Часть 5

***

Пятница, 29 марта Пятница прошла под знаком подготовки. Минхо встретился с оператором — долговязым старшекурсником по фамилии Чон, который снимал уже две дипломные работы и считался лучшим на курсе. Они обсудили световые схемы для сцены в поле. Вернее, для имитации поля — настоящие съёмки на природе были запланированы на апрель, а пока предстояло работать в павильоне. — Задник будем ставить, — говорил Чон, лениво жуя жвачку и листая раскадровку. — Зелёный экран или ткань. Свет — мягкий, рассеянный, как на рассвете. Чтобы кожа светилась. — Чтобы тени не было, — добавил Минхо. — Или почти не было. Только лёгкий контур. — Понял. Сделаем. Потом была встреча с художницей по костюмам — девушкой с четвёртого курса, которая согласилась работать над проектом за символическую плату и строчку в портфолио. Минхо показал ей эскизы: лёгкое платье для сцены в поле, тёмное — для финала. Она кивала, делала пометки в скетчбуке, обещала подготовить пробные варианты к первой репетиции. Сынмин прислал подтверждение от Арин: «Ответила. Примет. Будет на репетиции в понедельник». Минхо прочитал сообщение и ощутил странное облегчение. Будто часть пазла встала на место. Вечером он вернулся домой. Кота не было. Он не появлялся уже два дня — видимо, наконец вернулся к хозяйке. Минхо даже немного скучал по утреннему мурчанию и наглой белой морде на подушке. Но, с другой стороны, это было правильно. Кот должен быть дома. С той, кто его любит. Он сел за стол и открыл сценарий. Страницы были уже потрёпанные, исписанные пометками. Сцена первая: «Поле. Девушка стоит спиной к камере. Ветер. Одуванчик». Теперь у этой девушки было имя. Кан Арин. И лицо. И голос. В понедельник она войдёт в репетиционный зал. И всё начнётся.

***

Пятница была днём, когда Арин наконец осознала, что согласилась. Не просто получила письмо и обрадовалась, а по-настоящему поняла: с понедельника она — главная актриса дипломного проекта. С понедельника у неё репетиции. С понедельника она работает с Ли Минхо и Ким Сынмином. — Ты выглядишь так, будто готовишься к экзамену, — заметил Джисон, когда они встретились в коридоре. — Я готовлюсь к репетиции. Это почти экзамен. — Выучи текст? — Там почти нет текста. В том-то и сложность. Джисон присвистнул. Он знал, что молчаливые роли — самые тяжёлые. В них не спрячешься за слова. Только тело, лицо, дыхание. Всё на виду. — Справишься, — сказал он. — Если нужна будет помощь с прогоном — я свободен в выходные. — Спасибо. Я, наверное, позвоню. Вечером Арин сидела дома с распечаткой сценария. Сынмин-сонбэ прислал полную версию — раньше она видела только отрывки для прослушивания. Теперь перед ней была вся история: короткая, чуть больше десяти страниц, но плотная, как сжатая пружина. Сцены сменяли друг друга. Поле. Река. Комната. Пустая квартира. Осенний лист на мокром стекле. Пустая скамейка. Снова поле. Она читала медленно, пытаясь понять героиню. Не просто сыграть — понять. Кто она? Почему она ждёт? Кого потеряла? Почему не говорит ни слова? Минт лежал на её коленях, мурчал и грел. Арин рассеянно гладила его и думала. Сценарий был странным — светлым и тёмным одновременно. Как будто автор пытался написать надежду, но не до конца в неё верил. Или верил, но боялся. — Интересно, кто из них двоих больше автор? — спросила она вслух. — Минхо или Сынмин? Минт дёрнул ухом. Арин усмехнулась. — Мне, конечно, больше нравится Сынмин-сонбэ. Спокойный, понятный. Но пишут так не от спокойствия. Так пишут от боли. А боль — это, наверное, Минхо. Кот зевнул. — Ладно, — сказала Арин, закрывая сценарий. — В понедельник узнаем.

***

Суббота, 30 марта В субботу Минхо уехал из дома в шесть утра. Не на пробежку — на электричку. Он решил съездить на натуру — настоящее поле за городом, которое они с Сынмином выбрали для съёмок ещё зимой. Нужно было проверить свет в утренние часы, понять, как ложится тень, как ведёт себя ветер. Поле встретило его тишиной. Мартовская трава была ещё сухой и жухлой, но кое-где уже пробивалась зелень. Горизонт был чистым и бесконечным. Минхо стоял посреди этого простора и думал о том, что через пару недель здесь будет стоять камера. А перед ней — она. Кан Арин. В лёгком платье, с одуванчиком в руке. Он мысленно выстроил кадр. Вот здесь — точка съёмки. Вот здесь — она. Ветер с запада. Свет — утренний, мягкий. Он записал всё в заметки телефона, сделал несколько фото и уже собирался уходить, когда заметил, что у края поля цветёт одуванчик. Один-единственный. Жёлтый, яркий. Минхо сорвал его и повертел в руках. Потом, сам не зная зачем, аккуратно положил в карман куртки. Домой он вернулся к обеду. Кот снова был у него — сидел на балконе и жмурился от солнца. — Ты что, теперь здесь живёшь? — спросил Минхо, заходя в квартиру. Минт спрыгнул с перил и зашёл следом. — Понятно. Значит, официально переехал. Вечером Минхо работал над финальной версией репетиционного плана. Первая неделя — знакомство со сценарием, этюды, поиск образа. Вторая — прогон сцен. Третья — работа с реквизитом. Четвёртая — выезд на натуру. Он расписывал каждый день, каждый час. Всё должно было идти чётко. По плану. Без сбоев. Он отправил расписание Сынмину и получил короткий ответ: «Годится». Потом, без паузы, второе сообщение: «В понедельник в 10. Малая сцена. Она придёт». — Знаю, — сказал Минхо вслух. — Я буду там.

***

В субботу Арин проснулась поздно — впервые за неделю. За окном светило солнце. Минт, который вчера ночью снова куда-то уходил, теперь лежал на подоконнике и грелся в лучах. — Вот как ты выглядишь, когда высыпаешься, — сказала она коту. — А когда гуляешь ночами — ты мокрый и взъерошенный. Может, тебе пересмотреть режим? Минт потянулся и не ответил. Она провела утро за изучением сценария. Перечитала его трижды. Потом встала посреди комнаты и попробовала проиграть первую сцену — поле, ветер, одуванчик. Без реквизита, без камеры. Просто представить. Дыхание сбилось — она слишком старалась. Сделала паузу. Попробовала снова. Лучше. Джисон позвонил в полдень: — Ты просила помочь с прогоном. У меня есть пара часов. Приехать? — Да, пожалуйста. Только давай не дома — в парке? Мне нужно пространство. Они встретились в парке через час. Мартовское солнце было ярким, но воздух ещё хранил зимнюю прохладу. Арин встала на открытой лужайке, а Джисон отошёл на несколько шагов и включил камеру на телефоне. — Я запишу, потом посмотришь. — Давай. Она проиграла сцену. Джисон снимал молча, не комментируя. Потом они вместе посмотрели запись: Арин — маленькая фигурка на фоне голого парка, ветер треплет волосы, лицо спокойное, но в глазах — то самое «что-то». Ей самой понравилось. Не идеально, но близко. — Хорошо, — сказал Джисон. — В понедельник справишься. — Думаешь? — Знаю, — он убрал телефон. — У тебя есть неделя на раскачку. Но ты уже понимаешь героиню. Это главное. После парка они зашли в кофейню. Арин рассказывала о сценарии, о том, что он кажется ей «светлым и тёмным одновременно», и что автор явно пережил что-то тяжёлое. Джисон слушал и кивал. — Это писал Минхо, — сказал он. — Сынмин больше структурировал и доводил до ума. Но история изначально его. — Откуда ты знаешь? — Спросил. У меня есть знакомые на их курсе. — А, — Арин задумалась. — Тогда понятно. В сценарии чувствуется... боль. Очень личная. Я не хочу лезть в его жизнь, но чтобы сыграть — нужно понимать. — Ты справишься, — повторил Джисон. — Ты всегда справлялась. Вечером Арин снова сидела дома со сценарием. Минт, который сегодня решил остаться, лежал рядом. Она гладила его и думала о понедельнике. О Ли Минхо. О том, что с ним будет трудно. Но, может быть, это и к лучшему. Трудности закаляют. — Я готова, — сказала она коту. — Почти. Минт замурчал.

***

Воскресенье, 31 марта. Канун Воскресенье прошло в тишине. Минхо остался дома. Проверил репетиционный план, доработал световые схемы, созвонился с художницей — костюмы почти готовы. Всё было на своих местах. Завтра — первая репетиция. Кот снова исчез под утро. Минхо, проснувшись, не нашёл его ни на подушке, ни на стуле. Только пустое блюдце и холодная лежанка. Он машинально налил свежего молока — на случай, если Минт вернётся вечером, — и сел за стол. Мысли крутились вокруг завтрашнего дня. Первая встреча не как случайных прохожих, а как режиссёра и актрисы. Он должен быть профессионалом. Спокойным. Собранным. Никаких лишних взглядов, никаких намёков на то, что где-то в голове сидит нелепая догадка про кота, про духи, про жёлтое окно. Просто работа. Вечером он вышел на балкон. В доме напротив горел свет. Тот самый, привычный, жёлтый. Минхо смотрел на него и думал: «Если это правда ты — завтра я узнаю». Если нет — он выбросит эту мысль из головы раз и навсегда. Больше никаких совпадений. Только факты.

***

Воскресенье Арин провела дома. Стирала, готовила, перебирала вещи в шкафу. Обычные домашние дела, за которыми можно было спрятаться от беспокойства. К вечеру она выбрала одежду для завтрашней репетиции: удобные джинсы, мягкий свитер, никаких каблуков. Что-то простое. Что-то, в чём легко двигаться. Волосы она решила оставить распущенными — так проще будет работать с образом. Минт сидел на подоконнике и смотрел на улицу. — Завтра важный день, — сказала Арин, садясь рядом. — Я пойду на репетицию. С Ли Минхо. Помнишь его? Высокий, тёмные волосы, хмурый. Врезалась в него пару месяцев назад. Не самый приятный человек. Кот дёрнул хвостом. — Но Сынмин-сонбэ будет там же. Он хороший. С ним спокойно. Так что, думаю, всё пройдёт нормально. Она налила чай и села на диван, поджав под себя ноги. Сценарий лежал на столике — уже привычный, родной. Она знала его почти наизусть, хотя текста там было всего ничего. — Странно, — сказала она коту, который перебрался к ней на колени. — Я почти не нервничаю. Просто... жду. Как будто всё идёт так, как должно. Минт замурчал. В доме напротив горело то самое окно. Арин посмотрела на него, допила чай и погасила свет. Завтра — первый день. Завтра всё начнётся. Она закрыла глаза и уснула. А за стеной, в соседнем доме, горел жёлтый свет — и не гас до полуночи.

***

Утро понедельника встретило Арин тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только ранней весной, когда за окном ещё сумерки, а воздух уже пахнет — оттаявшей землёй и чем-то свежим, почти неуловимым. Она открыла глаза и первым делом повернула голову к подушке рядом. Пусто. Только небольшая вмятина на том месте, где обычно спал Минт. — Опять, — прошептала она. Балконная дверь была приоткрыта — тонкая полоска утреннего холода тянулась в комнату. Арин села на кровати, спустила ноги на голубой ковёр и потянулась за телефоном. Шесть утра. Репетиция в десять. Можно было лечь обратно и спать ещё минимум два часа, но сна уже не было ни в одном глазу. — Ну и ладно, — сказала она сама себе и сунула ноги в мягкие тапочки. Квартира встретила её прохладой. Арин поёжилась, прошла к выключателю, но вместо верхнего света включила гирлянду — ту самую, что висела над книжными полками и вдоль оконного проёма. Маленькие тёплые лампочки зажглись одна за другой, и комната наполнилась мягким золотистым свечением. Сразу стало уютнее. Как будто ночь ещё не закончилась, но уже была готова уступить место чему-то новому. На кухне она включила чайник и потянулась к банке с чаем. Бергамот. Всегда бергамот. Она заварила его в любимой кружке — белой, с нарисованным на боку маленьким белым котом, — и, обхватив ладонями тёплый керамик, вышла на балкон. Утро было холодным. С реки тянуло влажным ветром, небо только начинало светлеть на востоке. Арин стояла, облокотившись на перила, и смотрела на пожарную лестницу, по которой Минт обычно уходил. Лестница тянулась вниз и вверх, соединяя балконы соседних квартир. Куда он ходил? К кому? Она перевела взгляд на дом напротив — серый, спящий, с тёмными окнами. Только одно окно, на четвёртом этаже, ещё горело тусклым жёлтым светом. — Может, ты там? — пробормотала она. — Греешься у кого-то на подушке? Ветер дёрнул её за край пижамной футболки, пробрался под ткань. Арин поёжилась и вернулась в квартиру. Догадки подождут. Сегодня важный день. До репетиции было больше трёх часов. Времени — вагон. Она не спеша допила чай, размышляя о сценарии. Героиня. Девушка в поле. Та, что ждёт. Та, что не говорит ни слова. Арин мысленно перебирала сцены, пытаясь нащупать её настроение. Утренняя тишина, золотистый свет гирлянды, холодный воздух с балкона — всё это было созвучно тому, что она чувствовала в сценарии. Тихая грусть. Ожидание без гарантии. Надежда, которая боится себя назвать. Она поставила кружку в раковину и пошла в душ. Горячая вода смыла остатки сна. Арин стояла под струями, запрокинув голову, и думала о том, что сегодня всё начнётся. Первая репетиция. Первая встреча — уже не как случайных прохожих, а как режиссёра и актрисы. Она не нервничала. Скорее, чувствовала странное, сосредоточенное спокойствие. Так бывает перед выходом на сцену. Выйдя из душа, она завернулась в полотенце и села на кровать. Из тумбочки достала небольшую косметичку — пользовалась она ей редко, но краситься умела хорошо. Легкий тон, чтобы выровнять кожу. Капля румян. Тушь. И тонкие чёрные стрелки — те, что добавляли её мягкому, почти детскому лицу немного серьёзности. Она работала кисточкой аккуратно, без спешки. Сегодня она в линзах — очки остались лежать на тумбочке. В зеркале отражалась другая Арин. Та, что была готова. К тому времени, как она закончила, волосы почти высохли. Она тронула их рукой — мягкие, волнистые, всё ещё немного влажные у корней. Сегодня ей хотелось чего-то более чёткого, чем обычные волны. Она включила плойку и, прядь за прядью, превратила мягкие волны в упругие кудри — не кукольные, а естественные, как будто ветер закрутил их и оставил так. Потом собрала волосы в высокий объёмный пучок, выпустила чёлку и несколько коротких прядей у висков. Получилось легко, воздушно и при этом аккуратно. С одеждой она определилась быстро. Светло-серый свитер — мягкий, без горла, открывающий шею и ключицы, с чуть свободными рукавами. Светло-синяя джинсовая юбка выше колена. Чёрные капроновые колготки. Белые гольфы почти до середины икр — её любимый приём, добавляющий образу чуть наивности. Светло-коричневые угги — удобно и тепло. Она покрутилась перед зеркалом. Серьёзно, но по-весеннему. По-деловому, но без официоза. — Сойдёт, — кивнула она своему отражению. Перед выходом она насыпала корм в миску Минта — на случай, если кот вернётся раньше неё, — и проверила балконную дверь. Оставила щель. Потом накинула чёрный кожаный бомбер, взяла сумку с брелоком-котом и зонт Джисона, тот самый, люксовый, который он дал ей в первый день семестра и который она до сих пор не вернула, и на секунду задержалась у порога. Сумка. Сценарий. Ключи. Телефон. Духи. Она взяла с полки маленький флакон — жасмин и ландыш, лёгкий, весенний, — и брызнула на запястья. Аромат окутал её, как вторая кожа. — Всё, — сказала она пустой квартире. — Я пошла. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. До репетиции оставалось сорок минут. Дорога занимала двадцать минут пешком, ещё десять — на кофе. Она вышла из подъезда и вдохнула прохладный мартовский воздух. Небо над городом было бледно-голубым, с редкими облаками. Начиналась весна. Начиналось что-то новое. Арин поправила сумку на плече и зашагала в сторону кампуса. Арин толкнула стеклянную дверь кофейни и сразу поняла — это место не из тех, что попадаются на каждом углу. Маленькое, спрятанное между книжным магазином и аптекой, оно дышало уютом: приглушённый свет, деревянные столы с чуть потёртой столешницей, на подоконниках — горшки с традесканцией, на стенах — акварели в простых рамках. Пахло свежемолотым кофе и чем-то сладким — кажется, ванилью. Людей было немного: пара студентов с ноутбуками в углу, мужчина в пальто у окна, девушка за барной стойкой, которая лениво протирала кофемашину. Странно для утра понедельника. Обычно в это время кофейни забиты. Но Арин не стала жаловаться — наоборот, тишина была кстати. Она подошла к стойке и подняла глаза к меню, написанному мелом на чёрной доске. Американо. Классика. Она всегда брала американо, иногда — чай с бергамотом, если настроение было совсем домашним. Никаких экспериментов. — Так, американо, — пробормотала она себе под нос и уже открыла рот, чтобы озвучить заказ бариста, как вдруг кто-то легко коснулся её плеча. Она обернулась. Перед ней стоял Ким Сынмин. Но не тот Сынмин, которого она привыкла видеть в университете, — собранный, серьёзный, с идеально ровной осанкой и взглядом, который сканирует каждую деталь. Сегодня он выглядел... иначе. Светлая жилетка поверх белой рубашки — безупречно, как всегда. Чёрные свободные джинсы. Белые кеды — удивительно для мартовской погоды, но ему шло. И тёмно-коричневое пальто, накинутое на плечи. Единственное, что выбивалось из обычного образа, — волосы. Карамельные, обычно аккуратно уложенные, сегодня они были чуть взъерошены, как будто он забыл расчесаться или просто провёл по ним рукой, выбегая из дома. — Кан Арин, — сказал он вместо приветствия. — Сынмин-сонбэ! — она чуть поклонилась, формально, как привыкла в университете. — Доброе утро. Сынмин покачал головой и сделал лёгкий жест рукой — мол, не стоит. — Мы не в университете, — сказал он. — Можно без формальностей. Арин моргнула. Голос у него был другой — не тот, что на репетициях и лекциях. Теплее. Спокойнее. Она впервые видела его вне учебных стен и теперь заметила то, чего не замечала раньше: он действительно молод. Всего на пару лет старше неё. Просто его манера держаться — ровная спина, скупые жесты, точные формулировки — добавляла ему возраста. А здесь, в маленькой кофейне, он был просто... собой. — Хорошо, — она улыбнулась. — Доброе утро. — Другое дело, — уголки его губ дрогнули вверх. — Ты сегодня выглядишь... подготовленно. Для репетиции? — Да. Хотелось произвести впечатление. — Уже произвела, — он кивнул на меню. — Что берёшь? — Американо. Обычно. Сынмин чуть склонил голову набок, разглядывая её. — Всегда американо? — Ну... да. Или чай. — Скучно, — сказал он без осуждения, просто констатируя факт. — Хочешь попробовать латте с малиной? Здесь его делают хорошо. Арин замялась. Латте. С малиной. Это звучало... незнакомо. Сладко, наверное. Она не пила сладкий кофе. Но Сынмин смотрел на неё спокойно, без давления, и в этом взгляде было что-то располагающее. — Хорошо, — сказала она. — Давайте попробую. — Уже «давайте»? Прогресс, — он чуть усмехнулся. Сынмин подошёл к стойке и сделал заказ — три кофе навынос, один чай и один латте с малиной. Арин хотела было заплатить за свой, но он, не оборачиваясь, коротко бросил: — Я угощаю. — Но... — Ты теперь часть нашей команды. Это инвестиция в хорошую игру. — Он взял у бариста подстаканник с пятью стаканами и протянул один Арин. — Держи. Если не понравится — в следующий раз возьмёшь американо. Она приняла стакан. Сделала глоток — и удивлённо расширила глаза. Кофе был мягким, сливочным, с лёгкой ягодной кислинкой. Никакой приторности — только баланс. — Ну как? — спросил Сынмин. — Вкусно, — честно призналась она. — Вот видишь. А ты боялась. — Я не боялась. Я... осторожничала. — Это одно и то же, — он взял оставшийся кофе и кивнул на дверь. — Идём? До репетиции ещё двадцать минут. Успеем. Они вышли из кофейни. Утренний воздух стал чуть теплее, солнце поднялось выше, и город начинал шуметь. Арин и Сынмин шли рядом — не быстро, не сговариваясь замедляя шаг. — Вы всегда заходите в эту кофейню? — спросила Арин, делая глоток латте. — Иногда. Она открылась в прошлом году. С тех пор как её нашёл, не хожу в другие. — А я даже не знала о ней. Хотя живу рядом. — Значит, теперь будешь знать. Они прошли ещё немного. Разговор тёк легко: Сынмин рассказал, что не любит кофе, поэтому всегда берёт чай или какао, если настроение позволяет. Арин призналась, что в детстве хотела стать балериной, но что-то пошло не так. Сынмин на это заметил, что «что-то пошло не так» — хорошее название для мемуаров. Ни слова о репетиции. Ни слова о сценарии. Ни слова о том, что через двадцать минут они войдут в репетиционный зал и станут режиссёром и актрисой. Сейчас они были просто двумя людьми, которые случайно встретились в кофейне. — Кстати, — сказал Сынмин, когда они подходили к кампусу. — Это для Хёнджина и Минхо. — Он приподнял подстаканник с оставшимися стаканами. — У Хёнджина сегодня сложный день, ему нужен сахар. А Минхо без кофе не функционирует. — Понятно, — Арин улыбнулась. — Вы как заботливый менеджер. — Я как человек, который не хочет, чтобы репетиция провалилась из-за чьей-то сонливости, — Сынмин бросил на неё короткий взгляд. — Ты ведь выспалась? — Да. — Хорошо. Потому что Минхо сегодня будет... требовательным. Он всегда такой на первых репетициях. — Я готова. — Знаю, — он помолчал. — Я видел твоё прослушивание. Если бы не был готов — не взял бы. Арин не нашлась что ответить и просто кивнула. Они вошли в актёрское крыло. Здесь уже было шумно — студенты спешили по коридорам, хлопали двери аудиторий. Всё как обычно. И всё по-другому. — Ну что, — сказал Сынмин, останавливаясь у дверей малой сцены. — Готова? — Да, — ответила Арин. И они вошли внутрь. Малая сцена встретила их привычным полумраком и запахом дерева. Софиты были уже включены — один из них, как всегда, слегка мерцал, но техники ещё не пришли его настраивать. В зале было пусто, если не считать двух фигур на сцене. Хёнджин сидел на краю сцены, свесив ноги, и что-то сосредоточенно читал в телефоне. Рядом с ним стоял Минхо — со стаканом кофе в одной руке и раскадровкой в другой. Он был в тёмном свитере и черных джинсах, волосы слегка влажные после утреннего душа, лицо — как всегда — спокойное и непроницаемое. Дверь за спиной Арин закрылась с мягким щелчком. Хёнджин поднял голову первым. — О! — он отложил телефон и спрыгнул со сцены. В два шага он оказался рядом и, прежде чем Арин успела что-то сказать, легко коснулся её плеча. — Ари-я! Ты пришла. И не одна? Он перевёл взгляд на Сынмина, который держал в руках подстаканник с кофе, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с любопытством. — Вы вместе? — спросил он, и вопрос прозвучал нейтрально, почти буднично, но лёгкий изгиб брови выдавал интерес. — Столкнулись в кофейне по пути, — спокойно ответил Сынмин, протягивая ему один из стаканов. — Держи. Твой любимый, с карамелью. — Спасибо, — Хёнджин взял кофе и снова посмотрел на Арин. — Ты сегодня без очков. И без толстовки. Выглядишь по-другому. — Я умею выглядеть по-другому, — улыбнулась Арин. — Я знаю. Просто... — он чуть склонил голову, разглядывая её. — Повзрослела. Тебе идёт. — Спасибо, сонбэ. — «Сонбэ», — повторил он с ноткой иронии. — Мы с тобой весь прошлый год на одной сцене провели, а ты до сих пор формальничаешь. — Привычка. — Вредная привычка, — Хёнджин отпил кофе и отошёл к сцене, освобождая пространство. Но взгляд его, внимательный и чуть задумчивый, задержался на Сынмине, потом снова на Арин. Он ничего не сказал, только уголки губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в чём-то, похожем на «я так и знал». — Доброе утро, — раздался голос Минхо. Он подошёл ближе — не к Арин, а к Сынмину, и взял свой кофе. — Ты опоздал на пять минут, — заметил он, не глядя на Арин. — Я встретил Арин в кофейне. Решил, что будет странно, если мы придём порознь, но с одним и тем же кофе. — Логично, — Минхо сделал глоток и наконец повернулся к Арин. Она стояла, выпрямившись, с сумкой на плече и стаканом латте в руке. Свитер мягко облегал плечи, открывая шею и ключицы. Кудри, собранные в пучок, обрамляли лицо лёгкими прядями. Никакой косметики, кроме стрелок. Никакой скованности. — Кан Арин, — произнёс он. Не вопрос, не приветствие — констатация. — Доброе утро, Ли Минхо-сонбэ, — она чуть поклонилась, но без лишнего формализма. Легко. Естественно. Он задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Потом перевёл глаза на Сынмина, который уже устраивался на стуле в первом ряду, открывая ноутбук. На Хёнджина, который сидел на сцене и молча наблюдал за происходящим с лёгким интересом. И снова на Арин. — Раз все в сборе, — сказал он, ставя кофе на край сцены, — начнём. Первая репетиция. Сцена первая. Поле. Одуванчик. — Прямо сейчас? — уточнила Арин, ставя сумку на стул. — А зачем ждать? — он посмотрел на неё спокойно, оценивающе. — Ты читала сценарий? — Да. — Знаешь первую сцену? — Наизусть. — Тогда выходи на сцену. Арин поднялась по ступенькам. Хёнджин, всё ещё сидевший на краю, подвинулся, давая ей пространство, и легонько коснулся её запястья, когда она проходила мимо. — Удачи, Ари, — сказал он тихо. — Ты справишься. — Спасибо, — она улыбнулась ему — тепло, уже не формально, как старому другу, — и вышла в центр сцены. Свет был ярким, почти слепящим. Она зажмурилась на секунду, привыкая, и выдохнула. Минхо стоял у края сцены, скрестив руки на груди. Сынмин отложил ноутбук и поднял голову, приготовившись смотреть. Хёнджин остался сидеть с краю — не вмешиваясь, но присутствуя. — Начнём с простого, — сказал Минхо. — Ты стоишь в поле. Утро. Ветер. Ты держишь одуванчик. Ты хочешь загадать желание, но боишься. Покажи. Арин закрыла глаза. Вдох. Выдох. Когда она открыла глаза, на сцене уже была не Кан Арин, второкурсница. Была та самая девушка. Та, что ждала. Та, что потеряла. Та, что всё ещё надеялась — но боялась в это верить. Она протянула руку — и каждый в зале увидел одуванчик в её пальцах. Лёгкий, пушистый, готовый разлететься от малейшего дуновения. Она смотрела на него. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё. Тишина в зале стала почти осязаемой. Минхо не шевелился. Сынмин не записывал. Хёнджин замер, забыв про кофе в руке. Арин поднесла одуванчик к губам. И замерла. Долгая пауза. Она опустила руку. Не загадала желание. Просто опустила. — Хорошо, — произнёс Минхо, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — Достаточно. — Хорошо, — произнёс Минхо, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — Достаточно. Арин выдохнула и опустила руку. Образ отступил — медленно, нехотя, как вода, стекающая с пальцев. Она снова стала собой: второкурсницей в светло-сером свитере, с кудрявым пучком на затылке и всё ещё влажными от утреннего душа прядями у висков. — Неплохо для первого раза, — добавил Минхо, и это прозвучало почти как похвала. Почти. — Спасибо, сонбэ. Он кивнул и отвернулся к Сынмину, который уже что-то печатал в ноутбуке. Арин перевела дыхание. Первая сцена. Первый шаг. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. — Ари, — Хёнджин всё ещё сидел на краю сцены и смотрел на неё с тёплой улыбкой. — Ты стала ещё лучше, чем в прошлом семестре. Я серьёзно. — Ты просто давно меня не видел на сцене, — она подошла к нему и села рядом, свесив ноги. — Видел на прослушивании. Но сейчас — другое. Ты как будто... глубже. Арин не нашлась что ответить. Она чувствовала, что что-то изменилось — не в ней самой, а в том, как она работала с материалом. Этот сценарий трогал что-то внутри. Что-то, что она сама ещё не до конца понимала. — Это сценарий, — сказала она наконец. — Он... особенный. — Знаю, — Хёнджин бросил быстрый взгляд в сторону Минхо. — Он долго его писал. И переписывал. И снова переписывал. Хорошо, что вы с Сынмином нашли общий язык. Арин перехватила его взгляд — он смотрел на неё с лёгким прищуром, как будто ждал чего-то. — Мы столкнулись в кофейне, — пояснила она. — Я понял. Просто... это хорошо. Тебе нужен кто-то, с кем комфортно работать. Минхо... — Хёнджин чуть помолчал, подбирая слова. — Он не плохой. Совсем нет. Просто он долго оттаивает. Но когда оттает — ты поймёшь, почему мы все его любим. — Я не жду, что он будет со мной мягким, — Арин пожала плечами. — Мне нужен хороший режиссёр. Всё остальное не важно. Хёнджин посмотрел на неё и улыбнулся — не широко, не театрально, а мягко, почти задумчиво. — Ты всегда была разумной. Ещё с первого курса. Помнишь наш первый спектакль? Ты забыла реквизит и вместо цветка играла с воображаемой розой. И это было лучше, чем настоящая. — Я не забыла. Я её уронила в лужу. — Тем более. Ты тогда не растерялась. И сейчас не растеряешься. Со стороны сцены послышался голос Сынмина: — Хёнджин, не отвлекай актрису. У нас ещё две сцены до перерыва. — Я не отвлекаю. Я морально поддерживаю. — Морально поддерживай молча. Арин тихо рассмеялась и встала. Хёнджин подмигнул ей и перебрался со сцены в зал — на своё обычное место в третьем ряду. Минхо уже стоял у края сцены, держа в руках раскадровку. — Сцена вторая, — сказал он, поднимая глаза на Арин. — Река. Закат. Ты ждёшь кого-то, кто не пришёл. Работаем без реквизита. Только ты и свет. Готова? — Да. Она вернулась в центр сцены и закрыла глаза. Вдох. Выдох. Когда она открыла глаза, зал исчез. Вместо него — река. Золотая от заката. И тишина внутри. Минхо смотрел. Сынмин записывал. Хёнджин сидел в третьем ряду и улыбался краешком губ. Репетиция продолжалась. Два часа пролетели незаметно. Сцена за сценой: река, комната, пустая скамейка. Арин работала без перерыва и без жалоб. Иногда Минхо останавливал её и коротко бросал замечания — «Здесь больше света в глазах», «Не сутулься в финале», «Дыши глубже перед паузой». Она кивала и делала снова. Сынмин иногда добавлял комментарии — мягче, чем Минхо, но тоже по делу. Хёнджин молча наблюдал, но в перерывах подходил и тихо говорил что-то ободряющее. К полудню Минхо объявил перерыв на обед. — Час. Потом прогоним сцену с осенним листом. Арин кивнула и спустилась со сцены. Ноги гудели, спина затекла, но внутри было странное, почти эйфорическое чувство. Она справилась. Не идеально — ещё работать и работать, — но справилась. И Минхо, кажется, был доволен. Настолько, насколько он вообще мог быть доволен. — Ты как? — Сынмин подошёл к ней, когда она уже собиралась взять сумку. — Немного устала. Но в хорошем смысле. — Это нормально. Первая репетиция всегда выматывает. Он протянул ей бутылку воды — видимо, взял где-то в зале. Арин приняла её с благодарностью. — Ты хорошо работаешь, — сказал он. — Лучше, чем я ожидал. — Вы сомневались? — Нет, — он чуть помедлил. — Просто «хорошо» и «лучше, чем я ожидал» — это разные вещи. Ты второе. Арин почувствовала, как щёки теплеют, и быстро сделала глоток воды, чтобы скрыть смущение. — Спасибо, сонбэ. — Мы договаривались без формальностей, — напомнил он. — По крайней мере, вне сцены. — Сынмин-сонбэ звучит длинее. — Тогда просто Сынмин. — Это слишком... неформально. — Я не кусаюсь, — он чуть усмехнулся. — В отличие от некоторых. Он бросил короткий взгляд в сторону Минхо, который всё ещё стоял у сцены и что-то обсуждал с Хёнджином. — Он не кусается, — возразила Арин. — Он просто... сдержанный. — Дипломатично. — Я стараюсь. Сынмин кивнул и, захватив ноутбук, направился к выходу. Арин проводила его взглядом и снова взяла сумку. Есть не хотелось. Хотелось выйти на воздух, посидеть на скамейке и переварить всё, что случилось за эти два часа. — Ари! — Хёнджин нагнал её у дверей. — Ты куда? — Подышать. В парк, наверное. — Можно с тобой? — Конечно. Они вышли из актёрского крыла. Мартовское солнце стояло высоко, но ветер всё ещё был холодным. Арин накинула бомбер и застегнула его. Хёнджин шёл рядом, спрятав руки в карманы, и молчал — не так, как обычно, когда молчание давалось ему с трудом, а спокойно, умиротворённо. — Ты сегодня тихий, — заметила Арин. — Просто настроение такое, — он пожал плечами. — Бывает. — Я думала, ты всегда энергичный. — Я актёр. Я умею быть разным, — он чуть улыбнулся. — Энергия — это для сцены. В жизни я иногда хочу просто... помолчать. — Понимаю. Они нашли свободную скамейку в парке. Арин села, откинувшись на спинку, и закрыла глаза. Солнце приятно грело лицо. Тишина была не полной — щебетали птицы, шумели деревья, где-то вдалеке студенты играли в мяч, — но она была правильной. Успокаивающей. — Знаешь, — сказал Хёнджин после долгой паузы, — я рад, что Минхо взял тебя. — Правда? — Да. Я видел, как он смотрел на тебя на прослушивании. Он пытался быть строгим, но я-то знаю его. Ты его зацепила. — Он не выглядел зацепленным. — Это потому, что он Минхо. Он не показывает. Но я видел, как он записывал твою фамилию в оценочный лист. У него ручка дрогнула. — У него ручка дрогнула? — Арин приоткрыла один глаз. — Это решающий аргумент? — В его случае — да, — Хёнджин повернулся к ней и посмотрел серьёзно, без своей обычной улыбки. — Он хороший. И фильм у него получится хороший. С тобой — особенно. Арин не ответила. Она думала о первой сцене, которую сыграла сегодня. О том, как Минхо сказал «достаточно» — и в этом слове было что-то, чего она не ожидала. Не похвала, но признание. «Я вижу. Я принимаю. Продолжай». — Ладно, — сказала она наконец. — Пора возвращаться. У меня там сцена с осенним листом. — Удачи. — Ты не идёшь? — Через пять минут. Посижу ещё немного. Иди. Арин встала, поправила сумку и направилась обратно к корпусу. На полпути она обернулась. Хёнджин сидел на скамейке, подставив лицо солнцу, и выглядел... спокойным. Почти умиротворённым. Не таким, каким она привыкла его видеть. «Мы все умеем быть разными», — подумала она и ускорила шаг. Вторая половина репетиции началась ровно в два часа. Арин вернулась в зал первой — Минхо и Сынмин ещё не пришли с обеда, Хёнджин остался в парке. Она поднялась на сцену и встала в центре, глядя в пустой зал. Тёмные ряды кресел, приглушённый свет софитов, запах пыли и дерева. Тишина. Она закрыла глаза и попробовала представить осенний лист. Не просто картинку — ощущение. Холодный ветер, мокрый асфальт, лист, прилипший к стеклу. Одиночество, которое не давит, а просто присутствует. Как старый друг, которого не звали, но он пришёл. — Уже здесь? Она открыла глаза. Сынмин стоял в проходе между рядами с неизменным ноутбуком под мышкой и стаканом чая в руке. — Решила размяться, — сказала она. — Похвально, — он прошёл к своему месту в первом ряду, поставил чай на подлокотник и открыл ноутбук. — Минхо сейчас подойдёт. У него был звонок от оператора. — Что-то срочное? — Технические вопросы. Не бери в голову. Сынмин бросил на неё короткий взгляд, а затем, чуть помедлив, спросил: — Как тебе первая половина? Комфортно работается? Арин задумалась. — Да. Интенсивно, но комфортно. Минхо-сонбэ... он требовательный, но это хорошо. Он точно знает, чего хочет. — Это правда, — кивнул Сынмин. — Он знает. Иногда даже слишком точно. Но ты справляешься. — Спасибо. В зал вошёл Минхо. Он был без куртки, в том же тёмном свитере, но теперь — с заметной усталостью в глазах. Телефонный разговор, видимо, был долгим. Он кивнул Сынмину, подошёл к сцене и поднял глаза на Арин. — Готова? — Да. — Тогда начнём. Сцена седьмая. Осенний лист. Арин встала в центр сцены. Минхо, в отличие от утренней части, не стал давать долгих указаний. Просто скрестил руки и ждал. — Здесь ты одна, — сказал он. — Квартира пуста. За окном осень или позднее лето. Ты смотришь на мокрый лист, прилипший к стеклу. Никаких действий — только ты и окно. Покажи, о чём ты думаешь. Время — минута. Арин кивнула. Она закрыла глаза и представила окно. Стекло, запотевшее от её дыхания. Лист — жёлтый, с коричневыми краями, мокрый после дождя. Он прилип к стеклу и не падает. И она смотрит на него и думает: «Ты тоже застрял. Как я». Она открыла глаза и начала. В зале было тихо. Сынмин перестал печатать. Минхо стоял у сцены, скрестив руки, и смотрел — не оценивающе, как утром, а просто смотрел. Будто забыл, что он режиссёр. Арин стояла перед воображаемым окном. Её руки были свободно опущены, плечи чуть приподняты — как у человека, который замёрз, но не замечает этого. Она смотрела в одну точку, и на лице её сменялись тени: сначала задумчивость, потом грусть, потом что-то похожее на принятие. Она подняла руку и коснулась пальцами воображаемого стекла — там, где с другой стороны прилип лист. Замерла. Опустила руку. Минута прошла. — Хорошо, — сказал Минхо. Голос у него был усталый, но не резкий. — Сделаем ещё раз. Только теперь — без движения рукой. Только взгляд. — Поняла. Она вернулась в исходную позицию и начала снова. На этот раз она не шевелилась вообще. Только глаза. Только дыхание. Она смотрела на воображаемый лист, и в её взгляде было столько всего, что Минхо, сам того не замечая, задержал дыхание. Сынмин, сидевший в первом ряду, отложил ноутбук и просто смотрел. А потом что-то произошло. Арин не знала, что именно. Просто в какой-то момент она перестала играть и стала чувствовать. Одиночество — но не пустое, а наполненное. Как будто она была одна, но не покинута. Как будто кто-то ждал её по ту сторону стекла. Кто-то, кто тоже застрял. Кто-то, кто тоже боялся упасть. Она выдохнула — и вышла из образа. — Достаточно, — сказал Минхо, и на этот раз голос его звучал иначе. Теплее? Или это просто показалось? Арин повернулась к нему. Он не смотрел на неё — что-то записывал в блокноте. Но ручка двигалась медленно, будто он не мог сосредоточиться. — Перерыв пять минут, — объявил он, не поднимая глаз. — Потом прогоним сцену с комнатой. Арин спустилась со сцены и подошла к своей сумке за бутылкой воды. Сынмин, проходя мимо, чуть задержался. — Это было сильно, — тихо сказал он. — Очень. — Спасибо, — она улыбнулась. — Не благодари. Просто продолжай в том же духе. Он отошёл к Минхо, и они начали что-то обсуждать вполголоса. Арин сделала глоток воды и посмотрела в их сторону. Минхо что-то говорил, но взгляд его то и дело отрывался от блокнота и скользил к сцене, где она только что стояла. Или, может быть, к ней. «Показалось», — подумала она и отвернулась. Оставшиеся два часа прошли в том же ритме: сцена — замечания — снова сцена. К концу репетиции Арин чувствовала себя выжатой до капли, но в хорошем смысле. Так бывает, когда знаешь, что сегодня сделал максимум. И завтра сделаешь ещё больше. — На сегодня всё, — объявил Минхо, закрывая блокнот. — Завтра в то же время. Сцена с рекой — будем работать с крупным планом. — Хорошо, — Арин кивнула и начала собираться. — И ещё, — Минхо вдруг остановился у двери. — Сегодня ты работала лучше, чем я ожидал. Продолжай. Он вышел, не дожидаясь ответа. Арин застыла с сумкой в руке. — Это был комплимент, — раздался голос Сынмина. Он сидел в кресле и собирал свои вещи. — Если что, это редкое явление природы. — Я заметила, — Арин улыбнулась, застёгивая бомбер. — Завтра постараюсь не разочаровать. — Не постараешься, — Сынмин встал и закинул рюкзак на плечо. — Ты не из тех, кто разочаровывает. В парке перед корпусом ещё горел вечерний свет. Солнце клонилось к закату, но было всё ещё тепло. Арин вышла на крыльцо и вдохнула свежий воздух. Рядом тут же материализовался Хёнджин — он, оказывается, ждал её. — Ну что? Как вторая половина? — спросил он. — Хорошо, — Арин поправила сумку на плече. — Устала, но хорошо. — А Минхо? Не сильно тебя гонял? — Гонял, — она усмехнулась. — Но это было... правильно. Я чувствую, что расту. — Вот и отлично, — Хёнджин легонько сжал её плечо. — Я в тебе не сомневался. Они попрощались, и Арин пошла к выходу из кампуса. Вечер был тихим и ясным. Она думала о сегодняшней репетиции, о Минхо, который сказал «продолжай», о Сынмине с его спокойной поддержкой, о Хёнджине, который сегодня был не громким и сияющим, а задумчивым и тёплым. А ещё она думала о том, что завтра снова встанет в шесть утра, проверит балконную дверь, найдёт, или не найдёт, Минта на его обычном месте и отправится на вторую репетицию. И это было хорошо. Дома её ждал кот. Он спал на кровати и даже не пошевелился, когда она вошла. — Ну наконец-то, — сказала она, гладя его по голове. — А я сегодня, кажется, сделала что-то важное. Минт замурчал.

***

Вечер опустился на кампус быстро — мартовские сумерки ещё коротки, и не успели они выйти из актёрского корпуса, как небо из бледно-голубого стало густо-синим. Фонари вдоль аллей уже зажглись, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Минхо и Сынмин шли рядом. Разговор не клеился — оба устали после первой репетиции. Но тишина между ними была не неловкой, а рабочей. Такой, какая бывает у людей, которые понимают друг друга без слов. — Зайдёшь? — спросил Минхо, когда они подошли к его дому. — Если чаем угостишь. — Угощу. Они поднялись на четвёртый этаж. Минхо открыл дверь и первым делом, по привычке, проверил балкон. Кота не было — лежанка пустовала, блюдце было сухим. Он налил свежего молока (на всякий случай) и задёрнул штору. — Твой сосед сегодня не пришёл? — спросил Сынмин, снимая пальто и усаживаясь на кухне. — Кот? Нет. Иногда он остаётся у хозяйки. — У него есть хозяйка? — Предположительно, — Минхо поставил чайник. — Я никогда её не видел. Только знаю, что она живёт в доме напротив. Сынмин хмыкнул и не стал развивать тему. Минхо заварил чай — себе чёрный, Сынмину зелёный с жасмином, — поставил кружки на стол и сел напротив. Несколько минут они обсуждали рабочие моменты: раскадровку сцены у реки, световые переходы, график выезда на натуру. Но Минхо был рассеян. Что-то крутилось у него на языке, и Сынмин, разумеется, это заметил. — Ты что-то хочешь сказать, — сказал он. Это был не вопрос. Минхо отпил чай и поставил кружку на стол. — Ты сегодня купил ей кофе. — Кому? — Арин. — И что? — Сынмин поднял бровь. — Ничего. Просто... — Минхо помолчал. — Ты будто встал на сторону Хёнджина. Он с первого дня твердил, что она идеально подходит. А теперь ты покупаешь ей кофе, хвалишь её на репетиции, разговариваешь с ней так, будто она твоя давняя знакомая, а не актриса, которую мы видели три раза в жизни. Сынмин спокойно отпил чай. — Во-первых, это был латте, не кофе. — Разница? — Принципиальная. Во-вторых, я не «вставал на сторону Хёнджина». Я профессионал. Когда актриса показывает хороший результат, я это отмечаю. Когда актриса явно талантлива и при этом не страдает звёздной болезнью, я могу позволить себе быть с ней... доброжелательным. Это не преступление. — Я не говорил, что преступление. — Но ты так смотришь. Минхо отвёл глаза. Сынмин поставил кружку и, сложив руки на столе, продолжил: — Ты боишься, что я, как и Хёнджин, буду давить на тебя? Этого не будет. — Я не боюсь. — Тогда что? Минхо молчал. Он сам не знал, что именно его беспокоит. Просто было странно видеть Сынмина — всегда сдержанного, всегда нейтрального — таким... открытым с ней. С Арин. Они сидели у окна в перерыве и о чём-то тихо говорили. Он видел это краем глаза. И что-то внутри сжалось — не ревность, не раздражение, а скорее ощущение, что что-то ускользает. Будто его команда, его друзья, его привычный холодный порядок вещей начинали жить своей жизнью, в которой ему не было места. — Она талантлива, — сказал он наконец. — Я это признаю. — Я знаю, что ты признаёшь. Ты бы не взял её, если бы не признавал, — Сынмин чуть наклонил голову. — Проблема не в ней, Минхо. Проблема в том, что ты боишься. Она тебе напоминает... — Не надо, — резко перебил Минхо. — Не надо сейчас об этом. Сынмин замолчал. Не потому что испугался резкости, а потому что понимал: есть границы, которые не стоит переходить. Даже ради друга. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Но я повторю: я не давил на тебя с выбором и не буду давить сейчас. А кофе я купил, потому что мы встретились в кофейне, она собиралась заказать американо, и это было скучно. Ничего больше. — Ладно, — Минхо выдохнул. — И ещё, — добавил Сынмин, допивая чай. — Если ты думаешь, что я к ней как-то особенно отношусь, — посмотри на себя. Ты сегодня дважды сказал ей «хорошо». Для тебя это рекорд. — Я режиссёр. Я оцениваю её работу. — Конечно, — Сынмин встал из-за стола. — Просто оцениваешь. Он взял пальто и направился к выходу. У двери обернулся. — Завтра в десять. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Знаю. Но всё равно напомнил. Дверь закрылась. Минхо остался один в тишине кухни. Чай остыл. За окном горело жёлтое окно в доме напротив. Он долго смотрел на него, а потом, сам не зная зачем, подошёл к балконной двери и снова её приоткрыл. На всякий случай.