Часть 3

***

Ночь за окном сгустилась окончательно. Февральская тьма была плотной, почти осязаемой, и только жёлтые прямоугольники окон в доме напротив разрезали её на неровные куски. Минхо сидел за столом, поджав под себя одну ногу, и смотрел на экран ноутбука. Текст нового фрагмента светился перед ним — сцена с осенним листом, сцена с пустой скамейкой. Аккуратно. Правильно. И совершенно безжизненно. Он потёр глаза. Часы на экране показывали половину первого ночи. Где-то на периферии сознания всё ещё крутилась та девушка. Кан Арин. Он не хотел о ней думать, но мозг — упрямая штука — подкидывал образы один за другим. Как она стояла на сцене в чужой толстовке и играла так, будто ей не двадцать, а все сорок, и за плечами — пара разводов, потерянный ребёнок и переезд в другой город. Как она потом, выйдя из образа, ссутулилась и стала обычной — хрупкой, немного растерянной. Как она удержала его за локоть. Как от неё пахло — он вспомнил это только сейчас, — жасмином. Или ландышем. Или и тем, и другим. Минхо мотнул головой. Это всё не имело значения. Мало ли талантливых первокурсниц на актёрском? Мало ли у кого цветочные духи? Мало ли белых котов с розовыми бантами? Совпадения. Просто совпадения. Он встал, прошёлся по комнате, размял затёкшую шею. Подошёл к балконной двери, проверил щель — холодный воздух тонкой струйкой тянулся внутрь, пахло зимой и мокрым бетоном. Кот не приходил уже пятую ночь подряд. Минхо начал привыкать к его отсутствию, но привычка эта была неприятной, как отвыкание от кофеина: тупая, ноющая пустота где-то под рёбрами. — И где тебя носит? — спросил он в темноту. Тишина. Он задёрнул штору и вернулся к ноутбуку. Сценарий не шёл. Минхо закрыл файл и открыл новый — просто чтобы занять руки. Пальцы замерли над клавиатурой. А потом напечатали:

«Она стояла на сцене и говорила о любви, которой у неё никогда не было. И была в этом до мурашек убедительна. А потом она ушла — в чужой толстовке, с чужим сценарием под мышкой, — и никто не знал, что она на самом деле чувствует. Может, она и сама не знала»

Минхо перечитал это дважды. Удалил. Написал другое:

«Актриса должна уметь врать. Это её работа. Хорошая актриса врёт так, что ты забываешь: она врёт. А когда вспоминаешь — уже поздно»

Удалил и это. Встал, потянулся до хруста в позвоночнике и пошёл спать.

***

Февраль перетёк в конец месяца — незаметно, как всегда бывает с последними неделями зимы. Снег то выпадал, то таял, и на тротуарах образовалась вечная слякоть, которую все ненавидели. До дедлайна по первому драфту дипломного сценария оставалось четыре дня. Минхо почти не спал. Он работал по ночам, днём ходил на пары как сомнамбула, а вечерами сидел с Сынмином в библиотеке или у него дома, доводя текст до ума. Они спорили. Иногда жёстко. Сынмин настаивал на чёткой структуре, Минхо упирался и защищал свои поэтические размытости. Но в этих спорах рождалось что-то настоящее — не просто текст, а живая ткань будущего фильма. Хёнджин, после того разговора в кафе, заметно притих. О Кан Арин он больше не заговаривал — по крайней мере, напрямую. Но Минхо иногда ловил на себе его взгляды: долгие, задумчивые, с какой-то непонятной надеждой. Хёнджин явно что-то знал или чувствовал, но молчал. И это молчание было подозрительнее любых слов. Чанбин приезжал дважды в неделю. Он был единственным, кто не говорил с Минхо ни о дипломе, ни о сценарии, ни о таинственной первокурснице. Он просто привозил еду, варил чай и сидел на диване с телефоном, создавая иллюзию, что Минхо не один в пустой квартире. Иллюзия была хрупкой, но работала. На третий день до дедлайна Минхо снова столкнулся с ней. Это случилось в библиотеке. Он сидел в дальнем углу читального зала, обложившись книгами по визуальной композиции, когда услышал знакомый голос. — Извините, здесь свободно? Он поднял голову. Кан Арин стояла напротив с ноутбуком в руках и смотрела на свободный стул за его столом. Та самая мятная кофточка — уже без пятна, должно быть, отстирала, — те же мягкие волны волос, те же гольфы в цвет. На плече — неизменная потрёпанная сумка с брелоком-котом. Минхо на секунду замер. Библиотека была большая, свободных мест — полно. Зачем ей именно этот стол? — Вообще-то занято, — сказал он прежде, чем подумал. Арин моргнула. Опустила взгляд на пустой стул, потом снова на Минхо. Уголки её губ чуть дрогнули — не обида, скорее лёгкое недоумение. — Простите, я думала... там же ничего нет. — Я друга жду. Это была ложь. Никакого друга он не ждал. Сынмин был на другой паре, Хёнджин — на репетиции, Чанбин — в академии. — Понимаю, — тихо сказала она и отступила на шаг. — Извините ещё раз. Она отошла к соседнему ряду стеллажей, нашла свободное место и села спиной к нему. Минхо проводил её взглядом. Тёмно-русый затылок, прямая спина, тонкая шея. Она открыла ноутбук и начала что-то печатать — быстро, сосредоточенно, не оглядываясь. «Зачем я это сделал?» — спросил он себя и не нашёл ответа. Врать было проще, чем впускать. Отталкивать — безопаснее, чем подпускать. Так он прожил этот год, так он жил сейчас. И это работало. Почти. Он опустил глаза в книгу и следующие два часа не поднимал головы. А когда поднял — стул, где сидела Арин, был уже пуст. В тот вечер он открыл файл со сценарием и дописал сцену, которой раньше не было. Девушка в поле. Она стоит спиной к камере и смотрит вдаль, на линию горизонта, где сходятся небо и трава. Ветер треплет её волосы. Она что-то держит в руке — не одуванчик, а белый камень. Маленький, гладкий, тёплый от солнца. Она разжимает пальцы, и камень падает в траву. Она не оборачивается. Конец. Минхо перечитал это и понял: нет. Не конец. Чего-то не хватало. Того самого луча, о котором говорил профессор Кан. Того самого «может быть, не всё ещё потеряно», которое он сам с трудом впускал в свою жизнь, не говоря уже о сценарии. Он закрыл ноутбук и подошёл к окну. В доме напротив, в том самом окне, свет ещё горел. «Кто ты?» — подумал он, глядя на жёлтый прямоугольник. И впервые за полгода ему стало по-настоящему любопытно.

***

За день до дедлайна они с Сынмином сидели в пустой аудитории и сводили текст в окончательный вариант. Сынмин читал вслух, иногда спотыкаясь на особенно пафосных фразах, иногда замолкая и задумываясь. Минхо ждал вердикта. — Знаешь, — сказал наконец Сынмин, откладывая распечатку, — это всё ещё странно. — В смысле? — В хорошем смысле. Это не похоже на дипломные сценарии, которые я читал у старшекурсников. Обычно все снимают либо социальную драму, либо комедию положений, либо триллер про студента, который сходит с ума от сессии. А у тебя... — он помолчал, подбирая слово. — У тебя медитация. Тихое такое размышление о том, что после зимы всегда приходит весна. Банально, если сказать словами. Но в образах — не банально. Сработает. — Думаешь? — Я знаю, — Сынмин стянул очки и потёр переносицу. — Но ты всё ещё увиливаешь. — От чего? — От актрисы. У нас готовый текст, Минхо. Через месяц — отбор. Ты уже знаешь, кого хочешь? Минхо отвёл глаза. Перед мысленным взором встали две фигуры: одна — расплывчатый силуэт Иссоль в синем платье, вторая — хрупкая девушка в чужой толстовке, уходящая по проходу между рядами. Он тряхнул головой. — Нет, — сказал он. — Пока нет. Сынмин внимательно посмотрел на него, но промолчал. Вечером того же дня Минхо сдал сценарий научному руководителю. Профессор Кан, получив файл, пробежал его глазами, хмыкнул и сказал: — Ко мне через неделю. Обсудим. — Спасибо. — Не благодари заранее. Я, может, разнесу его в пух и прах. — Я готов. Профессор поднял бровь, посмотрел на Минхо поверх очков и неожиданно усмехнулся. — Готов он. Иди уже. Минхо вышел из кабинета с чувством странного облегчения. Сценарий — каким бы он ни был — существовал. Двести гигабайт текста, идей и бессонных ночей уместились в один файл с пометкой. «финальный_драфт_готово». Это была маленькая победа. Очень маленькая. Но победа. Он шёл по коридору, когда заметил её. Кан Арин стояла у доски объявлений и что-то высматривала в списках. На ней снова была та мятная кофточка, но сегодня — с джинсами. Толстовки не было. Волосы собраны в низкий хвост, открывая шею и линию подбородка. Профиль у неё был острый, почти резкий, но мягкие волны волос смягчали эту резкость до чего-то очень гармоничного. Минхо прошёл мимо. Она его не заметила — слишком была увлечена списками. Он не остановился, не поздоровался, не извинился за тот случай в библиотеке. Просто прошёл мимо. Но запах — жасмин и что-то ещё, зелёное, весеннее — остался с ним до самого дома. И когда он открыл балконную дверь и увидел на лежанке белый комок шерсти, который наконец-то вернулся, — он наклонился, погладил тёплую спинку и невольно вдохнул. Кот пах цветами. Теперь Минхо знал, чем.

***

Утро первого марта встретило Кан Арин не так, как она планировала. Будильник, поставленный на семь утра, сработал честно. Он старался — вибрировал, пищал, даже, кажется, подпрыгивал на тумбочке. Но Арин, укутавшаяся в одеяло с головой, не слышала ровным счётом ничего. Ей снилось что-то тёплое — кажется, море, кажется, лето, кажется, кто-то держал её за руку и говорил что-то очень важное, чего она, проснувшись, так и не вспомнила. Когда она наконец разлепила глаза, солнце уже вовсю заливало комнату. Мартовский свет был мягким, чуть золотистым, он падал на голубой ковёр, на котором плясали пылинки, на белые стены с приколотыми к ним любительскими акварелями, на книжные полки, где вперемешку стояли учебники по актёрскому мастерству и потрёпанные томики вебтунов. Комната была маленькой, но уютной: плед крупной вязки на кровати, гирлянда на стене, горшки с неприхотливым плющом и традесканцией на подоконнике. Арин перевернулась на бок, сонно моргнула, глядя на залитый солнцем подоконник, — и подскочила. — Четырнадцать минут?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Как четырнадцать минут восьмого?! Она вскочила с кровати с такой скоростью, что одеяло коварно обмоталось вокруг лодыжек, и Арин с глухим стуком приземлилась на голубой ковёр. Пол под ковром оказался холодным — балконная дверь была приоткрыта, и за ночь мартовский воздух выстудил комнату. Арин застонала, потирая спину. — Почему я не могу просыпаться как нормальный человек? — пробормотала она, обращаясь то ли к себе, то ли к ковру, то ли к тому, кто в эту секунду появился на балконе. — Почему, а? Четыре мокрые лапки, холодные и слегка пахнущие улицей, прошлись прямо по её лицу. Арин взвизгнула и замахала руками, отбиваясь от наглого пушистого захватчика. — Минт! — она села на полу, глядя на кота, который с невозмутимым видом спрыгнул с неё и направился к своей миске. Белая шерсть его топорщилась от утренней влажности, розовый бантик на ошейнике чуть съехал набок. — Ты вообще совесть потерял? Я чуть не разбилась, а ты по моему лицу, как по половику? Минт обернулся, посмотрел на хозяйку янтарными глазами и издал короткое «мяу», которое можно было перевести как: «Ты сама виновата. Не спи до восьмого часа». — Где ты был? — Арин поднялась, морщась от боли в спине. — Опять гулял всю ночь? Я же волнуюсь, между прочим. Приличные коты спят дома. Приличные хозяйки, кстати, тоже... ох, ладно, какое там приличие, я проспала! Она заметалась по квартире. Спальня, гостиная, кухня — всё это было, по сути, одним пространством, разделённым только стеллажом и барной стойкой. Квартира была маленькая, но светлая: большие окна, светлое дерево пола, бежевые стены. На кухне стояли баночки с травами и сушёными цветами, на подоконнике — пара кактусов и горшок с геранью, которая каким-то чудом пережила зиму. Арин заправила кровать кое-как — одеяло сбилось комком, подушка упала на пол, ну и ладно, — и рванула в ванную. Душ был быстрым, почти спортивным: вода, гель, шампунь, смыть, вылезти. Она не закрыла балконную дверь полностью, чтобы Минт мог выйти, если захочет, и теперь мёрзла, вытирая волосы полотенцем. — И почему я такая безответственная? — бормотала она, глядя в зеркало. — У меня первый день второго курса. Второго, Минт, ты слышишь? Я уже не первокурсница, которая может позволить себе опоздать и мило улыбнуться. Нет, теперь я взрослая, серьёзная, ответственная... Минт, сидевший на пороге ванной, зевнул. Арин показала ему язык. С волосами сегодня творилось что-то невообразимое. Обычно послушные волны почему-то решили, что первый день семестра — отличный повод для бунта, и торчали во все стороны. Арин сушила их феном, потом сдалась, собрала в высокий хвост и оставила аккуратную чёлку, которая всё равно выбивалась из общей композиции. — Ладно, — сказала она своему отражению. — Сойдёт. Подумаешь, немного пушистая. Все ходят пушистые. Она вернулась в комнату и открыла шкаф. Выбор одежды был делом ответственным — первый день семестра задавал тон всему году. Арин перебрала несколько вариантов и остановилась на том, что сочеталось между собой и не требовало лишних движений: белые гольфы до колен поверх чёрных капроновых колготок, коричневые брючные шорты, белый облегающий лонгслив и рубашка в тон шортам. — Слои, Минт, — объясняла она, натягивая гольфы и чуть не падая при этом. — Искусство наслоения. Утром холодно — я в рубашке. Днём солнце — я без рубашки. Вечером опять холодно — я снова в рубашке. Гениально. Минт следил за ней с кровати, лениво помахивая хвостом. Времени на линзы не было. Арин вздохнула, глядя на коробочку с раствором, и махнула рукой: — Очки. Сегодня очки. Она надела тонкую металлическую оправу, поправила чёлку, схватила сумку — старую, потрёпанную, с брелоком в виде белого кота, — и запрыгнула в высокие сапожки на устойчивом каблучке. У зеркала задержалась на секунду: покрутилась, оценивая вид. Коричневые тона, белые гольфы, чёрный бомбер сверху. Аккуратно. Мило. По-студенчески, но с характером. — Нормально, — кивнула она себе. — Не идеально, но нормально. Балконная дверь всё ещё была приоткрыта. Арин, уже накидывая бомбер, подошла и закрыла её — не до конца, оставила щель, из которой тянуло утренней свежестью. — Гуляй, но недолго, — сказала она Минту. — И не ходи к соседу. Я серьёзно. У него наверняка аллергия на котов или что-то такое. Ты его донимаешь. Минт посмотрел на неё так, будто хотел сказать: «Ты правда думаешь, что я тебя послушаю?» Она насыпала ему корм в миску, налила свежей воды, быстро погладила тёплую пушистую голову и чмокнула в нос. — Я люблю тебя, даже когда ты ходишь по моему лицу. Веди себя хорошо. И выскочила за дверь. Замок щёлкнул. Арин сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, вылетела из подъезда — и замерла. Небо, ещё полчаса назад залитое солнцем, затянуло серыми облаками. Первые капли дождя упали на асфальт, оставляя на нём тёмные точки. Арин похлопала по карманам бомбера, потом по сумке, потом снова по карманам. Зонта не было. — Ну конечно, — пробормотала она, глядя на небо. — Зонт. Я же помнила о нём, когда выходила. Вчера. А сегодня нет. Мартовский дождь начинался медленно, но обещал разойтись всерьёз. Возвращаться домой — значит опоздать на первую пару окончательно. Бежать под дождём — значит прийти мокрой и растрёпанной. Выбор был из двух зол. — Первый день второго курса, — сказала Арин вслух, обращаясь неизвестно к кому. — Отлично. Просто отлично. Потрясающее начало. Она поправила очки, прижала сумку к груди и побежала. Каблучки застучали по мокрому асфальту, волосы растрепались от ветра и влажности, но она бежала и почти смеялась — потому что что ещё оставалось? Первый день второго курса начался. И он обещал быть очень, очень длинным. Арин бежала через кампус, мысленно проклиная мартовскую погоду, свою забывчивость и всё на свете. Дождь к тому моменту, когда она добралась до центрального корпуса, разошёлся уже всерьёз — холодные капли барабанили по асфальту, стекали по волосам, заставляли прохожих ускорять шаг и прятаться под козырьками. — Отлично, — бормотала Арин себе под нос. — Просто превосходно. Первый день второго курса. Мокрая, как мышь. Волосы... — она мельком глянула в отражение стеклянной двери, — волосы уже не просто пушистые, а натуральное гнездо. Челка прилипла ко лбу. Очки запотели. Красота. Она сдёрнула очки, протёрла их рукавом бомбера, толку ноль, бомбер тоже мокрый, и шагнула внутрь. В холле было тепло и шумно. Студенты, как и она, спешили на первые пары нового семестра, но большинство выглядели куда более собранными — кто-то успел с зонтами, кто-то приехал пораньше. Арин остановилась у автомата с кофе, пытаясь отдышаться и привести себя в порядок. — Арин-а! Голос был звонкий, радостный и до боли знакомый. Арин подняла голову и увидела, как к ней сквозь толпу пробирается девушка в ярко-жёлтом берете. Чхве Йонми — подруга, которую она приобрела в самом начале первого курса, в первую же неделю. Йонми была выше Арин на полголовы, носила неизменно безупречный макияж, даже в восемь утра, и имела привычку появляться именно тогда, когда Арин меньше всего хотела, чтобы её видели. — Ты посмотри на себя! — Йонми всплеснула руками, подходя ближе и оглядывая подругу с ног до головы. — Ты что, под дождём бежала? — Нет, я просто решила принять утренний душ в одежде, — Арин поправила очки. — Очень освежает. — Зонт где? — Дома. Скучает по мне. Йонми фыркнула, достала из своей сумки бумажный платок и начала промокать Арин лицо, не слушая слабых протестов. — Ты невозможна. Серьёзно. Как можно забыть зонт в первый день семестра? Ты же смотрела прогноз? — Я проспала. До прогноза ли? — Проспала? Ты? — Йонми на секунду замерла, потом покачала головой. — Ну, теперь я точно верю, что этот семестр будет необычным. Ты, самая собранная из всех, кого я знаю, проспала первый день. Это знак. — Знак чего? — Знак того, что всё идёт не по плану. А когда у тебя что-то одно идёт не по плану, обычно всё остальное тоже сыплется. Я уже боюсь. Арин тяжело вздохнула. Йонми, как всегда, была права. Арин действительно была человеком системы: списки, планы, расписания — всё это обычно работало как часы. Но стоило одному винтику выпасть — и весь механизм летел к чертям. Она давно это за собой замечала и так и не научилась с этим справляться. — Ладно, — сказала она, выбрасывая мокрый платок в урну. — Что сделано, то сделано. Ты не знаешь, где у нас первая пара? — В триста двенадцатой, кажется? Или в триста пятой? — Йонми нахмурилась, роясь в памяти. — Джисон должен знать, он всегда помнит такие вещи. — Джисон сегодня вообще здесь? — А где ему ещё быть? — Йонми пожала плечами. — Он перфекционист, не забыла? У него, наверное, уже и конспекты готовы, и программа на семестр расписана. Арин улыбнулась краешком губ. Джисон. Хан Джисон. Её друг детства. Человек, который знал её с тех пор, как они оба ещё не умели ходить. Две семьи — Кан и Хан — дружили поколениями. Их отцы вместе строили бизнес, их матери вместе ходили на шопинг и обсуждали детей. Джисон и Арин росли бок о бок: общие праздники, общие поездки, общие секреты. Когда Арин решила поступать на актёрский факультет, Джисон — неожиданно для всех, кто думал, что он пойдёт в бизнес, — выбрал факультет монтажа и постпродакшна. «Кто-то же должен делать твои фильмы», — сказал он тогда. И хотя это была шутка, в ней, как и во многих его шутках, скрывалась правда. Деньги в их семьях водились — и немалые. Арин никогда особенно не афишировала это. Её потрёпанная сумка, привычка одеваться в простые вещи и жить в маленькой квартирке, оплаченной, по официальной версии, «подработкой», легко вводили людей в заблуждение. Джисон был её противоположностью: он не кичился достатком, но и не скрывал его. Дорогие часы, последняя модель телефона, идеально скроенное пальто — он выглядел как человек, у которого всё под контролем. И, в общем-то, так оно и было. — Кстати, о Джисоне, — Йонми заговорщицки понизила голос и подхватила Арин под локоть, увлекая её к лестнице. — Ты знаешь, что он теперь староста группы? Я слышала, его назначили в конце прошлого семестра, но официально объявили только сегодня. — Да, он говорил. — И ты молчала?! — Йонми округлила глаза. — Арин, это же новость! Хан Джисон — староста! Это значит, у него теперь есть доступ к расписанию, аудиториям, спискам... — У него и так был доступ. Он же Джисон. — Это другое! Теперь официальный доступ! Арин не выдержала и рассмеялась. Смех у неё был тихий, чуть приглушённый — под стать голосу, — но Йонми ценила каждую его ноту. Заставить Арин смеяться было непросто, и подруга гордилась собой каждый раз, когда ей это удавалось. Они поднялись на третий этаж и сразу увидели Джисона. Он стоял у дверей аудитории 312 с планшетом в руках и что-то сосредоточенно в нём отмечал. Высокий, темноволосый, в идеально сидящей рубашке и с неизменным silver кольцом на указательном пальце. Увидев Арин, он поднял бровь и убрал планшет. — Ты мокрая. — Отличное наблюдение. Тебя не зря старостой сделали. — Ещё и язвишь, — он скользнул взглядом по её растрёпанным волосам, по очкам, по пятнам влаги на бомбере. — Зонт? — Дома. — Будильник? — Сработал. Я не сработала. Джисон усмехнулся и стянул с плеча рюкзак. Порывшись в нём, он извлёк свёрнутую в компактный цилиндр вещь — маленький складной зонт, явно дорогой, с прорезиненной ручкой и логотипом какого-то люксового бренда. — Держи. У меня есть второй. — Ты носишь с собой два зонта? — Я ношу с собой всё, что может понадобиться. И тебе, и мне, и, кажется, половине курса, — он сунул зонт ей в руку. — Не благодари. — Я и не собиралась, — Арин убрала зонт в сумку. — Спасибо. — Вот и поблагодарила. Йонми, наблюдавшая за этой сценой с выражением глубочайшего интереса, подпёрла щёку рукой и мечтательно вздохнула. — Вы такие милые. Друзья детства. Это так... трогательно. — Йонми, — в один голос сказали Арин и Джисон. — Молчу-молчу! — она подняла руки в защитном жесте. — Но вы правда милые. Джисон закатил глаза, Арин поправила очки. В этой компании роли давно распределились: Йонми — голос эмоций и главный поставщик сплетен, Джисон — голос разума, Арин — та, кто пытается держать всё под контролем и неизменно проваливается, когда одно звено выпадает. — Кстати, о сплетнях, — Йонми понизила голос и придвинулась ближе. — Вы слышали про дипломную работу старшекурсников? — Какую именно? — Джисон снова взялся за планшет. — Ли Минхо. Третьекурсник, сценарист-режиссёр. Говорят, он пишет что-то невероятное. Вся кафедра шепчется. Он в прошлом году был лучшим на курсе, хотя ходил мрачнее тучи. А теперь, говорят, его сценарий — это что-то совсем... необычное. Арин, услышав имя, чуть не поперхнулась воздухом. К счастью, ни Йонми, ни Джисон этого не заметили. — Я слышал, — кивнул Джисон. — Он работает в паре с Ким Сынмином. Тоже сильный сценарист. У них отбор актёров будет в конце марта. Многие хотят попасть. — А ты? — Йонми повернулась к Арин. — Ты не думала пробоваться? Арин вспомнила холодный взгляд Минхо в библиотеке. «Вообще-то занято». — Не знаю, — сказала она, поправляя сумку на плече. — Посмотрим. — «Посмотрим» — это «да, но я боюсь» или «нет, но я вежливая»? — уточнила Йонми. — Это «я ещё не решила». Джисон бросил на неё быстрый взгляд — слишком понимающий, слишком внимательный. Он всегда чувствовал, когда она что-то недоговаривала. Но промолчал. Как всегда, дал ей пространство. Прозвенел звонок. Арин, Йонми и Джисон вошли в аудиторию и заняли места. Первая пара началась — преподаватель что-то вещал о программе семестра, о сценической речи, о новых требованиях. Арин пыталась слушать, но перед глазами стоял Минхо на сцене, его усмешка, его слова в библиотеке. «Вообще-то занято». Лёд в голосе. Она не понимала, почему это всё ещё крутится в голове. Первая пара закончилась, плавно перетекла во вторую, а там и в третью. К полудню голова у Арин уже шла кругом: новые предметы, новые преподаватели, новые требования. Второй курс действительно начинался иначе, чем первый, — серьёзнее, жёстче, без скидок на «вы только втягиваетесь». На перемене они с Йонми и Джисоном заняли столик в углу студенческого кафе. Йонми, верная себе, тут же развернула оперативный штаб по сбору информации: кто куда поступил, кто с кем встречается, кто ушёл в академ, кто, наоборот, вернулся. — Вы слышали про четвёртый курс? — Йонми наклонилась вперёд, понижая голос. — Говорят, у них в этом году просто зверские дипломные. Один парень снимает триллер про студента, который живёт в библиотеке. Буквально живёт. Спальный мешок и всё такое. — Это не триллер, это документалка, — хмыкнул Джисон, набирая что-то в телефоне. — Я его знаю, он там реально ночует. — А ещё, — Йонми не дала себя сбить, — говорят, диплом Ли Минхо будет чем-то совершенно необычным. Вся кафедра шепчется. Арин, которая спокойно размешивала сахар в чае, подняла голову. Ли Минхо. Она запомнила это имя — у неё вообще была отличная память на имена и лица. Парень, в которого она врезалась в коридоре около месяца или двух назад, перед началом семестра. Высокий, тёмные волосы, холодный взгляд. Ноутбук чуть не выпал. Она тогда извинилась и убежала, а он остался стоять. Странный. Немного пугающий. Хёнджин-сонбэ говорил, что он талантливый. — Необычный — в хорошем смысле? — спросила Арин без особого интереса, скорее из вежливости. — Говорят, красиво и очень грустно. Визуальная поэма, минимум диалогов. Хёнджин-сонбэ рассказывал, — Йонми многозначительно подняла брови. — А уж Хёнджин-сонбэ знает всё. Они друзья. — Хёнджин-сонбэ про всех всё знает, — заметил Джисон, откладывая телефон. — Он по своей природе не может хранить информацию внутри. Она из него выливается, как из переполненной чашки. Арин улыбнулась и сделала глоток чая. Горячий, с бергамотом, из той самой коробки, которую она купила ещё зимой. Вкус был уютным, успокаивающим. — У них в конце марта отбор актёров, — продолжала Йонми, явно намекая. — Многие наши хотят пробоваться. Первокурсников, говорят, тоже допустят. — Ты хочешь? — спросила Арин. — Я? Нет, это не моё. У меня амплуа — бойкая подружка. А там, судя по описанию, нужна хрупкая героиня, которая страдает красиво и в основном молча. — Йонми кивнула на Арин. — Это твой типаж. Арин задумалась. Где-то в глубине души ей было интересно. Просто как актрисе. Просто как будущему профессионалу. Хороший дипломный проект — это шанс. Но ничего больше. Никакого личного интереса. — Может, попробуюсь, — сказала она, пожимая плечами. — Если время будет. — О, ты должна! — Йонми оживилась. — Я слышала, они с Ким Сынмином вместе работают. А Ким Сынмин — это, знаешь, такой парень... серьёзный, с ледяным лицом. Острый на язык. Но говорят, гений. — Ты про каждого второго парня на этом факультете говоришь «гений», — заметил Джисон. — Потому что я ценю интеллект! — Йонми вздёрнула подбородок. — Между прочим, это ценное качество. Джисон обменялся с Арин взглядом — тем самым, который говорил без слов: «Мы оба знаем, что она сейчас начнёт перечислять всех гениев кампуса, и это надолго». Так и вышло. Йонми, воодушевлённая темой, принялась перебирать старшекурсников, описывая их таланты и странности с такой детальностью, будто вела личное досье на каждого. Арин слушала вполуха, попивала чай и думала о том, что второй курс — это действительно другой уровень. Всё серьёзнее. Всё по-настоящему. — ...и конечно, Кан Арин, которая проспала первый день и забыла зонт, — вдруг вклинился голос Йонми в её мысли. — Джисон, ты можешь в это поверить? — Могу, — спокойно ответил Джисон. — Когда у Арин что-то одно идёт не по плану, всё идёт не по плану. Закон природы. — Эй! — возмутилась Арин, но без настоящей обиды. — Это было один раз! — В прошлом семестре ты забыла сценарий на показе. — Это другое. — А в позапрошлом — опоздала на экзамен. — Там пробки были! — А до этого, — Джисон задумался, явно перебирая в памяти их общее прошлое, — ты вышла из дома в разных ботинках. Йонми поперхнулась чаем. Арин закатила глаза, но губы её предательски дрогнули в улыбке. — Ладно. Ладно! Я поняла. Признаю. Я катастрофа, когда что-то идёт не по плану. — Ты не катастрофа, — Джисон чуть смягчился, уголки его губ дрогнули в той самой редкой, почти неуловимой улыбке, которую он приберегал для самых близких. — Ты просто слишком хорошо спланировала свою жизнь и теперь не знаешь, что делать с неожиданностями. — А ты знаешь? — Я ожидаю неожиданностей. Это другое. — О, мудрец Хан Джисон снова изрекает истины, — фыркнула Йонми, но тут же чмокнула его в щёку — Джисон отдёрнулся с выражением глубочайшего страдания на лице. — Мы тебя любим, не ворчи. — Я не ворчу. Я констатирую факты. Арин рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но глаза её засветились. Вот так, в этом кафе, в шуме студенческой болтовни, она чувствовала себя на своём месте. Йонми, которая всегда была чуть громче, чем требовала ситуация. Джисон, который всегда был чуть сдержаннее, чем хотелось бы. И она сама — между ними, как между двумя полюсами, которые каким-то чудом уравновешивали друг друга. — Ладно, — сказала Арин, вставая и собирая сумку. — У нас сейчас что по расписанию? — История театра, — сверился Джисон с планшетом. — Аудитория 210. — Тогда пошли. Хватит сплетен на сегодня. — Сплетен никогда не бывает достаточно, — заявила Йонми, но поднялась и закинула сумку на плечо. — Это топливо студенческой жизни. Они вышли из кафе. Дождь за окнами кончился, и сквозь облака даже пробивались робкие лучи мартовского солнца. Арин поправила очки и подумала, что день, который начался так безнадёжно, в итоге оказался не таким уж плохим. Иногда всё, что нужно, — это правильные люди рядом. И хотя бы один запасной зонт. В коридоре, когда они подходили к аудитории 210, мимо прошёл Хёнджин. Увидев Арин, он расцвёл своей неизменной улыбкой и помахал рукой. — Арин-а! Отлично выглядишь! Готова ко второму курсу? — Более-менее, сонбэ. — Если что — обращайся! И да, — он вдруг понизил голос, — я слышал, ты думаешь пробоваться на диплом Минхо? Это отличная идея! Ты подходишь, я серьёзно! Ладно, побежал, у меня пара через минуту! Он умчался, не дожидаясь ответа. Арин осталась стоять с приоткрытым ртом, а Йонми тихо захихикала за её спиной. — Вот видишь? Даже Хёнджин-сонбэ так считает! Арин вздохнула и вошла в аудиторию. До конца марта ещё месяц. Времени на раздумья много. Да и решать нужно будет, только если её вообще позовут. А пока — история театра и куча домашки. С Ли Минхо, этим холодным старшекурсником из коридора, её, скорее всего, больше ничего не связывало. Кроме случайного столкновения, которое она уже почти забыла. Вторая половина дня пролетела незаметно. История театра, потом сценическая речь, потом короткое собрание курса, на котором Джисон — в новой роли старосты — раздал всем обновлённое расписание и напомнил про дедлайны. Арин сидела в третьем ряду, подперев щёку рукой, и чувствовала, как усталость накатывает волнами. Всё-таки проспать, попасть под дождь и провести целый день на парах — это испытание даже для самого собранного человека. Когда последняя пара закончилась, за окнами уже снова сгустились тучи. Мартовская погода не могла определиться, чего она хочет: то солнце, то дождь. — Ты домой? — спросила Йонми, наматывая шарф. — Домой, — кивнула Арин. — Искупаюсь в горячей воде и лягу спать. Надеюсь, сегодня без приключений. — Я тебя провожу до выхода, — Джисон закинул рюкзак на плечо. — А то ты ещё потеряешься по дороге. — Я не теряюсь! — Ты забыла зонт и проспала. Сегодня всё возможно. Возразить было нечего. Они втроём спустились в холл, где уже толпились студенты, спешащие по домам или в общежитие. Йонма чмокнула Арин в щёку, потрепала Джисона по плечу и упорхнула — у неё ещё было какое-то собрание театрального кружка. Джисон и Арин вышли на крыльцо. Дождя пока не было, но воздух пах влагой и скорым вечером. Кампус постепенно пустел. — Ты точно нормально? — спросил Джисон, глядя на неё сверху вниз. — Точно. — Без приключений? — Обещаю. Джисон посмотрел на неё ещё секунду, потом кивнул — и, не сказав больше ни слова, пошёл в сторону своего дома. Арин проводила его взглядом и невольно улыбнулась. Друг детства. Он всегда был рядом — сколько она себя помнила. Надёжный, немного пафосный в своих люксовых штучках, но добрый. По-настоящему добрый, не напоказ. Она поправила сумку на плече и зашагала домой. Дорога заняла минут пятнадцать. Квартира встретила её тишиной и запахом сухих трав с кухонного подоконника. Арин скинула сапожки, повесила бомбер на крючок и первым делом закрыла балконную дверь — оставила-таки открытой. В комнате было прохладно, но не холодно. Март. — Минт? — позвала она. — Я дома. Прости, что поздно. Белый комок шерсти обнаружился на кровати — Минт спал, свернувшись клубком, и даже не пошевелился, когда хозяйка вошла. Только кончик хвоста дрогнул. — Отлично, — пробормотала Арин, стягивая очки и устало опускаясь на край кровати. — Ты спишь, а я тут, между прочим, чуть не погибла под дождём. Минт приоткрыл один глаз и снова закрыл. — И никто меня не пожалел, — она легонько почесала его за ухом. — Ладно, живи пока. Она приняла горячий душ, переоделась в домашнюю футболку и мягкие шорты, заварила чай и устроилась на диване с ноутбуком. За окном окончательно стемнело. В доме напротив зажглись жёлтые окна — десятки маленьких квадратов света. Одно из них горело особенно ярко. Арин посмотрела на него, сделала глоток чая и вдруг вспомнила — тот парень. Ли Минхо. Из коридора, месяц или два назад. Она врезалась в него, пролила сок, испачкала кофту. Он тогда стоял и смотрел на две капли на плитке, а она убежала, даже слова не дав сказать. — Странный тип, — пробормотала Арин и пожала плечами. Мало ли в университете странных типов? Каждый второй — артист. Каждый первый — с тараканами в голове. Ничего особенного. Она открыла учебник по истории театра и погрузилась в чтение. За окном шумел ветер. Минт проснулся, потянулся и бесшумно спрыгнул с кровати. Арин краем глаза заметила, как он направился к балконной двери — той самой, которую она, казалось, закрыла. Но, видимо, опять оставила щель. — Минт, — окликнула она, не поднимая головы от учебника. — Ты только что вышел, куда опять? Кот не ответил. Белая шерсть мелькнула в темноте балкона и исчезла за перилами. Пожарная лестница. Соседний дом. Арин вздохнула и вернулась к чтению. — Ладно, — сказала она пустой комнате. — Но только попробуй вернуться с грязными лапами. Я тебя в ванну засуну, честное слово. Тишина. Арин поправила очки, перелистнула страницу и подумала, что день всё-таки закончился хорошо. Спокойно. Без приключений. Завтра будет новый — и она встретит его собранной, с зонтом, с запасными линзами и с нормальной причёской. Никаких больше опозданий, столкновений и вишнёвых пятен. Никакого Ли Минхо. Просто второй курс. Просто жизнь.

***

Первое марта. Четвёртый курс. Для большинства студентов этот день был наполнен предвкушением — новый семестр, новые предметы, последний рывок перед выпуском. Для Ли Минхо это был просто ещё один день. Ещё одно утро, ещё одна пара, ещё один вечер в пустой квартире. Он проснулся рано. Не от будильника — по привычке, выработанной за последний год: просыпаться затемно, лежать несколько минут, глядя в потолок, потом заставлять себя встать. Пробежка вдоль набережной — холодный мартовский ветер, мокрый асфальт после ночного дождя. Душ. Кофе. Тишина. В университет он пришёл немного раньше обычного. Четвёртый курс — это звучало... странно. Как будто всё должно было измениться, но ничего не изменилось. Те же коридоры, те же стены, те же лица. Просто теперь он — старшекурсник. Дипломник. Почти выпускник. — Минхо! Хёнджин догнал его у входа в главный корпус. Растрёпанный после утренней репетиции, но с неизменной сияющей улыбкой. В руках — два стакана кофе, один из которых он тут же сунул Минхо. — С четвёртым курсом нас! Представляешь? Мы уже четвёртый курс! Ещё год — и всё, прощай, альма-матер, здравствуй, взрослая жизнь! Я уже боюсь! — Доброе утро, Хёнджин, — Минхо взял кофе и сделал глоток. Американо. Без сахара. Как он любил. — Доброе! Сынмин тоже скоро подойдёт, он писал, что опаздывает на пять минут. Сынмин — опаздывает! Ты можешь в это поверить? Мир рушится! — Значит, действительно новый семестр, — хмыкнул Минхо. Они вошли в холл. Здесь уже толпились студенты — первокурсники, которые ещё путались в расписании, второкурсники, которые чувствовали себя увереннее, третьекурсники с озабоченными лицами. И они — четвёртый курс. Элита. Или что-то вроде того. Минхо обвёл взглядом толпу, и на секунду его внимание привлекла знакомая фигура. Девушка в коричневых тонах и белых гольфах, с мокрыми после дождя волосами, поправляла очки у автомата с кофе. Кан Арин. Та самая первокурсница — теперь уже второкурсница, — которую Хёнджин так настойчиво рекомендовал на роль. Она его не заметила. Смотрела в свой стаканчик, что-то говорила подруге в жёлтом берете и улыбалась — тихо, краешком губ. Минхо отвёл взгляд. — А, вижу Сынмина! — Хёнджин замахал рукой. — Сынмин-а! Мы здесь! Ким Сынмин подошёл к ним — спокойный, собранный, с неизменным планшетом в руках и чаем в многоразовом стаканчике. Единственный человек, который в новом семестре выглядел так же, как и в старом. — Ты опоздал, — заметил Минхо. — На три минуты. Это не опоздание, это задержка. — Ты всегда говоришь, что опоздание — это неуважение к чужому времени. — Я пересмотрел свои взгляды. Чужая пунктуальность оказалась переоценённой, — Сынмин отхлебнул чай. — Пойдёмте. Первая пара — организация дипломного проекта. Нам с тобой, Минхо, это особенно актуально. Они направились к аудитории. По пути Хёнджин, как водится, щебетал без умолку — про новую пьесу, про репетиции, про то, что в этом семестре у них совместный проект актёрского и режиссёрского факультетов, и это «потрясающе, вы не понимаете, сколько талантов!». — Кстати, о талантах, — Хёнджин понизил голос и заговорщицки подмигнул Минхо. — Ты уже решил насчёт актрисы? Арин, между прочим, сегодня на парах была. Я её видел. Она всё ещё идеально подходит, я тебе говорю. — Хёнджин. — Что? Я просто напоминаю! Через месяц отбор. Ты должен хотя бы посмотреть её. — Я посмотрю всех, кто запишется на отбор, — ровно ответил Минхо. — Без исключений. — Но её особенно! — Без исключений, Хёнджин. Сынмин бросил на Минхо короткий взгляд, но ничего не сказал. За последние недели он научился различать, когда Минхо действительно злится, а когда просто ставит границы. Сейчас было второе. Первая пара прошла продуктивно. Профессор Ким рассказывала о сроках: сценарий — готов и утверждён, теперь — препродакшн, раскадровка, подбор актёров, репетиции. Съёмки начнутся в апреле. К маю нужно отснять основной материал. Монтаж и постпродакшн — летом. Защита — в октябре. — У нас всё идёт по плану, — сказал Сынмин, когда они вышли из аудитории. — Сценарий утверждён. Теперь главное — найти актрису. — Найдём. — Ты всё ещё настроен скептически? — Я настроен профессионально, — ответил Минхо. — Найду лучшую из тех, кто придёт. Без личных симпатий. Без рекомендаций Хёнджина. Чистый отбор. — А если лучшей окажется именно она? Минхо помолчал. Перед глазами снова всплыла та сцена в малом зале: Кан Арин на сцене, её тихая, разрывающая сердце игра. И её же — в коридоре, с вишнёвым пятном на мятной кофте, извиняющаяся и убегающая. — Значит, это будет она, — сказал он наконец. — Но не потому, что Хёнджин так хочет. — Разумно, — Сынмин кивнул. — Ладно, я в библиотеку. Встретимся вечером? — Нет. Сегодня домой. — Хорошо. Не засиживайся допоздна. — Постараюсь. --- Вечером Минхо вернулся в пустую квартиру. Скинул куртку, бросил ключи на тумбочку и первым делом подошёл к балконной двери. Ещё днём он оставил её приоткрытой — специально. Глупо, наверное. Кот не приходил уже больше недели, и он не знал, вернётся ли он снова. Но привычка оказалась сильнее. Он сидел за столом, открыв ноутбук. Раскадровка. Нужно было продумать визуальный ряд — сцену за сценой, кадр за кадром. Поле. Одуванчик. Река на закате. Руки на подушке. Пустая скамейка. Он работал молча, методично, изредка отвлекаясь на глоток остывшего чая. За окном стемнело. В доме напротив, в том самом окне, загорелся жёлтый свет — раньше обычного. Хозяйка, видимо, тоже была дома. Минхо посмотрел на окно, потом на часы. Половина десятого вечера. Он снова повернулся к экрану, когда услышал шорох. Тихий, почти неразличимый — но он знал этот звук. Когти по бетонному полу балкона. Мягкие шаги. Минхо встал и отдёрнул штору. На пороге балконной двери, в узкой щели между створкой и рамой, сидел белый кот. Мокрый, взъерошенный, с насквозь промокшим розовым бантиком на ошейнике. Кот поднял голову, посмотрел на него янтарными глазами и требовательно мяукнул. — Заходи, — Минхо отступил, пропуская его внутрь. — Где ты был? Я думал, ты уже не придёшь. Кот прошёл на кухню с таким видом, будто имел полное право здесь находиться. Вспрыгнул на свой стул. Сел. Поджал хвост. Минхо налил молока в блюдце, поставил перед ним и сел напротив. Кот пил жадно, быстро — видно было, что проголодался и замёрз. — Твоя хозяйка вообще знает, где ты шляешься по ночам? — спросил Минхо, глядя на него. — Наверное, нет. Наверное, она думает, что ты спишь дома. Кот оторвался от блюдца и посмотрел на него. В янтарных глазах не было ни капли вины. — Ладно, — Минхо вздохнул. — Я не твой хозяин. Мне нечего тебе предъявлять. Позже, лёжа в постели и глядя в потолок, он услышал, как кот устраивается на своём обычном месте — на стуле в кухне. Слышно было тихое мурчание, ровное и успокаивающее, как белый шум. В доме напротив свет в окне погас. Минхо закрыл глаза. Завтра будет новый день. Четвёртый курс. Диплом. Отбор актёров через месяц. Но сегодня — только эта тишина, этот кот на кухне и это странное, почти забытое чувство, похожее на то, что он испытывал когда-то давно, в прошлой жизни. Чувство, что он не совсем один.

***

Утро второго марта началось для Минхо с мурчания. Не с будильника, не с солнечного луча, пробившегося сквозь шторы, а с низкого, вибрирующего звука, который доносился откуда-то из района его груди. Он открыл глаза. Белый кот сидел у него на животе и, прищурив янтарные глаза, мурчал так, будто заводил трактор. Заметив, что хозяин квартиры проснулся, кот перестал мурчать и требовательно мяукнул — очевидно, намекая, что завтрак по расписанию, а персонал опаздывает. — Ты вообще-то не мой кот, — хрипло сказал Минхо. Кот наклонил голову набок и посмотрел на него с выражением, которое ясно говорило:

«Это не моя проблема».

— Ладно. Встаю. Он налил коту молока, себе сварил кофе и сел за стол, проверяя расписание. Сегодня была всего одна пара, зато важная — консультация по дипломному проекту с профессором Каном. А после — свободный день. Кот, допив своё молоко, не ушёл. Вместо этого он обследовал квартиру с дотошностью инспектора: проверил диван, обнюхал книжные полки, зачем-то залез под стол и, наконец, устроился на подоконнике, глядя на улицу. — Ты сегодня решил остаться? — спросил Минхо. — Не идёшь домой? Кот дёрнул ухом, но не пошевелился. — Как хочешь. Минхо собрался и ушёл в университет, снова оставив балконную дверь приоткрытой. Если кот захочет уйти — уйдёт. Если нет — значит, вернётся вечером. К этому он уже привык.

***

День пролетел быстро. Консультация с профессором Каном прошла на удивление хорошо — старик был в хорошем настроении и даже похвалил второй драфт сценария. «Вот теперь я вижу свет, — сказал он, постукивая трубкой о край пепельницы. — Раньше была только тьма, а теперь — свет в конце. Это правильно». Минхо кивнул и записал замечания — мелкие, технические, ничего критичного. После консультации они с Сынмином сели в холле обсудить дальнейший план. Разложили на журнальном столике распечатки, заметки и календарь. — Сценарий почти готов, — сказал Сынмин. — Сейчас главное — актриса. Отбор через три недели. Я поговорил с профессором Ким, она даст нам малую сцену для прослушиваний двадцать четвёртого марта. — Список уже есть? — Пока предварительный. Я попросил старост младших курсов разослать объявление. Откликнулось человек пятнадцать. Но это пока — ближе к дате будет больше. — Хорошо. — И ещё, — Сынмин сделал паузу. — Хёнджин вчера вечером прислал мне сообщение. — Что за сообщение? — Он просил меня убедить тебя дать шанс Кан Арин. Минхо откинулся на спинку дивана и вздохнул. — Он не сдаётся, да? — Ты же знаешь Хёнджина. Когда он во что-то верит, он будет твердить об этом до конца. И знаешь... — Что? — Я посмотрел записи её работ с первого курса. То, что есть во внутренней базе факультета. Этюды, учебные сцены. Она действительно хороша. Минхо долго молчал, глядя на распечатки перед собой. Потом поднял глаза на Сынмина. — Я сказал Хёнджину и скажу тебе: я не буду её выделять. Если она запишется на отбор — я посмотрю её так же, как всех остальных. Если она окажется лучшей — возьму. Если нет — нет. Это справедливо. — Большего я и не прошу, — кивнул Сынмин. — Просто... не закрывайся от неё только потому, что Хёнджин слишком настойчив. Она не виновата в том, что он её фанат. Минхо фыркнул. — Заметано. Вечером он вернулся домой и первым делом проверил квартиру. Кот ушёл. Блюдце было пустым и уже высохшим, лежанка на балконе — холодной. Минхо закрыл балконную дверь, потом снова приоткрыл — на случай, если ночной гость решит вернуться. За окнами сгущались мартовские сумерки. Он сел за стол, открыл ноутбук и начал работать над раскадровкой. Поле, одуванчик, девушка со спины. Теперь её образ стал ему яснее: хрупкая, но сильная. Светлая, но с внутренней тенью. Кто-то, кто может улыбаться так, будто у неё внутри играет солнце, хотя она сама этого солнца не видит. Так он написал в заметках на полях сценария. Он думал об актрисах. Думал об отборе. Вспоминал лица старшекурсниц, которых видел в работах. Ни одно не подходило идеально. Где-то на краю сознания мелькало лицо Арин с той репетиции — но он отгонял его. Профессионализм. Никаких личных симпатий. Чистый отбор. В доме напротив зажёгся жёлтый свет. Хозяйка была дома. Минхо посмотрел на окно, потом перевёл взгляд на пустую лежанку у балконной двери. Кот не пришёл ни в эту ночь, ни в следующую, ни через день. Но Минхо всё равно оставлял дверь приоткрытой. На всякий случай.

***

Прошла неделя, потом вторая. Университетская рутина захватила всех: пары, репетиции, консультации. Минхо и Сынмин довели сценарий до финального состояния, разослали приглашения на отбор, забронировали малую сцену на двадцать четвёртое марта. Хёнджин, к его чести, больше не упоминал Арин в каждом разговоре. Но Минхо иногда ловил его взгляды — долгие, задумчивые, с той же непонятной надеждой, что и раньше. В середине марта, за неделю до отбора, Минхо столкнулся с ней снова. Это случилось в библиотеке. Он сидел над книгами по визуальной композиции, когда заметил её у соседнего стеллажа. Она стояла к нему спиной, водила пальцем по корешкам и что-то тихо напевала себе под нос. Сумка с брелоком-котом висела на плече. Тёмно-русые волосы — сегодня не в хвосте, а распущенные, мягкими волнами спускающиеся ниже лопаток. Она его не видела. Нашла нужную книгу, вытащила её, прижала к груди и пошла к выходу. Минхо проводил её взглядом. В голове что-то щёлкнуло — не мысль, скорее ощущение. Он не мог его сформулировать. Просто что-то было не так. Что-то ускользало от понимания. Он мотнул головой и вернулся к книгам. Двадцать четвёртое марта всё ближе. Сейчас главное — отбор. Всё остальное — потом.

***

Ночью, за два дня до отбора, он сидел на кухне и пил чай. Работать не хотелось. Думать о чём-то конкретном — тоже. Он просто смотрел в окно на спящий город. Шорох. Знакомый, почти родной. Минхо встал и открыл балконную дверь. Белый кот скользнул внутрь, как будто и не пропадал на две недели. Шерсть его была сухой и тёплой — видимо, мартовская погода сегодня была милостива. — Вернулся, — сказал Минхо. Кот не удостоил его ответом. Прошёл на кухню, сел у миски и посмотрел с выражением «я жду». Минхо налил молока. Кот принялся пить, а он сел напротив и долго смотрел на него. — Ты знаешь, что через два дня у меня важный день? — спросил он. — Отбор актёров. А у меня до сих пор нет главной героини. Кот оторвался от блюдца и посмотрел ему прямо в глаза. — И ещё, — Минхо помолчал. — Есть одна девушка. Второкурсница. Мой друг считает, что она идеально подходит. А я... я не знаю. Что-то меня останавливает. Кот моргнул. — Ты бы её взял? Кот снова моргнул, потом повернулся к блюдцу и продолжил пить. — Понятно, — Минхо усмехнулся. — От тебя совета не дождёшься. Он допил чай, вымыл кружку и отправился спать. Кот остался на кухне — свернулся клубком на своём стуле, как делал это десятки, если не сотни раз до этого. Завтра суббота. Послезавтра — воскресенье, двадцать четвёртое марта. День, когда всё решится.