовым бантиком. Брелок был слишком мелкий, чтобы разглядеть детали. Мало ли белых котов с розовыми бантами. Совпадение. Просто совпадение. — Минхо! — Хёнджин буквально втиснулся в его поле зрения, загораживая дорогу. — Ты меня вообще слушаешь? — Нет. — А зря! Я говорил про Арин! Она идеально подходит для твоего диплома! — С чего ты взял? — Минхо попытался обойти его, но Хёнджин двигался синхронно, как надоедливый вратарь в футболе. — С того, что я видел твой сценарий! Ну, не весь, Сынмин показывал пару страниц... Минхо резко повернулся к Сынмину. Тот даже не дрогнул. — Ты показывал ему мой сценарий? — Только две сцены, — спокойно ответил Сынмин. — Поле с одуванчиком и сцену на реке. Мне нужно было мнение актёра по поводу пластики движений. Хёнджин — профессионал, как бы я ни шутил про его душу. — Я профессионал! — подтвердил Хёнджин. — И я говорю: то, что ты написал, — это нежность и надлом одновременно. Нужна актриса, которая может играть свет и тень. У Арин это получается! Ты же видел её монолог! Она улыбалась и одновременно разбивала сердце! Минхо остановился. Развернулся к Хёнджину полностью. Лицо его было спокойным, но в голосе прорезалась сталь: — Я уже один раз взял актрису, которую ты рекомендовал. Помнишь, чем это кончилось? Тишина. Хёнджин замер. Улыбка медленно сползла с его лица, как краска, смытая водой. Он открыл рот, закрыл, опустил глаза. Руки его безвольно повисли вдоль тела. — Минхо, — тихо начал он. — Я... я же не... — Я знаю, — перебил Минхо, и сталь в голосе сменилась усталостью. — Я знаю, что ты не хотел. И это не твоя вина. Но пойми: я не могу. Не сейчас. Возможно, вообще никогда. Он развернулся и пошёл дальше по коридору. Хёнджин остался стоять, глядя ему вслед. Плечи его опустились, и весь его послерепетиционный блеск погас, как прожектор, который наконец выключили. Сынмин, проходя мимо, легонько тронул его за плечо: — Он не со зла. Ты же знаешь. — Знаю, — прошептал Хёнджин. — Но всё равно больно. — Догоняй. И прекращай пытаться его женить на каждой талантливой первокурснице. Дай ему время. Хёнджин встряхнулся, как мокрая птица, глубоко вдохнул и догнал их у выхода. В столовой было шумно, но для них нашёлся уголок — тот самый столик у окна, который они оккупировали ещё с первого курса. Чанбин уже ждал их там, что-то читая в телефоне. Увидев троицу, он убрал телефон и поднял руку. — Вы опоздали на двенадцать минут. — Это Хёнджин виноват, — сказал Сынмин, усаживаясь и раскладывая перед собой обед. — Я не виноват! У нас репетиция затянулась! — Хёнджин плюхнулся на соседний стул, всё ещё немного притихший после разговора в коридоре. Чанбин окинул их взглядом — сперва сияющего, но какого-то нервного Хёнджина, потом сосредоточенного Сынмина, потом Минхо, который молча жевал и смотрел в окно. — Что случилось? — спросил он прямо. — Ничего, — ответили все трое одновременно, и это «ничего» прозвучало настолько фальшиво, что Чанбин даже бровь поднял. — Понятно. Опять двадцать пять. Ладно, не рассказывайте. Но я всё равно узнаю. — Он взял палочки и приступил к еде. — Лучше скажите, как там ваш диплом. Двигается? — Двигается, — ответил Сынмин. — Минхо показал мне первый набросок. Это сыро, но интересно. Необычно для него. — Необычно — это хорошо? — Необычно — это необычно. Хорошо или плохо — покажет февраль. Чанбин перевёл взгляд на Минхо. Тот всё ещё смотрел в окно. За стеклом падал снег — редкий, ленивый, февральский. Студенты на улице кутались в шарфы и спешили по своим делам. — А актёры? — спросил Чанбин. — Вы же вроде говорили, что вам нужна актриса. — Нужна, — подтвердил Сынмин. — И желательно такая, чтобы могла играть без диалогов. Минхо написал визуальную поэму. Там почти нет слов. — Вообще нет, — поправил Минхо, не поворачивая головы. — Только закадровый голос. — Ну вот. Актёров без слов мало кто умеет играть. Это сложно. Хёнджин, который до этого сидел и молча ковырялся в своей порции, вдруг встрепенулся: — Вот именно! А я что говорю? Арин умеет! У неё лицо — как чистый холст, она им всё передаёт, ей слова не нужны! Минхо медленно повернул голову. — Хёнджин. — Что? Я просто констатирую факт! — он поднял руки в защитном жесте. — Я больше не сводник, честно! Я просто говорю, что если вам нужна актриса, которая умеет играть без слов, — Арин это умеет. Это объективно. Как если бы я сказал, что снег холодный. Я же не агитирую тебя жениться на снеге! — Хёнджин... — начал Сынмин. — Снег холодный, — произнёс Минхо, и это прозвучало почти как шутка. Почти. За столом повисла короткая пауза, а потом Чанбин хмыкнул, Сынмин закатил глаза, а Хёнджин облегчённо выдохнул. — Ладно, — сказал Чанбин, отсмеявшись. — Раз уж зашла речь об этой таинственной Арин. Кто она вообще? — Первокурсница с актёрского, — ответил Сынмин. — Талантливая. Минхо на неё странно смотрел. — Я не странно смотрел. — Странно. Я видел. — Я смотрел как режиссёр. Анализировал её игру. — Как режиссёр, который анализирует игру, ты обычно делаешь заметки в телефоне. А сейчас ты просто смотрел, — Сынмин отхлебнул чай и добавил: — И ещё ты усмехнулся. — Усмехнулся? — Хёнджин подался вперёд с новой искрой интереса. — Ты усмехнулся? Минхо усмехнулся? Когда? На чём? Почему я не видел? — Потому что ты был на сцене. — Это нечестно! — Хёнджин всплеснул руками так, что чуть не сбил поднос у проходящего мимо студента. — Я всё самое интересное пропускаю! Чанбин смотрел на эту сцену с лёгкой улыбкой. Потом перевёл взгляд на Минхо и спросил, понизив голос, пока Хёнджин и Сынмин препирались: — Ты как вообще? — Нормально. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Чанбин кивнул — не соглашаясь, но принимая. Он всегда умел принять, не дожимаясь. За это Минхо был ему благодарен больше, чем мог бы выразить словами, даже если бы захотел. — Слушай, — снова заговорил Хёнджин, на этот раз осторожнее. — Я понимаю, почему ты не хочешь. Правда. И я не давлю. Но дедлайн в феврале. Отбор актёров будет в конце марта. У тебя месяц на раздумья, а потом всё равно придётся кого-то выбрать. Может, хотя бы посмотришь на неё ещё раз? Просто как режиссёр. Без всего. Минхо долго молчал. Слишком долго. Хёнджин даже начал нервно теребить салфетку. — Посмотрю, — сказал наконец Минхо. — Как режиссёр. Но ничего не обещаю. Хёнджин просиял и открыл рот, но Сынмин вовремя ткнул его локтем под рёбра — мол, не развивай успех, остановись на достигнутом. Хёнджин, к его чести, понял и промолчал. Хотя улыбка с его лица не сползала до самого конца обеда. Вечером Минхо вернулся домой. Квартира встретила его тишиной. За день она успела нагреться от солнца, но теперь, когда за окнами сгущались февральские сумерки, тепло медленно уходило. Минхо по привычке — первой, главной — подошёл к балконной двери и открыл её. Оставил щель. Положил на лежанку из старого свитера руку — проверить, сухая ли. Сухая. Кот не приходил уже несколько дней. Он закрыл дверь, оставив узкую полоску холода, и сел за стол. Ноутбук загудел, загружаясь. Открыл файл «драфт_1_сыро». Перечитал те самые строки: «На подоконнике — белая кофта. Женская. Аккуратно сложенная. На ней — пятно. Вишнёвое. Тёмно-красное, въевшееся в ткань». Перед глазами — мятная кофточка. Алая капля на рукаве. Девушка, которая удержала его за локоть и извинилась, даже не дав ему сказать ни слова. И потом — тёмно-синяя толстовка. Чужая, с мужского плеча. Брелок-кот. Он потёр глаза. Слишком много для одного дня. Слишком много совпадений — или того, что казалось совпадениями. Минхо выделил обе сцены — «Пустая квартира» и «Балкон. Ночь» — и нажал Delete. Текст исчез. На его месте осталась пустота. Белое пространство. Он начал писать заново. За окном уже совсем стемнело. В доме напротив загорелись окна — одно за другим. В том самом, чуть левее, горел жёлтый тёплый свет. Минхо поднял голову, посмотрел на него и на секунду задумался: кто ты? Та, что живёт там, с белым котом и розовым бантиком, с цветочными духами на запястьях, — кто ты? Он никогда её не видел. Да и не хотел видеть, если честно. Ему хватало кота. Но сегодня он смотрел на окно дольше обычного. А потом снова опустил глаза к экрану и написал новую сцену. Вместо кофты с пятном — осенний лист, прилипший к мокрому стеклу. Вместо балкона — пустая скамейка в парке, на которую падает первый снег. Это было хорошо. Правильно. Вписывалось в общую тональность. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, он знал: те две сцены он удалил только из файла. Не из головы.