Часть 8

***

За два дня до начала съёмок, в последнюю пятницу апреля, погода окончательно испортилась. С утра небо затянуло серыми облаками, а к полудню зарядил мелкий, нудный дождь — не ливень, но достаточно противный, чтобы выгнать студентов с улиц и загнать их в душные аудитории. Минхо и Сынмин вышли с последней пары около четырёх. Лекция по истории кино была скучной, и оба чувствовали себя выжатыми. Минхо потянулся, разминая затёкшую спину, и посмотрел на дождь за окном. — Прогуляемся? — неожиданно предложил он. Сынмин поднял бровь: — Под дождём? — У тебя есть ветровка. У меня капюшон. Дождь мелкий. — Ты странный. — Я знаю. Они вышли из корпуса. Сынмин накинул капюшон своей чёрной ветровки, Минхо сунул руки в карманы толстовки, и они не спеша двинулись по мокрой аллее кампуса. Студентов вокруг почти не было — только редкие фигуры с зонтами, спешащие по своим делам. Несколько минут шли молча. Дождь барабанил по листьям, по асфальту, по капюшонам. Пахло мокрой землёй и весной. Где-то вдалеке, на спортивной площадке, кто-то всё ещё играл в футбол, несмотря на погоду, — слышались крики и смех. — Чанбин вчера звонил, — сказал Сынмин. — Просил передать, что в эти выходные его не будет. У них учения за городом. — Он всегда на учениях. — Говорит, это потому, что он лучший на курсе. — Он лучший на курсе, потому что он всегда на учениях. — Это замкнутый круг. — Как и всё в жизни. Они прошли мимо фонтана — сейчас, в дождь, он не работал, и вода в чаше стояла тёмная и неподвижная. Минхо вдруг вспомнил, как на первом курсе Хёнджин поспорил, что перепрыгнет через этот фонтан, и в итоге упал прямо в воду. Они тогда смеялись до слёз, а Хёнджин потом ходил мокрый и обиженный до конца дня. — Помнишь фонтан? — спросил он. — Помню. Хёнджин до сих пор считает, что это Чанбин его толкнул. — Чанбин стоял в трёх метрах. — Это не мешает Хёнджину верить в свою версию. Минхо фыркнул. Они свернули на аллею, ведущую к старому парку. Дождь всё так же моросил, мелкий и почти невесомый. Разговор перетёк на другие темы: о новой программе для монтажа, которую Сынмин осваивал по вечерам, о том, что кофейня, в которую они иногда заходили, закрывается на неделю — у владельцев отпуск, о том, что Минхо наконец купил новый чайник вместо старого, который подтекал уже полгода. Ни слова о дипломе. Ни слова о съёмках. Просто два друга, которые шли под дождём и говорили о пустяках. Они дошли до парка и сели на скамейку под большим каштаном — здесь, под кроной, было почти сухо. Сынмин стянул капюшон, Минхо откинулся на спинку скамейки и посмотрел в небо. — Сынмин. — Что? — Я снова спрошу. Сынмин повернулся к нему. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее ожидание. — Что между тобой и Арин? — Ты уже спрашивал. — А ты не ответил. Сынмин помолчал. Смотрел на капли дождя, стекающие с листьев каштана. Потом вздохнул. — Хорошо. Я отвечу. Но учти: это не то, что ты думаешь. — Я ничего не думаю. — Ты ревнуешь. Хёнджин прав. — Я не... — Дай договорить, — перебил Сынмин спокойно. — Ты спрашиваешь — я отвечаю. Она мне нравится, Минхо. Как человек. Как актриса. С ней легко, с ней приятно разговаривать, у неё хорошее чувство юмора и редкое качество — она не пытается казаться кем-то другим. Она просто... она. Минхо молчал, глядя перед собой. — Но, — продолжил Сынмин, — я не уверен, что это что-то большее. Пока — нет. Может быть, позже я пойму. Может быть, это просто дружеская симпатия. Не знаю. Слишком рано. И ты спросил — я ответил. Дождь усилился. Капли забарабанили по листьям громче, и Сынмин снова накинул капюшон. Минхо продолжал сидеть, не шевелясь. — Почему ты спрашиваешь? — нарушил молчание Сынмин. — Потому что хочу понять. — Что понять? — Не знаю, — Минхо наконец повернулся к нему. — Просто хочу понять. Сынмин кивнул — так, будто этот ответ его устраивал. — У тебя ещё есть время, — сказал он. — Для чего? — Понять. Мы никуда не торопимся. Минхо не ответил. Он снова откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Дождь шумел в листве. Где-то вдалеке студенты всё ещё играли в футбол, несмотря на погоду. Жизнь шла своим чередом. Через два дня начинались съёмки. И всё должно было измениться. Гроза налетела на город стремительно — как будто апрель решил напоследок показать характер. Небо, ещё полчаса назад просто пасмурное, потемнело до свинцового оттенка, и первые тяжёлые капли забарабанили по асфальту, по листьям, по спинам двух фигур, которые как раз выходили из старого парка. — Быстрее, — сказал Сынмин, накидывая капюшон. — Через пять минут здесь будет потоп. — Ты боишься дождя? — Я боюсь промокнуть и заболеть за два дня до съёмок. Это разные вещи. Они прибавили шагу и почти бегом пересекли аллею, ведущую обратно к кампусу. Вокруг уже никого не было — даже футболисты со спортивной площадки исчезли. Дождь усиливался с каждой секундой, и к тому моменту, когда они добежали до крытой галереи у главного корпуса, оба уже промокли. — Успели, — выдохнул Сынмин, стряхивая капли с рукавов. — Почти, — Минхо стянул капюшон. Волосы у него намокли и прилипли ко лбу, но он, казалось, этого не замечал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на стену дождя за аркой. — О чём задумался? — спросил Сынмин. — О разном. — Например? Минхо помолчал. Дождь шумел, заливая мощёный двор перед корпусом. Где-то внутри здания играла музыка — кажется, из актёрского крыла, кто-то репетировал сцену под фортепиано. — Ты сказал, что она тебе нравится, — произнёс он наконец. — Сказал. — И что теперь? Сынмин повернулся к нему — не вставая напротив, а оставаясь рядом, плечом к плечу. Оба смотрели на дождь. — Ничего, — ответил он. — Пока — ничего. — Но если поймёшь, что это серьёзно? Сынмин выдохнул и сунул руки в карманы. — Тогда я скажу тебе, — сказал он спокойно, почти буднично. — Я не буду прятаться и не буду делать вид, что ничего нет. Если я пойму, что влюблён в неё, — ты узнаешь об этом от меня. Не от Хёнджина, не от случайных слухов. От меня. Минхо повернул голову. — И что дальше? — Дальше? — Сынмин чуть усмехнулся. — А дальше — как в кино. Если она выберет меня, я не отступлю. Не уйду в сторону, не сделаю вид, что мне всё равно. Потому что если я кого-то люблю — я иду до конца. Ты это знаешь. — Знаю. — Но если она не выберет меня... — он сделал паузу. — Я не буду мешать. Я не из тех, кто стоит на пути у чужого счастья. Особенно если это счастье — твоё. Удар грома прокатился по небу, заглушая его последние слова. Дождь на секунду усилился, а потом так же внезапно начал стихать. Минхо стоял и смотрел на друга. Не на соавтора, не на коллегу — на друга. На человека, который знал его лучше многих. Который был рядом в самые тёмные времена и ни разу не отвернулся. Который сейчас, под шум грозы, говорил вещи, которые другой бы постеснялся произнести вслух. — Ты серьёзно? — спросил Минхо. — Абсолютно, — Сынмин посмотрел ему в глаза. — Я не знаю, что буду чувствовать через месяц. Может быть, ничего. Может быть, всё пройдёт. Но если нет — я буду честен. С тобой. С ней. С собой. Это единственный способ не разрушить то, что у нас есть. — У нас? — У нас. У тебя и меня. У нашей команды. У этого проекта. Мы слишком долго шли к этому диплому, чтобы потерять всё из-за... — он осёкся, подбирая слово. — Из-за чувств. Но и чувства я закапывать не хочу. Это неправильно. Минхо молчал. Дождь почти кончился, только редкие капли ещё срывались с карниза и разбивались о каменные плиты. Пахло озоном и мокрой зеленью. — Ты романтик, — сказал он наконец. — В душе, — согласился Сынмин. — Но ты никому не говори. У меня репутация. — Не скажу. — Вот и договорились. Они постояли ещё немного, глядя, как из-за туч начинает выглядывать солнце. Первые лучи заиграли на мокром асфальте, на листьях каштанов, на лужах, в которых отражалось очищающееся небо. Гроза ушла так же быстро, как и пришла. — Ладно, — сказал Сынмин, отталкиваясь от колонны. — Идём. У меня ещё монтаж проекта для курсовой. А ты, наверное, к коту. — К коту, — кивнул Минхо. Они вышли из-под арки и направились к воротам кампуса. Солнце светило ярко, и мокрый асфальт блестел, как зеркало. У ворот они остановились. — До съёмок два дня, — сказал Сынмин. — Два дня. — Ты готов? — Да, — Минхо посмотрел на небо. — Кажется, готов. — Не «кажется». Ты готов. Я это знаю. — Сынмин легонько хлопнул его по плечу и пошёл к парковке. — Увидимся в понедельник. — Увидимся. Минхо проводил его взглядом и медленно пошёл домой. В голове всё ещё звучали слова Сынмина: «Если она не выберет меня — я не буду мешать». Он не знал, что чувствует по этому поводу. Не знал, что чувствует вообще. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось с места. Дома его ждал кот. Минт сидел на подоконнике и смотрел на улицу, где только что отгремела гроза. Минхо подошёл, погладил его и сказал: — Скоро всё начнётся. И я, кажется, боюсь. Кот замурчал. — Но, знаешь... уже не так сильно, как раньше. Минт лениво моргнул, и Минхо вдруг улыбнулся. Сам не заметил как. Просто стоял у окна, гладил кота и улыбался. Гроза прошла. Небо очистилось. Впереди были съёмки. Впереди было лето. Впереди было что-то, чего он ещё не понимал, но уже ждал. За день до начала съёмок Минхо пришёл в малую сцену на полчаса раньше назначенного времени. Он не планировал этого — просто вышел из дома по привычке, а потом решил не ждать на улице. В конце концов, в зале было тихо, прохладно и можно было ещё раз проверить репетиционные заметки перед завтрашним днём. Он толкнул дверь и вошёл. В зале горел только один софит — тот самый, который обычно освещал центр сцены. А на краю этой сцены, свесив ноги и глядя в телефон, сидел Хёнджин. — О! — Хёнджин поднял голову и расплылся в улыбке. — Ты рано! — Ты тоже, — Минхо подошёл ближе. — Я думал, ты всегда опаздываешь. — Я опаздываю, когда просыпаю. А когда не сплю — прихожу раньше всех. Логика. — Сомнительная. — Но рабочая. Хёнджин легко спрыгнул со сцены. Сегодня он был одет в тёмно-синие свободные джинсы и светлое поло с рукавами, которые он аккуратно закатал до локтей. Выглядел свежо, по-весеннему, и даже без своей обычной кофейной подпитки казался бодрым. Минхо — в серой толстовке с выцветшим принтом морковки на спине, старая, ещё с первого курса, но выбросить рука не поднималась, и чёрных джинсах — на его фоне смотрелся почти мрачно. — У нас есть полчаса, — сказал Минхо, ставя рюкзак на стул. — Хочешь кофе? — Спрашиваешь! — Хёнджин тут же оживился. — В университетском буфете? — Нет, в той кофейне за углом. Где Сынмин обычно чай покупает. — О, я знаю! Там очень вкусные круассаны! — Хёнджин схватил свою ветровку со спинки кресла и накинул её одним движением. — Идём! Они вышли из зала. Коридоры актёрского крыла были ещё полупустыми — воскресенье, большинство студентов отсыпались после недели учёбы. Минхо и Хёнджин прошли через холл, мимо гардероба и вышли на улицу. Майское солнце уже припекало, несмотря на утро. Небо было чистым, голубым, без единого облака. Идеальная погода для завтрашних съёмок на натуре. Минхо подумал об этом мельком, а потом переключился на Хёнджина, который снова что-то рассказывал — на этот раз про свой последний этюд по сценической речи. — ...и представляешь, я забыл текст! Прямо посреди монолога! — он всплеснул руками. — Я! Который учил его две недели! — И что ты сделал? — Импровизировал. Сказал что-то про ветер и облака. Преподаватель сказал, что это было гениально. Я не стал признаваться, что это не специально. — То есть ты обманул преподавателя. — Я не обманул! Я... тактично умолчал. — Тактично умолчал, — повторил Минхо и фыркнул. — Хорошая формулировка. — Я её у Сынмина позаимствовал. Он мастер таких формулировок. Они перешли дорогу и свернули в переулок, где пряталась та самая кофейня. Витрина светилась тёплым светом, на подоконниках зеленели растения. Минхо уже привычно толкнул дверь — и замер на пороге. За столиком у окна сидели двое. Сынмин — в белой футболке, поверх которой была накинута светло-серая клетчатая рубашка, и светло-голубых джинсах. И Арин — в идентичной белой футболке, только её рубашка была в бордовую клетку. Её волнистые волосы, сегодня не выпрямленные, а оставленные в естественном состоянии, были собраны в низкий, чуть небрежный хвост. На пальцах поблёскивали привычные серебряные кольца, а на шее, в ямочке между ключицами, висел кулон в виде полумесяца. Они сидели друг напротив друга, каждый со своей чашкой, и о чём-то тихо разговаривали. Увидев Минхо и Хёнджина, оба подняли головы. — О! — Хёнджин просиял и шагнул вперёд. — Вот вы где! А мы как раз за кофе! — Доброе утро, — сказала Арин, чуть улыбнувшись. — Доброе, — кивнул Сынмин. Хёнджин подошёл ближе, оглядел их обоих и вдруг замер. Потом медленно, очень выразительно перевёл взгляд с рубашки Сынмина на рубашку Арин, потом обратно. — Подождите, — сказал он, и в голосе его зазвенели нотки плохо скрываемого веселья. — Вы что, специально? — Что специально? — не поняла Арин. — Оделись. Вы выглядите как... как дуэт. Как группа. Как... — Как пара? — спокойно подсказал Сынмин. — Я этого не говорил! — Хёнджин поднял руки. — Но теперь, когда ты сказал... — Мы не сговаривались, — Арин опустила глаза к своей чашке, но было заметно, что она сдерживает улыбку. — Просто совпадение. — Совпадение? — Хёнджин прищурился. — Вы оба в белых футболках, в клетчатых рубашках и джинсах. Это не совпадение, это карма. — У меня рубашка серая, а у неё бордовая, — заметил Сынмин. — Это разные цвета. — Это одна модель! Я вам не верю. — Не веришь — не надо, — Сынмин сделал глоток чая. — Но это правда. Минхо всё это время стоял чуть позади, наблюдая за сценой. Он заметил и клетчатые рубашки, и то, как Арин машинально коснулась кулона, когда засмеялась, и то, как Сынмин чуть подвинул свою чашку, чтобы освободить ей место для телефона, который она положила на стол. Они действительно выглядели... гармонично. Как два человека, которым комфортно вместе. И от этой мысли у Минхо что-то дрогнуло внутри. — Ладно, — сказал он, проходя к стойке. — Если вы уже здесь, давайте возьмём кофе и пойдём. У нас сбор через двадцать минут. — Я закажу! — Хёнджин тут же присоединился к нему. — Мне латте с карамелью, Минхо — американо, Сынмин — свой вечный зелёный чай, а Арин... — Какао с корицей, — подсказала Арин. — Ты теперь всегда его пьёшь? — удивился Хёнджин. — Сынмин приучил, — она пожала плечами. Хёнджин бросил на Минхо короткий взгляд — тот самый, многозначительный, который говорил «ты это слышал?» без слов. Минхо сделал вид, что увлечён изучением меню. Но он слышал. И заметил. И запомнил. Через несколько минут они вчетвером вышли из кофейни. Солнце поднялось выше, воздух прогрелся. До начала сбора оставалось пятнадцать минут. Они шли по аллее — Хёнджин что-то рассказывал, Арин смеялась, Сынмин комментировал, Минхо молчал. Но впервые за долгое время его молчание не было холодным. Оно было задумчивым. Почти спокойным. Почти... принимающим. Назад в малую сцену они вернулись за десять минут до назначенного времени общего сбора. Хёнджин, размахивая своим стаканом с карамельным латте, оживлённо доказывал Сынмину, что «совпадений не бывает», а тот с невозмутимым видом парировал, что «совпадения — это просто статистическая вероятность, принявшая конкретную форму». Арин шла чуть позади, пряча улыбку за стаканом какао, и время от времени ловила на себе короткие взгляды Минхо. Взгляды были другие — не холодные, не оценивающие, а скорее... изучающие. Как будто он пытался что-то понять про неё. Что-то, чего раньше не замечал. В зале уже собрались остальные члены съёмочной группы. Чон, оператор, сидел в первом ряду и проверял оборудование — камеру, объективы, карты памяти. Художница по костюмам, девушка с четвёртого курса, которую все звали просто Юн, раскладывала на сцене пробные варианты платьев для главной героини: лёгкое, почти невесомое — для сцены в поле, и тёмное, более строгое — для финала. Звукорежиссёр, молодой парень в наушниках на шее, что-то настраивал у микшерного пульта. Ещё несколько человек — ассистенты, осветители, — сидели на задних рядах. Когда Минхо, Сынмин, Хёнджин и Арин вошли, Чон поднял голову и махнул рукой. — О, вот и режиссёрская группа. Мы уже начали проверку. Камера готова, свет на натуре проверили вчера — всё работает. — Хорошо, — Минхо поставил кофе на край сцены и взял у Сынмина распечатку графика. — Тогда начнём. Общий сбор. Все подтянулись ближе. Арин села на край сцены, Хёнджин устроился рядом, Сынмин остался стоять с ноутбуком. Минхо встал перед ними — в своей серой толстовке с морковкой и с графиком в руке. — Итак, — начал он. — Завтра — первый съёмочный день. Натура. Поле за городом. Выезд в пять утра, чтобы успеть к рассвету. Снимаем первые три сцены: «Поле и одуванчик», «Девушка у горизонта» и переход к реке. Вопросы по графику? — Во сколько заканчиваем? — спросила Юн. — По плану — к полудню. Если свет ляжет хорошо, может, раньше. Если нет — задержимся. — Я подготовила два платья, — Юн показала на разложенные наряды. — Для поля — вот это. Лёгкое, будет развеваться на ветру. Для финала — тёмное, более строгое. Арин, тебе нужно будет примерить оба до завтра. — Я останусь после сбора, — кивнула Арин. — Отлично, — Минхо перелистнул страницу. — Звук? — Ветер может быть проблемой на натуре, — отозвался звукорежиссёр. — Если будет сильный — понадобится дополнительная ветрозащита для микрофонов. — У меня есть, — сказал Чон, поднимая руку. — Захвачу завтра. — Добро, — Минхо сделал пометку. — Дальше. Вторая сцена — река. Снимаем на закате, ориентировочно с шести до восьми вечера. Нужен золотой свет. Если небо будет ясным — успеем. Если облака — будем работать с тем, что есть. — На закате у реки комары, — заметил Хёнджин. — Я серьёзно! В прошлом году мы с ребятами ездили за город, и нас сожрали. — Возьмём спрей, — пообещал Сынмин, не поднимая глаз от ноутбука. — Ты обещаешь, а потом забываешь. — Я ничего не забываю. — Ты забыл мой день рождения в прошлом году. — Я не забыл. Я поздравил тебя на день позже специально, чтобы ты не зазнавался. По залу прокатился смех. Арин, сидевшая на сцене, тихо рассмеялась и покачала головой. Минхо заметил это — как она смеётся, как поправляет выбившуюся из хвоста прядь, — и на секунду сбился. Потом откашлялся и продолжил: — Третья сцена — интерьер. Пустая квартира. Снимаем в павильоне, на следующей неделе. Реквизит? — Почти готов, — отозвался ассистент с заднего ряда. — Белая кофта, о которой вы говорили, — нашли. И подоконник нужного оттенка тоже. — Хорошо. Тогда, если вопросов больше нет... — У меня есть, — вдруг подал голос Хёнджин. Все повернулись к нему. Он сидел с абсолютно серьёзным лицом — настолько серьёзным, что это сразу вызвало подозрения. — Хёнджин, — осторожно сказал Сынмин. — Что? — Я просто хотел сказать, что завтра — важный день. И я хочу, чтобы вы все знали: я в вас верю. В каждого. В Минхо, который написал этот сценарий и не бросил его, даже когда было трудно. В Сынмина, который держит всё в порядке и не даёт нам развалиться. В Арин, которая... — он повернулся к ней и мягко улыбнулся. — Которая пришла и показала всем, как нужно играть без слов. И во всех остальных, кто работает над этим проектом. Спасибо вам. В зале стало тихо. Даже Чон, который обычно не отвлекался от камеры, поднял голову. Арин, не ожидавшая такого, опустила глаза и чуть покраснела. — Хёнджин, — сказал Сынмин после паузы, — ты что, репетировал эту речь? — Может быть, — он снова расплылся в улыбке, на этот раз уже обычной, не серьёзной. — Но каждое слово — правда. — Ладно, — Минхо закрыл папку с графиком. — Тогда до завтра. Сбор в пять утра у главных ворот. Не опаздывать. — Кто бы говорил, — хмыкнул Сынмин. — Я не опаздываю. — Ты опоздал сегодня на десять минут. — Это Хёнджин виноват. — Эй! — возмутился Хёнджин. Смех снова прокатился по залу. Народ начал расходиться: Чон собирал камеру, Юн просила Арин задержаться для примерки, звукорежиссёр что-то обсуждал с ассистентом. Минхо стоял у сцены и смотрел, как Арин подходит к костюмам и осторожно касается ткани лёгкого платья. — Красивое, — сказала она. — Оно будет развеваться на ветру, — пояснила Юн. — Я специально выбрала такую ткань. — Как раз для рассвета. Минхо подошёл ближе. — Ты готова к завтрашнему дню? — спросил он. — Да, — она повернулась к нему. — Немного волнуюсь, но это хорошее волнение. — Это нормально. — Вы тоже волнуетесь? Минхо помолчал. — Да, — признался он. Арин улыбнулась — не широко, а так, уголками губ, но в этой улыбке было что-то, от чего у Минхо внутри разлилось тепло. — Тогда мы оба волнуемся, — сказала она. — Значит, всё будет хорошо. — Почему ты так думаешь? — Потому что когда волнуешься — значит, тебе не всё равно. А когда не всё равно — получается настоящее. Минхо кивнул. Он не нашёл слов для ответа — да они и не были нужны. — Завтра в пять, — сказал он наконец. — Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Знаю. Он отошёл к выходу, взял рюкзак и вышел из зала. Завтра начинались съёмки. И он был готов. Почти.

Арин вышла из импровизированной примерочной — небольшого закутка за сценой, отгороженного старой ширмой, — и неловко одёрнула край платья. Оно было белым, простым, без единого шва на виду. Лёгкая ткань струилась вниз, собираясь мягкими складками у щиколоток, а тонкие бретели едва держались на плечах. Никаких украшений, никаких деталей — только чистота линий и фактура, которая, как обещала Юн, будет красиво играть на утреннем ветру. — Вот, — сказала Юн, выходя следом и поправляя складку на талии. — Кажется, хорошо село. Повернись. Арин послушно повернулась. Платье действительно сидело идеально — и Юн, прищурившись, довольно кивнула. — Да, отлично. Я боялась, что в груди будет узко, но нет. Ткань тянется. Арин хотела что-то ответить, но краем глаза заметила движение в зале. Она подняла голову и увидела Сынмина — он сидел в первом ряду, там же, где и во время сбора, и что-то листал в телефоне. Услышав шорох ткани, он поднял глаза. Она замерла. Ей вдруг стало неловко — как будто она стояла на сцене перед зрителем. Но Сынмин смотрел без прищура, без оценки. Просто смотрел. — Красиво, — сказал он. — Тебе идёт белый. — Спасибо, — она чуть улыбнулась и, поправив бретель, спустилась со сцены. — Я думала, ты уже ушёл. — Решил подождать тебя, — он убрал телефон в карман. — К тому же мне нужно было посмотреть, подходят ли платья. Визуальная часть — это не только Минхо. Я тоже должен понимать, как это будет выглядеть в кадре. — И как? — она остановилась перед ним, давая рассмотреть. — Хорошо, — он обвёл её взглядом — внимательным, но не пристальным. — Только волосы нужно распустить. Завтра не выпрямляй их. — Не выпрямлять? — Нет. Максимум естественности. Пусть будут как есть — волнистые, живые. Ветер будет с ними играть, это добавит кадру движения. Юн, стоявшая рядом, одобрительно кивнула. — У Сынмина хороший вкус, — заметила она. — Я хотела то же самое предложить. А макияж — не надо, на площадке сделаем. Там будет визажист, он нанесёт лёгкий тон и всё. — Хорошо, — кивнула Арин. — Тогда я сейчас переоденусь и примерю второе. Второе платье оказалось совсем другим. Тёмное, глубокого графитового оттенка, с чёткими линиями плеч и прямым силуэтом. Никакой воздушности — только строгость, тяжесть, почти траур. Арин вышла в нём, и Юн снова поправила складки. Сынмин отложил телефон. — Здесь — наоборот, — сказал он. — Волосы лучше выпрямить. И собрать — низкий пучок или тугой хвост. Чтобы подчеркнуть разницу между сценами. В поле она свободная. Здесь — закрытая. — Хорошая идея, — Юн записала что-то в блокнот. — Тогда я подготовлю аксессуары для второго образа. У меня есть минималистичные серьги, они подойдут. Арин кивнула и ушла за ширму переодеваться. Когда она вышла — уже в своей бордовой рубашке и джинсах, с растрёпанным хвостом и слегка уставшим видом, — Юн снимала мерки с платьев, что-то бормоча себе под нос. Сынмин стоял в стороне и разговаривал по телефону — видимо, с кем-то из съёмочной группы. Юн вдруг подняла голову и, понизив голос, спросила: — Слушай, можно личный вопрос? — Да, конечно, — Арин удивилась, но кивнула. — Вы с Сынмином... как давно встречаетесь? Арин моргнула. — Мы не встречаемся, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без смущения, просто констатация факта. — Мы друзья. Хорошие друзья. Юн на секунду замерла, а потом прижала блокнот к груди. — Ой. Прости. Мне показалось... вы сегодня так похоже одеты, и он тебя ждал, и смотрел так... прости, правда. Я не должна была. — Ничего страшного, — Арин улыбнулась. — Мы действительно много времени проводим вместе из-за проекта. И сегодня случайно похоже оделись. Но мы не пара. — Поняла. Извини ещё раз. Просто у вас такая... химия, что ли. Я подумала — ну точно вместе. — Мы просто друзья, — повторила Арин. — Но спасибо, наверное. Юн рассмеялась — легко, без неловкости, — и вернулась к платьям. Арин закинула сумку на плечо и подошла к Сынмину, который как раз закончил разговор и убирал телефон в карман. — Всё? — Всё, — кивнула она. — Платья подходят. Завтра буду в белом. — И с распущенными волосами. — И с распущенными волосами, — подтвердила она. — Спасибо, что подождал. — Не за что, — он взял со спинки кресла свою ветровку. — Идём? Я подвезу. — Опять? — Опять. Мне всё равно по пути. — Тебе всегда по пути. — Удобное совпадение, — он чуть усмехнулся. Они вышли из зала вместе. За спиной у них Юн, укладывая платья в чехлы, тихо пробормотала себе под нос: «Химия у них, конечно, будь здоров». Но Арин этого уже не слышала. Они вышли из актёрского корпуса в золотистый предвечерний свет. Солнце клонилось к закату, но воздух всё ещё был тёплым — почти по-летнему ласковым. Арин сняла бомбер и перекинула его через руку, подставив лицо солнечным лучам. — Май, — сказала она. — Наконец-то. — Ты любишь май? — Люблю. В нём всё уже зелёное, но ещё не жарко. И дни длинные. — Дни длинные, — повторил Сынмин, открывая перед ней дверь машины. — Это хорошо для съёмок. — Ты всегда думаешь о съёмках? — Нет. Иногда я думаю о чае. Она рассмеялась и села в машину. Дверь закрылась с мягким щелчком. Сынмин обошёл капот, сел за руль и опустил оба передних стекла — в салон тут же ворвался тёплый ветер, пахнущий нагретым асфальтом и цветущими каштанами. — Так лучше, — сказал он, заводя мотор. — Не люблю кондиционер. — Я тоже. От него голова болит. — Значит, у нас ещё одно совпадение. Машина выехала с парковки и мягко покатила по улицам. Арин, опершись локтем о дверь, смотрела на проплывающий мимо город. Вечерний свет заливал витрины, фонари уже начинали зажигаться. Ветер трепал её выбившиеся из хвоста пряди. В салоне тихо играло радио — что-то инструментальное, ненавязчивое. Разговор тёк легко, без направления. Они говорили о музыке — выяснилось, что оба любят джаз, но разный: Сынмин предпочитал классику, Майлза Дэвиса и Чета Бейкера, а Арин — что-то более современное, вроде Laufey. Говорили о книгах — Сынмин признался, что в детстве зачитывался детективами, а Арин рассказала, что её бабушка держала маленький книжный магазинчик, и первые свои книги она прочитала там, сидя на полу между стеллажами. Говорили о еде — Сынмин не любил острое, Арин, наоборот, могла есть кимчи с чем угодно и в любых количествах. — Спроси что-нибудь ещё, — сказал он в какой-то момент. — Что? — Ты задаёшь вопросы, я отвечаю. Мне нравится. — Тогда... — она задумалась. — Как давно ты получил права? Сынмин чуть усмехнулся. — Это отдельная история. Мы поспорили. — Кто «мы»? — Я, Минхо, Хёнджин и Чанбин. Ещё на втором курсе. Идея была такая: кто первый сдаст на права — получает сто тысяч вон. С каждого. Общий банк — четыреста тысяч. Хёнджин это предложил. — И кто выиграл? — По итогу сдали все, кроме Хёнджина. — Сынмин вывернул руль, сворачивая на более тихую улицу. — Минхо сдал первым, я — вторым, Чанбин — третьим. Хёнджин не сдал до сих пор. — Почему? — Говорит, что инструктор его невзлюбил. Но на самом деле он просто не может сосредоточиться — то зеркало не так настроит, то на встречную полосу заедет, то на знак не посмотрит. — Бедный Хёнджин, — Арин улыбнулась. — А деньги? — Я их так и не получил. Хёнджин сказал, что поскольку он организатор, то в случае проигрыша имеет право на амнистию. Мы посмеялись и забыли. — А машину кто купил? — Я и Чанбин. Минхо говорит, что ему не нужна — он везде пешком. Хёнджин — что ему не нужна, потому что он всё равно не сдал на права. Так что теперь мы с Чанбином — официальные водители компании. Арин покачала головой, всё ещё улыбаясь. — У вас очень... живая компания. — Это мягко сказано. Мы — хаос, просто хорошо организованный. — Звучит как название группы. — Возможно, когда-нибудь. Когда мы закончим диплом и нам будет нечего делать. Арин замолчала, глядя на дорогу. За окном проплывали дома — всё более редкие, с просветами зелени между ними. Она вдруг сказала: — Я бы тоже хотела научиться водить. Но времени пока нет. Сынмин бросил на неё короткий взгляд. — Хочешь прямо сейчас? — Что? — она повернулась к нему. — Научиться водить. Прямо сейчас. — Сейчас? Но мы же... — У нас есть время. Закат только начинается. И я знаю одно место — почти за городом, чистая дорога, ни машин, ни людей. Самое то для новичков. — Сынмин, я не... — Ты говорила, что хочешь научиться. Я говорю — давай попробуем. Чего бояться? — Я не боюсь, — она чуть нахмурилась. — Просто это неожиданно. — Всё хорошее случается неожиданно, — он пожал плечами. — Так что? Поворачиваем? Арин посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, но в уголках его губ пряталась та самая полуулыбка, которая появлялась у него всегда, когда он задумывал что-то интересное. — Ты не слушаешь отказы, да? — спросила она. — Нет. — Ладно, — она выдохнула и вдруг улыбнулась — широко, открыто. — Давай попробуем. — Отлично, — он крутанул руль, и машина свернула на дорогу, ведущую прочь от города. — Тогда поехали. Ветер в открытых окнах стал прохладнее — они выезжали на окраину. Дома сменились редкими деревьями, деревья — полем. Солнце висело низко над горизонтом, заливая всё золотом. Арин, сама того не замечая, начала нервно крутить одно из колец на пальце, но на лице её всё ещё была улыбка. Сынмин свернул на грунтовую дорогу, которая вела к заброшенному карьеру — месту, о котором знали только местные. Здесь действительно было пусто: ни машин, ни людей, ни светофоров. Только уходящее вдаль поле, редкие сосны у горизонта и бесконечное небо над головой. Он остановил машину, заглушил мотор и повернулся к Арин. — Ну что. Готова? Арин посмотрела на пустую дорогу, потом на него. В груди у неё смешались любопытство и лёгкое волнение. — Ты правда хочешь, чтобы я села за руль твоей машины? — Правда, — он отстегнул ремень и открыл дверь. — Давай меняться. И не бойся, я буду рядом. Они вышли из машины. Воздух здесь был другим — чище, прохладнее, пахнущий травой и прогретой за день землёй. Арин обошла капот и остановилась у водительской двери, не решаясь её открыть. — Сынмин. — Да? — Честно: ты не боишься, что я что-нибудь сломаю? — Нет. Во-первых, у тебя хорошая координация. Во-вторых, ты собранная. В-третьих, — он на секунду замолчал, глядя на неё, — я тебе доверяю. Она выдохнула и села за руль. Водительское кресло всё ещё хранило его тепло. Сынмин устроился на пассажирском, закрыл дверь, пристегнулся и, заметив её взгляд, пояснил: — На всякий случай. — Ты сказал, что доверяешь. — Доверяю. Но ремень — это привычка. Не отвлекайся. Арин положила руки на руль и осмотрелась. Приборная панель, рычаг передач, зеркала. Она провела пальцами по оплётке руля, словно знакомясь с ним. — Итак, — начал Сынмин. — Что ты уже знаешь? — Базу знаю, — она поправила зеркало заднего вида. — Джисон давал мне рулить пару раз. Но у него автомат, поэтому с механической коробкой я не работала. Сынмин чуть приподнял бровь. — Хан Джисон давал тебе свою машину? — Да. На парковке у торгового центра. Мы просто ездили туда-сюда. Ничего особенного, — она повернулась к нему, и в глазах её мелькнула лёгкая гордость. — Я не заглохла ни разу. — Это впечатляет. Но автомат — это автомат. С механикой сложнее. Ничего, я помогу, — он кивнул на рычаг. — Видишь передачи? Сейчас стоит нейтраль. — Да, я знаю, — она указала на педали. — Сцепление, тормоз, газ. — Правильно. Запоминай порядок: выжимаешь сцепление до конца, включаешь первую передачу, — он показал на схеме на рычаге, — и начинаешь плавно отпускать сцепление, одновременно чуть добавляя газ. Главное — не бросай сцепление резко. Заглохнешь. — Поняла. — Тогда заводи. Она повернула ключ зажигания — мотор ожил, тихо заурчал. Арин выдохнула. Положила левую ногу на педаль сцепления, правую — на тормоз. Включила первую передачу. Сынмин наблюдал: как она хмурится, как прикусывает губу, как поправляет зеркало ещё раз. — Готова? — Да. — Тогда — плавно... Она начала отпускать сцепление. Машина дёрнулась и заглохла. — Вот, — сказала она с досадой. — Я же говорила. — Это нормально, — Сынмин даже не улыбнулся. — У всех так в первый раз. Давай ещё раз. Заводи. Она снова завела мотор. На этот раз он положил свою руку поверх её — на рычаг переключения передач. Ладонь у него была тёплая и сухая. Арин вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. — Чувствуешь? — спросил он. — Вот здесь — нейтраль. А здесь — первая. Когда будешь отпускать сцепление, делай это очень медленно. Как будто нажимаешь на кнопку, которая должна сработать через минуту. — Медленно, — повторила она. — Да. И добавь немного газа. Совсем чуть-чуть. Как будто гладишь педаль, а не давишь. Она кивнула, и он убрал свою руку. Она выжала сцепление, включила первую, начала отпускать — и одновременно, очень осторожно, нажала на газ. Машина плавно тронулась с места. — Получилось! — выдохнула она. — Получилось, — подтвердил он. — Теперь держи обороты и медленно разгоняйся. Она поехала. Сначала неуверенно, потом — чуть быстрее. Дорога была ровной, пустой — идеальное место для новичка. Ветер из открытых окон трепал её хвост. Сынмин сидел рядом, спокойно глядя на дорогу, и иногда поправлял: — Чуть больше газа, когда переключаешься. Нет, не смотри на рычаг — только на дорогу. Рука сама запомнит. — У меня рука не запоминает. — Запомнит. Просто дай ей время. Она переключилась на вторую передачу — на этот раз плавно, без рывка. Машина ускорилась. Арин почувствовала, как напряжение в плечах понемногу отпускает. — У тебя хорошо получается, — заметил он. — Я просто внимательно слушала. — Это заметно. Она поехала дальше. Дорога уходила вперёд, окружённая полем, и закатное солнце заливало всё оранжевым. На третьей передаче она уже чувствовала себя почти уверенно — по крайней мере, достаточно, чтобы оторвать взгляд от дороги на секунду и бросить быстрый взгляд на Сынмина. — Ты спокоен, — сказала она. — Как будто каждый день учишь кого-то водить. — Нет, только тебя. — Почему? — Потому что ты попросила. Вернее, сказала, что хочешь научиться. Я предложил. — А если бы я не согласилась? — Тогда бы мы просто поехали домой. Она улыбнулась и снова переключила передачу — на этот раз на четвёртую. Машина шла ровно, мягко. И вдруг — на пустой дороге, где не было ни единого препятствия, — она почувствовала, как его рука легла поверх её на руль. — Чуть левее, — сказал он тихо. — Ты немного уходишь к обочине. — А, — она выдохнула и поправила траекторию. — Спасибо. Он убрал руку не сразу. На секунду задержал — ровно настолько, чтобы Арин почувствовала тепло его пальцев поверх своих. Потом отдёрнул, так же спокойно, как и положил. — Тормози, — сказал он. — Впереди поворот, а ты ещё не умеешь поворачивать на скорости. Давай я покажу. Она послушно затормозила и остановила машину. Заглушила мотор. В тишине стало слышно, как стрекочут кузнечики в поле и как ветер шумит в кронах сосен. — Ну что, — сказал он, — как ощущения? — Как будто я могу всё, — она рассмеялась и откинулась на спинку кресла. — Это было здорово. Спасибо. — Не за что. Ты действительно способная. Ещё пара уроков — и сможешь сдавать на права. — Ты предлагаешь ещё уроки? — Конечно, — он повернулся к ней. — Если захочешь. Она посмотрела на него — на его спокойное лицо, на растрёпанные ветром волосы, на то, как закатный свет золотил его глаза. И вдруг поняла: он действительно хотел её научить. Не ради чего-то — просто потому, что она сказала «я бы хотела». Просто потому, что ему было не всё равно. — Захочу, — сказала она. — Обязательно. — Тогда договорились. Они поменялись местами, и Сынмин сел за руль. Завёл мотор. Но прежде чем тронуться, он ещё раз посмотрел на неё и сказал: — У тебя очень мягкая рука. Когда ты вела, я заметил. Она не нашлась что ответить. Просто опустила глаза и улыбнулась. Они поехали обратно, и закат догорал за их спинами. В салоне пахло полем, майским вечером и чем-то ещё — чем-то, чего Арин не могла назвать, но что чувствовала очень отчётливо. Тем, что бывает между людьми, когда они понимают друг друга без слов. Обратно они ехали молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполненным — как будто слова, сказанные за последний час, всё ещё звучали в воздухе, и им нужно было время, чтобы осесть. Сынмин вёл машину всё так же спокойно, одной рукой держа руль, вторая лежала на рычаге передач. Ветер из открытых окон стал прохладнее, но всё ещё был приятным — майский вечер только начинал остывать после жаркого дня. Арин сидела, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на проплывающие за окном поля. В голове крутились обрывки последнего часа: как она впервые повернула ключ зажигания, как машина дёрнулась и заглохла, как Сынмин положил свою руку поверх её, показывая передачи. И тот момент — на пустой дороге, когда их пальцы встретились на руле. Она до сих пор чувствовала это прикосновение — тёплое, спокойное, уверенное. Как будто он не просто помогал ей вести машину. Как будто говорил: «Я здесь». Она украдкой бросила взгляд на его профиль. Прямой нос, чёткая линия челюсти, волосы, которые ветер растрепал сильнее обычного — и он не поправлял их, не обращал внимания. Сынмин вообще редко обращал внимание на такие вещи. Он был из тех людей, которым всё равно, как они выглядят, — и именно поэтому выглядел хорошо. — О чём думаешь? — спросил он, не поворачивая головы. — О том, что ты очень странный, — ответила она, и в голосе её не было ни капли осуждения. — Странный? — он чуть усмехнулся. — Обычно мне говорят «холодный», «серьёзный», «пугающе организованный». Но «странный» — это новое. — Ты и это всё тоже. Но ещё странный. Отвёз меня за город учиться водить, хотя мы даже не договаривались. Потратил час своего времени. И сделал это так, будто это самая естественная вещь в мире. — Так и есть, — он пожал плечами. — Ты сказала, что хочешь научиться. Я предложил. Ничего странного. — Большинство людей на твоём месте просто сказали бы: «О, это здорово, когда-нибудь обязательно научись». Но ты не сказал. Ты просто взял и сделал. — Я не большинство людей. — Я заметила. Он бросил на неё короткий взгляд — не дольше секунды, но она успела заметить в нём что-то мягкое. Что-то, что не вязалось с образом «холодного и серьёзного» Ким Сынмина. — Знаешь, — сказал он, снова глядя на дорогу, — я не делаю ничего просто так. Если я что-то предлагаю — значит, мне это важно. Ты важна. Арин замерла. Слова повисли в воздухе — простые, прямые, без прикрас. «Ты важна». Не «проект важен», не «диплом важен», не «было бы неплохо помочь». А именно так — «ты важна». Она почувствовала, как щёки теплеют, и отвела взгляд к окну, надеясь, что в сгущающихся сумерках он не заметит румянца. — Спасибо, — тихо сказала она. — Ты... вы... тоже важны. Для меня. — «Ты», — поправил он. — Ты, — повторила она и улыбнулась. Они въехали в город, когда сумерки уже сменились ранним вечером. Фонари горели вовсю, витрины магазинов светились, улицы наполнились людьми, которые вышли на вечернюю прогулку. Сынмин сбавил скорость, и они медленно покатили по знакомым улицам. Арин вдруг поняла, что не хочет, чтобы поездка заканчивалась. Что хочет ещё немного посидеть в этой машине, слушая тихую музыку из радио, чувствуя ветер из окна и его присутствие рядом — спокойное, надёжное. — Проголодалась? — спросил он неожиданно. — Немного. А что? — Там, через квартал, открылась новая закусочная. Я видел вывеску, когда ехал утром. Говорят, у них отличный токпокки. — Ты любишь токпокки? — Не особенно. Но ты, кажется, да. — Откуда ты знаешь? — она удивлённо повернулась к нему. — На прошлой неделе, после репетиции, ты говорила Хёнджину, что сто лет не ела нормального токпокки. Я сидел рядом и слышал. — Ты запомнил? — Я всё запоминаю, — он чуть улыбнулся. — Ну что? Заедем? Арин посмотрела на него и вдруг поймала себя на том, что улыбается — не вежливо, не сдержанно, а по-настоящему. Открыто. — Заедем, — сказала она. — Но только если ты тоже будешь есть. — Договорились. Но предупреждаю: я ем медленно. — Я тоже. Значит, отлично. Закусочная оказалась маленькой, но уютной — с деревянными столиками, бумажными фонариками под потолком и неизменным телевизором в углу, который показывал какой-то старый фильм без звука. Они заняли столик у окна, заказали токпокки, кимпаб и два чая. Сынмин, верный себе, выбрал зелёный с жасмином, Арин — чёрный с лимоном. Она оглядела зал — немного посетителей: парочка у стойки, компания студентов в углу, мужчина с газетой. Пахло острым соусом, кунжутным маслом и чем-то сладким. — Здесь мило, — сказала она. — Я рад, что тебе нравится. — Ты специально искал место с токпокки? — Нет. Просто заметил вывеску утром. А когда ты сказала, что проголодалась, — вспомнил. Это не было запланировано, если ты об этом. — Я не об этом, — она покачала головой. — Просто... мне кажется, что с тобой всё всегда складывается само собой. Легко. Без усилий. — Это не так, — он отпил чай. — Но с тобой действительно легко. Ты не создаёшь проблем. Ты их решаешь. — Я? — она удивилась. — Мне казалось, я наоборот... — Ты — наоборот? — он приподнял бровь. — Ну... я неуклюжая. Вечно всё забываю, путаю, опаздываю. — Ты не путаешь. Ты человечная. Это разные вещи. Принесли токпокки — дымящийся, в густом красном соусе. Арин взяла палочки и осторожно попробовала. Прикрыла глаза от удовольствия. — Вкусно? — Очень, — она закивала. — Остро, но не слишком. В самый раз. Попробуй. Он взял палочки, отломил кусочек и отправил в рот. Прожевал. Кивнул. — Хорошо. Правда хорошо. — Ты удивлён? — Немного. Я ожидал, что будет хуже. — Ты всегда ожидаешь худшего? — Нет. Но я стараюсь быть реалистом. — Реалист, который верит в лучшее — это optimist в отрицании. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты иногда говоришь вещи, которые звучат как цитаты из книг. — Это комплимент? — Да. Она улыбнулась и снова взялась за палочки. Они ели молча, иногда обмениваясь короткими фразами: «Передай салфетку», «Попробуй кимпаб, он с тунцом», «У тебя соус на подбородке». Когда она сказала это последнее, Сынмин не стал искать салфетку. Он просто потянулся через стол и стёр каплю соуса с её подбородка большим пальцем. Одно движение — быстрое, точное, почти машинальное. Арин замерла. Он убрал руку так же спокойно, как и протянул. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. За окном окончательно стемнело. Они вышли из закусочной и направились к машине. Воздух был свежим, чуть прохладным, пахло близкой ночью и где-то — цветущей сиренью. Арин глубоко вдохнула и вдруг остановилась. — Сынмин. — Да? — Спасибо тебе. За сегодня. За всё. — Не надо благодарить. — Надо. Ты сделал этот день... особенным. Он стоял напротив неё, держа руки в карманах ветровки, и смотрел — не сверху вниз, а прямо, глаза в глаза. И в его взгляде было что-то очень тёплое. Что-то, что бывает, когда человек решается сказать правду, но ещё не готов. Пока не готов. — Ты тоже сделала этот день особенным, — ответил он тихо. Они постояли так ещё несколько секунд. Потом он открыл перед ней дверь машины, и она села. Он сел за руль. Завёл мотор. И они поехали к её дому — по ночным улицам, под светом фонарей, каждый думая о своём. Но мысли эти — Арин чувствовала — текли в одном направлении. Как две реки, которые ещё не слились, но уже текут к одному морю.